Главы из романа-дневника Год жизни

 Караси

Эта история с рыбалкой не придумана, а происходила давным-давно, на БАМе, где я работал тогда на сейсмостанции.

 
  "Займитесь ужением, вступайте в "великое племя рыболовов", как шутливо называл рыболовов
Гайдар, и вы сразу почувствуете, как окрепнет и закалится ваше тело. Вы погрузитесь в светлую поэзию русской природы и жизни..."
(К. Паустовский)
 
    ...Я приехал на сейсмостанцию после короткого отпуска в начале июня и застал там много гостей из нашего института. Приехали на машине и прилетели на самолёте сотрудники и сотрудницы, на летний изыскательский полевой сезон. Сразу сделалось многолюдно, а на сейсмостанции тесно. Вокруг дома поставили палатки, в самом доме сейсмостанции поселились две пожилые сотрудницы сейсмологической экспедиции, которые к тому же, в летней кухне, готовили ужин для всей команды приехавших и для меня заодно...
 
  В тот день были жареные караси в сметане, которых за день до того наловили сетями на Белых Озёрах, километрах в сорока от посёлка. Караси были очень крупные, а один и вовсе килограмма на три - четыре. Я охал и ахал, поражаясь его размерами, а Толя Копейкин, мой напарник по работе на станции, объяснил, что на этих озёрах никто и никогда не ловил рыбу сетями и только строители новой железнодорожной магистрали стали туда ездить на рыбалку. Поэтому такие крупные экземпляры и сохранились.
 
  На следующий день я пошел в поселок за продуктами и встретил по дороге Жору, своего знакомого, бывшего торгового моряка, а сейчас оператора какой-то автоматической электростанции на участке тоннельного отряда, называемого "третьим стволом".
  Тоннель копали сразу в нескольких точках, чтобы ускорить пробивку штольни, и на перевале были сделаны три "норки", в которых тоже копошились тоннельщики. Эти норки и назывались стволами.
  Услышав от меня о жареных карасях, Жора загорелся энтузиазмом, и стал уговаривать меня поехать вместе на рыбалку.
  - Сети у меня есть, - агитировал он меня. - Лодка резиновая - тоже. Мы на сутки туда смотаемся, а назавтра будем уже дома...
 
  Я не рыбак, но подумав о том, что уж очень караси, вкусны в сметане - согласился.
 
  ... Стояло начало короткого таёжного лета.
  Дни длинные, тёплые, а ночи короткие и прохладные, однако уже появились и досаждали комары, которые даже в посёлке заедали поедом и животных и людей. Женщины обязательно надевали плотные брезентовые брюки, хотя днём температура позволяла наконец, щеголять в лёгких платьях.
  Я надеялся, что мы сможем от этой напасти отбиться, потому что на озере, главным нашим занятием будет ожидание, когда в очередной раз надо проверять сети и потому, основное время можно проводить у дымного костра...
  Решили - надо ехать!
 
 
  ... Жора зашёл за мной под вечер с необыкновенно тяжёлым рюкзаком, в который загрузил надувную лодку, сети и еду - он едва нёс этот рюкзак.
  Я взял с собой еды на двоих, в основном консервы и концентраты, котелок, кружки, ложки.
  Выйдя из избушки, мы перешли мост через речку Кавокту, и взобравшись по тропике на автотрассу, стали ловить попутку...
 
  Было часов около пяти вечера, но солнце ещё стояло высоко и у нас было достаточно времени, чтобы доехать и расположиться на ночёвку ещё засветло.
  Синее небо полусферой вздымалось над скалистыми вершинами ближних гор покрытых лесом и дальше, чуть проглядывали серые острия скалистых пиков Муйского хребта, находившегося от нас на расстоянии почти ста километров. Воздух был так прохладен и чист, что видимость была удивительной...
  Через полчаса ожидания на обочине дороги, около нас тормознул ярко-жёлтый немецкий самосвал "Магирус", и мы, взобравшись в высокую кабину поехали.
 
  На БАМе с самого начала стройки был замечательный обычай, по которому водители, видя "голосующего" на дороге, обязательно останавливались и если было место, то подвозили куда надо.
  Между "стволами" тоннеля ходили фургоны-"вахтовки", установленные на базе ГАЗ - 66, оборудованные мягкими сиденьями. Они использовались как автобусы для перевозки пассажиров, в том числе попутчиков и денег за это не брали...
  Отчасти, как мне казалось, это напоминало транспорт будущего, когда всякая оплата проезда будет отменена - так мы тогда думали, вдохновлённые обещаниями "теоретиков" из ЦК КПСС... Во всяком случае на БАМе уже тогда так было!
 
  Вообще, попасть на "Стройку Века" - БАМ, было непросто, и потому, туда отбирали самых лучших, самых "комсомольцев" у которых заповеди строителя коммунизма, особенно в начале стройки, были в почёте. В другом месте я расскажу об этих интересных временах в истории Строительства, ну а пока возвратимся к рассказу о карасях...
 
  ...Водитель, не заезжая в посёлок, помчался вперёд и вперёд, переехал мост через Муякан и по правому берегу, вдоль подножия горного хребта, "полетел" на север, поднимая клубы пыли завивающиеся спиралью позади грузовика. Подвеска у немецких машин была необычайно мягкой, и мы чувствовали себя так, словно ехали в такси по асфальту.
 
  Через час, выгрузившись и попрощавшись с гостеприимным водителем, договорились о завтрашнем возвращении. (Он завтра возвращался в это же время в посёлок).
 
  Я подхватил тяжёлый Жорин рюкзак, он одел на плечи мой и мы тронулись по тропинке в сторону озера, на котором все, кто его знал, ловили карасей.
  Жора это озеро знал - он был рыбак, родился у моря и потому, рыбачил с раннего детства.
 
  ... Шли низкими, почти болотистыми местами несколько километров.
  Я притомился и вспотел, а комары атаковали нас непрерывно и настойчиво.
  Отмахиваясь сломанной берёзовой веточкой от назойливых тварей, Жора, шагая впереди, как бы между прочим пояснил мне, что самые злые комары начинаются на закате.
 
  Я промолчал, вытирая пот с лица и отдуваясь, обмахивался веточкой, осторожно ступал ногами в топкие места, боясь поскользнуться и упасть в грязную жижу вместе с тяжёлым рюкзаком.
  Вскоре вышли к десятиметровой ширины протоке и пошли вдоль неё.
  - Гляди! Гляди! - вдруг закричал Жора: - Таймень!
 
  Пользуясь моментом, скинув рюкзак на траву, я стал вглядываться в прозрачную воду и вскоре увидел под водой тёмное, почти чёрное, "брёвнышко", почему-то плывущее против течения.
  - Здесь таких много, - авторитетно подтвердил Жора, немного успокоившись от впечатления, вызванного величиной рыбины.
  - Но, здесь, они не такие большие, как на Верхней Ангаре. Там ребята рассказывали - ловят рыбин килограммов на шестьдесят - семьдесят, на связанные вместе волейбольные сети, сплавляясь на лодке вниз по течению. За ночь вылавливают несколько штук, конечно не всех таких больших. Но всё же... Жора сделал паузу.
  - Я тоже несколько штук поймал на мышь.Ты знаешь, что это такое? - спросил он меня. Я сказал что слышал, а точнее читал в рыболовных учебниках о такой рыбалке.
  -Ты не представляешь, что это такое! - снова взволновался Жора.
  - Руки трясутся, ноги дрожат от усилий, когда тянешь такую рыбину!..
 
  Жора хотел продолжить рассказ, но на него налетело облако комаров и он стал от них отбиваться, шлёпая себя ладошкой по лицу и чесать голову. Он ускорился и, подгоняя меня, повторял:
  - Ну пойдём, пойдём, тут уже недалеко...
 
  Мы, действительно, скоро пришли.
  Устроившись у старого кострища, распаковали рюкзаки, накачали резиновую лодку, осмотрели сети и не откладывая решили их поставить пока светло.
 
  ... Солнце село за горные вершины, послав последний прощальный луч, как верный знак того, что завтра увидимся с ним вновь.
  В горах и после захода солнца ещё долго светло и мы этим воспользовались. Комаров было видимо-невидимо, пронзительный звон стоял над всей большой широкой речной долиной. Мы обмазали репеллентом все открытые части тела, и это немного помогло отбивать комариные атаки.
 
  Затем, погрузившись в просторную резиновую лодку, отплыли от берега на середину озера, почти круглого по периметру, по берегам заросшего высоким тальником. Вода была прозрачной, и мы видели, как опускаемые в воду сети, становились на дно стоймя - сквозь чистую воду были видны белые поплавки, протянувшиеся в глубине, цепочкой, по прямой линии.
  Мы установили три сети, одна рядом с другой, связав их концы.
  Комары одолевали и нападали на те места на шее и на лице, которых мы касались мокрыми руками, тем самым смывая репеллент. Приходилось то и дело шлёпать по открытым частям тела ладошками, отбиваясь от кровососов, но от этого становилось ещё хуже...
 
  Незаметно надвинулись сумерки и установив сети, мы, торопясь, погребли к берегу, бегом взобрались на крутой берег к кострищу, не забыв прихватить с собой лодку.
  Поспешно развели костёр и стали собирать дрова вокруг, опасаясь скорого наступления полной темноты.
  Но ночь пришла довольно светлая, как всегда бывает здесь в это время года - казалось, что звёздное небо, отражаясь в тёмном зеркале озера, удваивало количество света.
  Огонь разгорелся быстро и мы, с комфортом устроившись рядом с костром, полулёжа отдыхали, разговаривали, радуясь, что костровой дым отгоняет комаров...
 
  Вскипятив чай, в чёрном от копоти котелке, достали хлеб и колбасу, хрупая луком с аппетитом поели и слушая насторожённую тишину, изредка прерываемую непонятными всплесками на озере, стали ждать середины ночи. Решили проверять сети чаще и если надо, то переставлять их на новое место... Жора от всего происходящего был просто счастлив - он подливал мне чаю, подкладывал дровишки в костёр и рассказывал:
  - Я родился и жил всю жизнь в Калининграде, где мой папаша служил во флоте. Учился я неважно и потому, лет в шестнадцать бросил школу, несмотря на семейные скандалы, и поступил в "шмоньку" - школу моряков. Кенигсберг ведь стоит на берегу Балтийского моря...
  - Немецкий философ Кант, родился, преподавал и умер в Кенигсберге, - вставил я, но Жора не обратил внимания на мою реплику и мне стало неловко - лезу со своими интеллигентскими, никому не нужными знаниями в нормальную человеческую жизнь...
  А Жора, ещё долго вспоминал учёбу в "шмоньке".
 
  - Драки с городскими, - продолжал он - были обычным делом. Ножички, приятно оттягивающие карманы, были постоянными нашими спутниками. Жизнь была полна опасностей, но именно поэтому скучать не приходилось.
  Иногда, случались разборки внутри училища, курс на курс. Вот тут-то, каждый мог себя проявить. Были в этих схватках герои, но были и слабаки, которых все презирали и им приходилось из училища уходить...
  Одним словом, была настоящая мужская жизнь, - подытожил Жора...
 
  Я слушая в пол-уха, лёжа на спине, всматривался в звёздное небо, пытаясь отыскать знакомые созвездия среди тысяч и тысяч видимых звёзд.
  Млечный путь пролёг заметной светлой полосой по чёрному небу, и вдруг, я ощутил глубину, трёхмерность космоса над нами и вокруг нас...
 
  ... Странное ощущение движения громадного земного шара возникло во мне и казалось, что я впервые почувствовал вращение земли вокруг своей оси, и от громадности представляемой в воображении картинки, невольно поёжился...
  ... На озере, что-то громко плеснуло, и прервавшись, Жора долго вглядывался в темноту...
  - Рыба играет, - заключил он и продолжил рассказ.
 
  Костёр розово-желтыми отблесками высвечивал ближайшие кусты, а дальше была тревожно-напряжённая темнота, вмещающая ночную, опасную таёжную тайну!
  В озере и вокруг нас, что-то шуршало, тихо позванивало, плескалось - лес и вода жили напряжённой, слышимой, хотя и невидимой ночной жизнью...
  Через время я вновь сосредоточился на рассказе Жоры. А он повторял тему, но уже в деталях.
 
  - В "шмоньке" учились отчаянные хулиганы. Драки случались, чуть ли не каждый день. Почти у всех будущих моряков, были спрятаны в карманах ножички, а то и настоящие "финки". Но слава богу, эти ножи редко пускали в ход.
  Так, показать что ты тоже не жук на палке - это да...
  Когда закончил "шмоньку", устроился на сухогруз, который ходил между Калининградом и Клайпедой, возил разные грузы. В армию я не попал, для морячков была какая-то отсрочка.
  Скоро, с помощью отцовских друзей, удалось устроиться на торговое судно, которое ходило в загранку. Меня заметил капитан и назначил суперкарго - это моряк, который отвечает за закупку и доставку продуктов на судно для питания команды...
 
  Жора сделал в рассказе паузу, и, вспоминая, помешивал угли в костре длинной, тонкой палочкой...
 
  - У меня были деньги, я выходил в город на рынок, - продолжил он.
  - Вообще, жизнь наладилась...
  Но потом, после того как исполнилось двадцать пять лет, повзрослев, я стал как-то уставать от тесноты, однообразия и монотонности судовой жизни.
  На берегу, в Калининграде, познакомился с девушкой. Стали встречаться...
  А тут началась стройка этой большой Магистрали и я решил "поменять курс". Уволился с флота, поженился и приехал сюда...
  Он помолчал и закончил свою историю:
  - Заработаем здесь на квартиру, на машину и уедем назад...
  - А жена где работает? - спросил я, прерывая затянувшееся молчание.
  - Да там же где и я, - ответил Жора и отхлебнул остывающий крепкий чай из кружки. - Она закончила торговый техникум, но здесь на основном тоннельном портале работы нет, вот и устроили её сторожем, на склад. Ночует дома и раза два за ночь сходит посмотрит, как там дела. А иногда, я вместо неё дежурю...
  Сглотнув чай из кружки в последний раз, Жора выплеснул остатки в костёр и посмотрел на звёзды. Ковш Большой Медведицы развернулся на четверть круга и наступила почти полная темнота и тишина полуночи.
  - Пора, - произнёс Жора, я тоже поднялся, и отгоняя дрёму растирал лицо руками,.
 
  Уходить от костра не хотелось. Тёмные силуэты кустов вокруг казалось таинственно двигались, то отстраняясь, то приближаясь в зависимости от силы и высоты пламени в костре.
  Мы, осторожно ступая, почти в полной темноте, непривычной после яркого пламени костра, на руках спустили лодку к воде и поплыли к сетям, ориентируясь по чуть заметной линии противоположного берега.
 
  Я грёб, а Жора держал бечеву с металлическим якорем на конце, опустив его почти до самого дна.
  Но первый раз мы промахнулись и проплыли мимо сетей. Пришлось разворачиваться и повторять заход.
  На сей раз, зацепив сетку дошли вдоль неё до начала, и стали проверять улов, поднимая сеть к поверхности и перебирая руками бечеву с поплавками.
  Глаза постепенно привыкли к темноте и я первым заметил, что-то серебром блеснувшее в глубине, движущееся вместе с сетью к поверхности.
  - Ага, попался! - обрадованным голосом произнёс Жора и, повозившись с сетью, подал мне тяжёлого, словно литого из текучего живого металла, серебристого карася.
  - Вот так красота, - не удержался я от восклицания. - А какой он жирный да толстый.
  - Это ещё что?! - подхватил мой напарник, - это ещё сравнительно небольшой, всего граммов на восемьсот. Тут такие чушки бывают... Едва из воды вытащишь...
 
  Карася бросили в мешок, на дно лодки и продолжили осмотр сетей.
  Мы оба, подхваченные чувством азарта, уже не замечали окружающую нас таинственную ночь, разговаривали громко, увидев мелькнувшего в глубине карася кричали во весь голос:
  - Ещё один! Ещё карась!..
 
  Для меня рыбалка - большое чудо наверное ещё и потому, что сам я не умею рыбачить, не знаю ни повадок рыб, ни рыболовного снаряжения.
  Толя Копейкин, мой напарник по сейсмостанции, всегда одинаково шутил надо мной когда я в этом признавался, и лукаво улыбаясь, повторял: - А чё тут уметь - то? Наливай, да пей!
  И каждый раз я хохотал, представляя себе пьяных, не стоящих на ногах рыбаков, зная, что для многих рыбалка - это повод, чтобы съездить на природу в хорошей компании и там от души напиться ...
 
  В первую проверку, в наши сети попало восемь почти одинаковых по размерам рыбин. Я радовался как ребёнок, запуская руку в мокрый мешок и щупая круглые, блестяще-серебряные, скользко-чешуйчатые бока карасей.
 
  ... Причалив к берегу, привязали мешок с рыбой к ветке прибрежной ивы и рыбы, погрузившись в воду, задвигались, отчего казалось, что мешок ожил...
  Поднявшись к полу-прогоревшему костру, подбросили дровишек и, подрёмывая, стали ожидать рассвета... К утру стало прохладнее и когда во второй раз мы проверяли сети, то по телу пробегала невольная дрожь озноба, заставляя нас то поочерёдно, то вместе тягуче зевать...
 
  ... Во второй раз мы вынули из сетей шесть карасей. Смеясь я говорил Жоре, что их словно по одной килограммовой мерке вырастили, а он, вздыхая отвечал мне, что трёхкилограммовых уже всех выловили.
  ... Вскоре, на востоке, появилась алая полоска зари и по воде протянулись серые полосы тумана, становящегося всё гуще. Комары исчезли - наверное улетели немного поспать и потому, мы, обессиленные беспокойной ночью заснули, а когда открыли глаза, то солнце уже поднялось над вершинами деревьев, а остатки тумана, быстро разгонял начавшийся утренний ветерок.
  Комары тоже, словно устав от ночных поисков "пищи" исчезли, попрятавшись в камышах и густой осоке, растущей на прибрежных отмелях...
  Почёсываясь и позёвывая, любуясь наступающим светлым и чистым днём, мы вновь заварили чай, попили горячего, сладко-терпкого напитка, после чего нам стало легко и весело.
 
  Вздымавшийся на другой стороне реки горный хребет, картинно отражался своими крутыми каменистыми распадками в гладкой воде, а трава и листья деревьев и кустарников вокруг, поражали яркостью зелёного чистого цвета...
  В это время Жора, сделал для себя и для меня удилища из длинных и ровных стволов прибрежной ивы, быстро и умело приладил к ним катушки спиннингов, предусмотрительно прихваченных им из дома.
  Я совсем не умел забрасывать блесну, но вспомнив шутку Копейкина, улыбнулся: "Не боги горшки обжигают".
  Тем не менее я не столько рыбачил сам, сколько смотрел, как это делает Жора.
 
  ... Широко размахнувшись, закинув блесну далеко и точно, он начинал крутить катушку спиннинга, иногда по ходу энергично поддёргивая удилищем.
  Я несколько раз замечал, как из под плавучего острова, чёрной, хищной тенью выскакивала щука, пытаясь схватить, стремительно несущуюся под водой к лодке блесну, мелькавшую светлыми боками.
 
  ... Наконец одна из щук догнала блесну и клацнув зубастой пастью, заглотила железку, и обманутая, повисла над водой, в недоумении тараща глаза и извиваясь всем длинным, острым телом.
 
  Жора ловко подхватил её сачком, снял с крючка и бросил на дно лодки. Хищная рыбина открывала зубастую пасть, переворачивалась с боку на бок, но потом затихла, "уснула", как говорят рыбаки.
  ... Через время, я тоже поймал небольшую щучку, чему был рад и взволнован до того, что руки у меня тряслись и я никак не мог зацепить её сачком...
 
 
  ... Солнце поднималось всё выше и отражение, широкой искристой дорожкой, пролегло по водной поверхности озера. Я успокоился, сел поудобнее и стал просто смотреть, как Жора, вытягивает одну за одной щук, хотя и небольших, но жадных и быстрых в воде, а потом, уже на поверхности, трагически разочарованных, "зевающих" и бьющихся в лодке.
 
  Поймав штук десять щучек, Жора предложил перекусить.
  Было уже одиннадцать часов утра и время от рассвета пролетело незаметно.
  Перед тем, как пойти к костру, мы ещё раз проверили сети. В них оказалось всего три карася, но видно их было в прозрачной, просвечиваемой солнцем воде издалека и потому мы быстро с ними управились.
 
  Снова развели костёр, вскипятили в который уже раз чай, поели.
  В это время к костру подошёл незнакомый мужик, лет сорока пяти, заросший щетиной и одетый в ватник и резиновые сапоги.
  - Привет рыбаки, - радушно поздоровался он с нами и в ответ мы вежливо ответили ему тем же, с опаской гадая про себя кто он такой - не рыбинспектор ли?
  Словно почувствовав наше скрытое беспокойство, мужик отрекомендовался:
  - Я живу тут недалеко, на метеостанции, приплыл на лодке, по протокам сетёшки проверить...
  Мы обрадовались, что наши подозрения не оправдались и налив ему горячего чаю, предложили бутерброд с колбасой. Он от еды отказался, но кружку с чаем взял и отхлёбывая стал разговаривать.
  Узнав, что я "геолог", то есть сейсмолог, он отметил между прочим, что знает многих из нашего начальства, потому что они у него на метеостанции иногда останавливаются, когда проезжают мимо...
  Разговорились, и я спросил его про здешнюю жизнь до начала Стройки.
 
  - Сейчас всё переменилось - со вздохом отметил он. - Раньше здесь вообще никого не бывало кроме медведей, лосей и волков. Охота была царская. Я как приехал сюда, завёл себе щенков из-под хороших собак, из Уояна. Там раньше одни тунгусы охотники жили. Ну и собаки у них были отборные, не то что сейчас...
  Он разочарованно вздохнул.
  - Выросли здоровенные зверюги, - продолжил мужик, отхлебнув чай из кружки. - Как-то раз летом, они в протоке вдвоём волка догнали и задавили, прямо в воде. А как заматерели, один раз вообще чудное случилось!
  - Мы, как-то пошли в местную таёжку, оленей посмотреть и если удастся, то стрелить... Зашли в распадок, а собаки где-то вдруг отстали. Потом слышим, где-то под горой грызутся между собой.
  Мы туда бегом... Подходим, а там лосиха лежит и брюхо собаками располосовано - кишки вывалились, а кобели между собой дерутся - чья добыча.
  Мы попробовали подойти, да куда там, кидаются на нас, на своих хозяев...
  Он допил чай, посмотрел на озеро, помолчал и продолжил:
  - У зверовых собак это бывает. Они когда зверя - подранка доберут, то садятся около и никого не подпускают, грызут своих и чужих. А величиной и силой, мои собаки были, как волки...
  Так вот тогда, мы их кое-как от лося отвлекли. Потом, когда ты на лося сел, собаки успокаиваются - мол, теперь это уже твоя добыча...
 
  Мужик невесело улыбнулся и продолжил:
  - Однако, со временем перевелись эти собачки. Один убежит куда, другого украдут. Остался у меня один Карай...
   Я в нём души не чаял - рассказчик грустно вздохнул - а он мне отвечал взаимностью. С ним мне хорошо было в лесу - он был как ручной волк...
  Мужик сделал паузу и долго смотрел на противоположный хребет...
  Мы тоже молчали...
  - А тут Стройка началась, - продолжил он, наконец.
  - Метеостанция стоит на берегу Муякана, недалеко от берега. Зимой машины, пока хорошей дороги ещё не было, ездили по льду. Карай, как заслышит мотор, так на реку карьером, а там летит за машиной, пытается обогнать и остановить. Это у зверовых собак инстинкт такой - многие такие собаки машин не любят и гоняются за ними...
  Рассказчик снова помолчал. Видно было, что вспоминать эту историю ему тяжело, но и поделиться горем тоже хочется...
 
  - Как - то раз, я дрова около дома рубил. Слышу, мотор гудит на реке. Карай намётом туда. У меня, словно сердце чуяло, я остановил работу и слушаю.
  Вдруг Карай лаять перестал и завизжал. Я хватаю ружьё со стены - сердце уже почуяло беду - и бегом на реку. Вижу, лежит Карай на снегу и самосвал этот немецкий, уже за речным поворотом скрывается.
  Я заорал, чтобы остановился, стрелил раз по кабине и побежал наперерез, напрямик через мысок, там река крутит. Выскакиваю из перелеска, а он у дальнего берега, далековато уже, уходит. Я навскидку, по кабине опять стрелил. Пуля по металлу стукнула, взвизгнула и ушла рикошетом...
  Я себя не помню, вернулся к Караю, а он уже не дышит, хотя ещё тёплый и кровь из носу бежит на снег. Я поднял его на руки, отнёс к дому...
 
  Метеоролог помолчал, поставил кружку, вытер ладонью рот.
  - А водила этот, змей подколодный, испугался, перестал сюда ездить, а потом и вовсе уволился и в город уехал... Я бы этого водилу убил, если бы встретил... Я узнал кто он такой...
  Мужик, помолчал, а потом перевёл разговор на другую тему.
  - Ну что, нарыбачили чего?..
  Мы ответили, что поймали штук пятнадцать.
  - Ну, на жереху хватит, - подбодрил он нас. Вот раньше рыбалка была, - он мечтательно вздохнул: - Бывало сети со дна не поднять. Рыбы тут в озёрах было несчитано. Он снова вздохнул:
  - Я помню как в этих речках, да и в Муякане, тайменя и хариуса было очень много. А в Верхнюю Ангару, омуль осенью на нерест заходил косяками длинной в несколько километров - аж вода кипела. Тогда в эти дни "саковали" и солили омуля на зиму, по несколько крапивных мешков. Саковать - это значит ловить большими сачками с берега, - пояснил он привычно.
  Метеоролог ещё раз что-то внимательно послушал в стороне протоки, поблагодарил нас и закончил разговор:
  - Будете в районе метеостанции, заходите...
  Он махнул рукой, повернулся и ушёл по тропинке вдоль берега, скрылся в кустах...
 
  - Жалко мужика, - вдруг прервал молчание Жора, сосредоточенно глядя на далёкие горы.
  - Ведь он жил тут до начала Стройки как король. Был сам себе хозяин, был известным человеком здесь, всеми уважаемый.
  А сейчас? - после короткой паузы вопросил он, и сам себе ответил: -Десятки тысяч человек, машины, трактора, экскаваторы тоже.
  Жора зевнул, долго молчал, потом посмотрел на солнце и спросил:
  - Снимаем сети и домой?
  Я утвердительно кивнул в ответ ...
 
  С утра, с гор дул легкий ветерок и синяя озёрная вода, покрылась белой рябью волнишек. Мы поплыли к сетям уже без прежнего энтузиазма - устали от бессонной ночи, от крепкого, вяжущего во рту чая, от разговоров. Хорошо ещё что днём, ветер сдувал комаров в закрытые влажные места озеринки.
 
  На сей раз в сетях оказалось всего два карася.
  - Может это и лучше, - рассуждал Жора. - Нам ведь ещё к дороге выгребаться!
  Я снова кивнул - говорить ничего не хотелось.
  На меня рассказ метеоролога произвел тягостное впечатление. Я по своей жизни на сейсмостанции знал, как трудно бывает перестроиться и привыкнуть к переменам в тайге.
  Иногда так неприятно бывает, когда после сосредоточенного одиночества зимой или весной, вдруг нагрянут гости или знакомые, какие-то любопытствующие часто пьяные люди...
 
  ... К дороге выходили тяжело нагруженными: лодка, вёсла, по мелочи всего, да ещё и рюкзак карасей... Брели, по мокрой тропинке хлюпая резиновыми сапогами, не глядя по сторонам, сцепив зубы от напряжения, и вытирая солёный пот с бровей и с подбородка.
  Подойдя к трассе, повалились на обочине на траву и долго лежали отдыхая. Вскоре послышался шум мотора и появился наш самосвал.
  К тому времени мы поделили карасей пополам и двух отложили для шофёра. Тот вначале отказывался, но потом взял, спрятал в бардачок, и начал рассказывать, что в лагерь к лесорубам, куда он ездил, повадился медведь ходить на помойку за столовой.
  - Собаки лают всю ночь. Медведь осторожный, ворочается в кустах, на открытое место не выходит. Собаки всю ночь без передышки лают...
  Он помолчал и махнув рукой продолжил:
  - Убьют его ребята! Подкараулят и убьют. Спать зараза не даёт. Собакам ведь пасть не заткнёшь. Всю ночь бухают: Гав, гав, гав...
 
  Самосвал довёз меня до самой сейсмостанции.
  Попрощавшись с Жорой, нагруженный рыбой, я спустился с прибрежного склона по тропинке, напрямик к дому минуя дорогу. Перейдя деревянный мост через Кавокту увидал, что на летней кухне хлопочут наши поварихи - готовят ужин.
  Собаки выбежали меня встречать: и взрослые, и щенки. Они прилежно виляли хвостами и от умиления встречей, лезли лизаться.
  Когда я показал карасей "хозяйке" на кухне, она только всплеснула руками.
  Из дома, на шум вышел Толя Копейкин. Он осмотрел рыбу, похвалил меня и стал по-хозяйски точить кухонный нож.
  - Вы Надежда Петровна не беспокойтесь, - проговорил он снисходительно.
  - Я сам почищу их и приготовлю к жарехе. Мы их до завтра в ледник положим, а завтра, вы пожарите их на ужин...
 
  Чуть позже, собаки с аппетитом хрумкали выпотрошенными внутренностями больших рыбин и даже чуть не подрались. Пестря, не поднимая головы, предупреждающе зарычал, обнажив белые длинные клыки и щенки сразу отошли, но Рика тоже ответила утробным ворчаньем. Я прикрикнул на Пестрю, и Рика, воспользовавшись моментом, прихватила у него кусок внутренностей и отбежала, но с достоинством, к дальним кустам.
 
  ... Из дома вдруг выкатился пушистый котёнок Тимошка. Он бесстрашно прошёл меж собак, потёрся пушистым бочком о мой сапог и легко вспрыгнул на колени. Пестря, бросил быстрый взгляд на бесстрашного котёнка, но я, перехватив это предупреждение ревнивца, возвысил голос отчитывая собаку:
  - Но! Но! Смотри у меня!
 
  Пестря, отвернулся и сделал вид, что это предупреждение - внушение его не касается, отошёл, и свернувшись калачиком со вздохом лёг на траву - из полуопущенных век, смотрели его тёмные, внимательные глаза.
  Я на всякий случай посадил котёнка на плечо и вошёл в дом, где было уже по вечернему прохладно и полутемно...
 
  Солнце привычно садилось за лиственничную зелёную рощу на северо-западном склоне на другом берегу Кавокты...
 
                1998 год. Лондон. Владимир Кабаков



Собаки и кошки. Летняя жизнь на сейсмостанции
 
      

 

...Дела на станции идут помаленьку, но есть новости. Вот хотя бы то, что я уже вторую неделю один работаю за двоих: Володю Кондакова, начальник отряда забрал на Западный портал сложить печь.
Я привез на нашей машине еще одну собаку, ласково-равнодушную, непосредственную шестимесячную лаечку Рику, которой, судя по всему, здесь жить нравится и даже новый дружок - вечно хромающий Пестря, ей тоже нравится.
Рика быстро обжилась на сейсмостанции, не стесняется, выпрашивает вкусный кусочек у "артельного стола" на летней кухне, во время еды болтается под ногами ожидая подачки, не обращая внимания на строгие окрики хозяина. Вот что значит хорошее, уличное воспитание.
Но Муське, нашей кормящей кошке, собачка не понравилась своим несдержанным поведением и сегодня утром Муся наказала Рику за нахальство, стрелой кинулась на нее и под жалобно-испуганный вопль Рики вцепилась всеми четырьмя когтистыми лапами в собачью морду. Глаза не пострадали и Рика отделалась щепоткой вырванной шерсти и легким испугом, хотя, по правде сказать, для этой нахалки происшедшее не урок.
Стоит кошке очутиться вне дома, Рика вздыбив шерсть на загривке сердито облаивает Муську, норовя схватить зубами, а ее новый друг, Пестря, по слабохарактерности поддерживает молодую собачку в ее злых намерениях.
Чем это кончится, я пока не хочу предсказывать.
Рика масти серой, ростику небольшого, но крепко сбита. Хвостик тугим бубликом плотно лежит на спине, ушки настороженно торчат, а глазенки озорно и беззаботно поблескивают из-под бровей.
Бедный Пестель (так зовет Пестрю Толя Полушкин, мой напарник по сейсмостанции) опять порезал лапу и вновь на полмесяца охромел, хотя и бодрится, не отставая от Рики ни на шаг.
Вожу этих "четвероногих друзей" на прогулку и честно признаюсь с удовольствием смотрю как Рика, шустро - "топ-топ-топ" скачет по лужам разбрызгивая воду.
Она, суёт свою острую мордочку во все щели, вынюхивая озорников-бурундуков.

Кошка Муся - детная мать, сознавая ответственность, вчера вечером обучала детишек своих первым охотничьим навыкам: поймала мышку где-то за столом в углу, принесла ее к ящику с котятами и отпустила, зорко следя за тем, чтобы мышка не убежала в норку, а котята неловко переваливаясь, то и дело теряя равновесие играли в хищников.
Рика в два раза меньше Пестри, но это не мешает ей в играх изображать сторону нападающую. Пестря, "схваченный" Рикой за горло, неловко валится на землю, изображая жертву, и с земли имитирует сопротивление, показывая крупные белые клыки, а лапами вяло отталкивая нападающего "зверя" - роль эту, талантливо исполняет малышка Рика.

...На дворе после двух недель холода и дождей проглянуло солнце и ощущение праздника теплится где-то внутри, под слоем раздумий и воспоминаний, воскрешающих в памяти летнее теплое утро, залитый утренним, солнечным светом дворик-лужайку и пару толстопузых ребятишек: Катюшка в одних туфлях на босу ногу и Костя вообще голышом, только на голове панама от солнца.
Ласково-серьезная фраза Катюши, говорящей: "Папа, пойдем попыгаем", и в доказательство непреклонности просьбы, она несколько раз кивает головой. Костя тоже хочет "попыгать", хотя внятно растолковать своё желание еще не может, - ему всего год с мелочью.
И вот мы втроем идем "пыгать" на панцирных сетках, в огород. Катюша прыгает самостоятельно и умело, ей уже два года, а Костя во всем старается не отставать от сестры и тоже, правда не без моей помощи, прыгает, а точнее пытается подпрыгнуть, но не удержавшись, то и дело падает и улыбаясь, вновь повторяет попытку – он необычно для его возраста спокое и рассудителен!

Вспоминаю, как с Катюшей катались на речном трамвае и как она, увлеченная мелодией, звучащей где-то у нее в голове, ритмично раскачивается, не стесняясь чуть-чуть потеснить соседей. А то вдруг, заинтересовавшись, берется рассматривать сережку в ухе рядом сидящей незнакомой женщине, безуспешно пытаясь выдернуть маленькими ручонками сережку из уха.
Потом вижу, как она в мятом халатике в панаме и босиком, с опаской ступает по нагретому солнцем асфальту бульвара и вдруг останавливается, заметив малыша в коляске и как вкопанная стоит в задумчивости, запустив пальчик в нос и решает помочь катить коляску или обойдутся без ее вмешательства.
Часто вижу Костю в тот момент, когда он улыбаясь широкой и доброй улыбкой, вдруг размахивается и норовя попасть в лицо, бьет рученьками меня и смеется весело, видя как я с трудом уворачиваюсь от его шлепков...

...Как я уже говорил, работаю один на станции, но именно так, наверное, и хотел работать, когда устраивался в сейсмоотряд - для меня наличие напарника не значит облегчение работы, или как говорят "вдвоем не скучно!".
Мне и одному никогда не бывает скучно!
И удивительное дело для большинства людей - на вопрос: - "Не скучно одному?" - отвечаю: - "Не научены скучать"!
Действительно, столько дел можно или нужно сделать в жизни, что времени конечно, не хватает - какая ещё может быть скука?
Бывает и у меня "не настроение", но это не от скуки скорее всего, а наоборот, от невозможности подчас остаться один на один с собой и без суеты, сквозь полудрему подумать, что осталось позади, и как жить дальше, и долго ли еще буду обременять землю своим присутствием.

Органически я не несу в своем характере желания каждый день что-то делать и чем-то серьезным заниматься, но вот заставляю же я сам себя делать упражнения на силу, читать латынь и философию. А в чем или точнее где сокрыта побудительная причина, сказать не могу, хотя догадываюсь.
Обдумывая, я сформулировал жизненное кредо таких, как я:
"Каждый из нас заполняет паузу между рождением и смертью на свой манер - один работой, другие семьей, третьи спортом, охотой, или рыбной ловлей, четвертый делает карьеру, завоевывая место потеплее под солнцем жизни и так далее.".
Но редко, кто отдает себе трезвый ответ в том, что самый умный обязательно бы не стал ничего делать, а просто созерцал бы жизнь, ее величие и единение с вечностью.
Но беда в том, что человек действительно так воспитан и подлинная, полная свобода не по плечу самому самому сильному из нас.
И вот, человек хватается за любое дело, лишь бы отделаться, прикрыться чем-нибудь от возможности быть свободным. Вот и я, стараюсь забить суетой свою жизнь до предела и этим самым, тоже отказываю себе в праве называться человеком свободным...

Но сейчас на сейсмостанции я окружен людьми: в лагере кроме меня еще пятеро. Два студента - один гидрогеолог, другой - гидролог и три химички, точнее две, а одна по штату повар и мы, то есть трое мужиков, не ломаем головы кому варить и мыть посуду, а по удару гонг, то есть лопатой по железке приходим, садимся за стол и едим, разговаривая о том, о сем.
Женщины в возрасте, поэтому никакой суеты в наши ряды не вносят, а скорее, наоборот, настраивают на рабочий лад.
Вчера оставил ручку на почте и целый день сегодня ходил потерянным, видимо начинаю привыкать к возможности писать, доверяя и пытаясь перенести на бумагу некоторые мысли и воспоминания. Посмотрим, насколько я смогу привыкнуть к возможности писать.

18 июля.
Сегодня половину дня заряжал аккумуляторы, то есть, гонял бензоэлектрический агрегат. Я в этом двигателе совершенно не разбираюсь, но нужда заставила, и вот, посвистывая сквозь зубы, деловито кручу свечи и воздушной заслонкой регулирую напряжение и частоту тока.
На улице перед грозой было душно, за ушами от давления изредка покалывает и к тому же я не совсем здоров - видимо чуть-чуть простыл, чувствую себя неважно и настроение отсюда соответствующее.
Сейчас час ночи, но спать не хочу, к тому же в два часа менять ленту: стоит прилечь и обязательно просплю, как это было предыдущей ночью, когда вместо двух часов проснулся неожиданно в шесть утра. Все бы ничего, но с вечера часов в десять записалось редкое и достаточной силы землетрясение, но, к сожалению, вовремя ленту сменить не удалось и поэтому землетрясение на нижней компоненте затемнены повторной трассой.
Дней шесть шли хорошие сейсмограммы, но все было тихо и вот стоило проспать из-за неважного самочувствия, не проснуться в два часа, и случай распорядился именно в эту ночь выслать сейсмотолчок...

Вчера получил письмо из дому и не утерпел, вскрыл прямо на ходу, а читая, не мог сдержать улыбки: жена сердится на меня и саркастически пишет, что детишки здоровы, но мухи докучают, пеняет на нерадивость мою в домашних делах.
Калитка (новая) вместо того, чтобы усохнуть - разбухла и, видимо, расхлябалась в шарнирах, забор, поставленный мною, упал, но на сей раз наружу, то есть в сторону, в которую он еще ни разу не падал...
Ну и тому подобные дела. К сожалению, писем моих еще дома не получили, и поэтому упрек оправдан.
В связи с письмом сегодня пришла в голову мысль обдумать правомочность, мою правоту в решении уехать из дому, оставив семью.

...Хочу написать о людях, с которыми сейчас живу по соседству и довольно близко знаком. Два молодых парня - студенты-пятикурсники готовят материалы к диплому - Андрей и Женя. Андрей из обеспеченной "интеллигентской семьи", как сейчас говорят, не красавец на вид, но уверенно держится и общителен и себя уважает. Работу делает, но не рвется, видимо настрой спокойный и уверен в победе.
Женя, симпатичный двадцати одного года паренёк, но уже бывал два раза "в поле", в редких по красоте местах, и часто вспоминает свои былые походы. Он юноша работящий и серьезно относится к проделываемым работам, хотя здесь живет без руководителя и мог бы, как Андрей, не ломать себя. Но разница между ними в том и состоит, что Андрей родился в Иркутске, учился в городе и в достаточной мере конформист, - привык вперед не рваться, но и не отставать.
Такова жизненная позиция многих молодых людей, уверенных в том, что придет время, будет работа в институте, будет подготовка к диссертации и все в этом роде.
А Женя в силу того, что учился в уездном городе, и для него Иркутск уже шаг вперед, тоже конформист, но на новый лад.
Не стесняется больше работать, самостоятелен и, мне кажется, нацелен на "хорошую жизнь" в обычном его понимании: работа в городе, возможно в изыскателях. Но главное, что благодаря с детства привитому трудолюбию, он обязательно добьётся своего и пойдет в гору (масштабы "горы" ещё неясны).
Оба они достаточно вежливы и не рефлектируют лишнего, хотя Женя, в силу уездной закваски, уважая себя уважает старших, а Андрей, скорее всего уважает старших меньше, нежели себя и этим отличается от приятеля.
Начальник отряда Валера - мой ровесник, достойно несет на себе бремя ответственности, не суетится и позволяет себе обычные человеческие слабости и тоже, видимо, не страдает самокопанием в силу простоты, или в силу цельности характера, следуя издавна заданной для себя линии.
Но поживем - увидим.

...На месяц приехали три женщины-химика из института. Все в годах, добры, терпимы и спокойны, загорают и купаются в источнике. Я питаюсь за артельным столом и вообще разбаловался и расслабился.
С отъездом полевиков, будет труднее войти в привычную колею однообразной строгой жизни двух мужчин - одиночек.
Но я морально готов хоть сейчас отказаться от всего этого легкого бытия, и из лета шагнуть в зиму с морозами, шубами и снегопадами.
Подошло время менять ленту, писать заканчиваю. Сменю ленту, вымою ноги в холодной воде и спать.

Сегодня 21 июля.
На дворе - середина короткого сибирского лета: днем тепло, иногда жарко, ночью прохладно и сыро - туманно-росно.
Вчера в пять часов вечера включил двигатель - заряжаю аккумуляторы и только в 11-30 погас электрический свет.
Днем подремал, вечером выпил крепкого чаю, поэтому решил, что ложиться до двух часов ночи нет резона. А в два часа каждые сутки мне надобно менять сейсмограмму и вставать иногда после напряженного дня так не хочется: глаза слипаются и тяжело расставаться с уютным теплом спального мешка!
Услышав будильник, не спешу вставать, несколько минут лежу и уговариваю себя не заснуть и тут же успокаиваю себя, говоря, что есть еще несколько минут, которые можно полежать и встать точно перед сигналом точного времени. Но бывает, что чуть расслабишься и проспишь, а это неприятно прежде всего, как проявление слабости.
Последнее время все дебатирую вопрос про себя, о смене ритма жизни и уменьшении времени для сна. Считаю, что если буду спать с двух до восьми, то мне должно хватить, а дефицит сна можно восполнить, иногда вздремнув днем.
Зато какие часы я отвоюю у Морфея, - часы уединения и прихода умных мыслей!
Рядом, тихонько бормочет или поет приемник. Свет самодельного ночника способствует сосредоточенности. Я думаю, что в это время переживаю лучшие минуты жизни.

...Сижу и пишу у окна; время одиннадцать часов вечера, и желтая, умытая грозой луна, поднявшись из-за горизонта внимательно глядит сквозь стволы лиственниц в мой дом, еще раз напоминая мне о красоте природы, к которой, как и ко всему, человек может привыкнуть, а привыкнув делается равнодушным и скучным.
Днем, с запада через перевал пришла грозовая, черная туча и пролилась на наш геологический лагерь стеной ливневой воды: сверкали молнии, с треском над головами катался по небу гром, а потом все это ушло дальше вниз, в долину реки, и на западе, за горами блеснуло заходящее светло-золотое солнце.
Косые лучи яркого солнца, осветили противоположный склон покрытый сосняком и оттого ли, что свет необычайно ярок, или оттого, что хвоя покрыта влагой и промыта водой, но зеленый цвет предстал во всей чистоте и сочности, а хвоя, неразличимая из-за дальнего расстояния, бархатно и плотно покрыла ветви деревьев и на склоне все это стало выглядеть стеной мягкого, упруго-пористого лесного ковра, без разделения на отдельные деревья.
Воздух, напоенный озоном и влагой был спокоен и прозрачен; над крутыми склонами гор, с кое-где торчащими обнаженными скалами, от разогретой за день земли поднялся туман. Вода в речке побелела, вздулась погромыхивая по камням, и тоже окуталась туманной пеленой, а её шум, пробиваясь сквозь туман звучал мягче и гуще.

...Вечером сидел, писал за столом, слушал в полумраке комнаты музыку, а сменив ленту в два часа, решил выкупаться в горячем источнике, благо идти недалеко. Взял полотенце, накинул фуфайку и свистнув собак, пошел купаться, отсвечивая дорогу фонариком, хотя надобности большой в том не было - полная луна висела в небе, заливая серебряным светом темные вершины пушистых сосен и кедров, ясно высвечивая четкие контуры стволов лиственниц.
Над источником поднимался пар и чуть подгоняемый ветром таял в темном прогале уходящего вниз распадка.
Придя к источнику, разделся догола, потому что ночью никого не надо стесняться даже из приличия и, подрагивая от ночной прохладной сырости, то и дело теряя равновесие, прошел по камням к ванне. Вода горячая, дно в ванне песчаное и тело, ощущая наготу и свободу, в полной мере наслаждается прелестью купания.
Собаки свернулись клубочками подле моей одежды досыпают прерванный сон, а я погружаюсь в воду с головой, расслабляю мышцы, задерживаю дыхание, чтобы потом медленно выпускать его через нос пуская булькающие пузыри.
Проделываю это раз за разом, лежа то на спине, то на животе. Пузырьки радона, поднимаясь из земли через песчаное дно, касаются моего тела и напоминают нежные и едва различимые касания пальцев.
Луна, пристально глядящая одним холодным оком на обнаженное, предающееся неге молодое и еще сильное тело, стесняясь, закатилась за вершину, кругом стало темнее, и туман сгустившись над рекой, придал окружающим деревьям и камням таинственность и трагическую мрачность. Мое купание закончилось.
Сделав над собой усилие, рывком поднялся из воды и быстро пройдя к одежде, растираясь жестким полотенцем, покачиваясь на одной ноге, с трудом попадая в штанины надел брюки, набросил фуфаечку, разбудил собак и пошел домой по тропке…
Светало...
На востоке отбелило, и видно всё кругом, достаточно хорошо...
Луна, выйдя из-за вершины горы и видя, что я одет, продолжила свой извечный путь по чистому небу.
Придя домой, залез в спальник, устроился поудобнее и несколько раз глубоко вздохнув, заснул без снов, крепким, раскованным сном.
...Сегодня, после обеда, ходил в лес на прогулку и заодно попытался найти солонец, который ребята посолили прошлый год и про который до сих пор неизвестно, ходят на него звери или нет.
Днем жарко, склоны крутые и каменистые и после пятисот метров подъема вспотел, но быстро шагая думал, что мне это полезно - сыроват стал последнее время, мало хожу пешком и надобно мне готовиться к осени и почаще лазить по горам.
Внизу у реки, где стоит сейсмостанция, место хорошее, мошки совсем нет и чуть-чуть комары, но на горке всю дорогу за мной тянулся шлейф или, точнее, облачко мошки, которая ела меня и жужжа, лезла под одежду.
Не было возможности остановиться хоть на секунду - заедят. Солонца не нашел и промок - днем прошел дождь, оставив капли влаги на листьях и хвое стланика.
Но на обратном пути вспугнул выводок глухарей: коричневых, бесхвостых, числом до десяти. И почти тут же, вспугнул затаившихся малышей-рябцов, значительно уступающих глухарятам в размерах и резвости. Собаки бестолково побегали за прикидывающейся нездоровой глухаркой и вернулись ни с чем, разочарованные, дыша громко и часто.
Дома снял мокрые сапоги, развесил сушить брюки и портянки и лег, укрывшись стеганкой, пригрелся и задремал. Проснулся только к ужину...
Второй вечер внимательно, делая выписки, читаю "Фауста" и чтение доставляет удовольствие, хотя читаю его не в первый раз. Забытое, вновь удивляет, поражает легкостью и глубиной. Но об этом напишу позже.

Сегодня тридцатое июля. Середина лета, дни вот уже недели две стоят солнечные и ясные. Тепло но не жарко, может потому, что лагерь наш стоит у реки и речная прохлада овевает нас и днем и вечером.
В лесу очень много мошки, невозможно с открытым лицом остановиться на минуту - нападают скопом и кажется вот-вот съедят окончательно. Наши соседи москвичи - геофизики стоящие в палатках за рекой, даже в лагере ходят в защитных сетках-накомарниках, а у нас, благодаря прохладе, мошки поменьше, можно спокойно поесть за открытым столом.
...Распорядок дня у нас обычный: в восемь часов завтрак на открытом воздухе, на утренней прохладе, у тлеющего очага. В два часа обед, и ужин в восемь часов вечера. Готовим пищу на улице, кто-то сделал очаг - на 4-х камнях укреплена железная решетка, под ней разводим огонь и готовим. Удобно как на домашней плите.
Рядом длинный, выскобленный и промытый светлого дерева обеденный стол. Вокруг стола скамейки, над столом возвышается посудный шкаф и рядом стойки, на которых развешены кружки и чистые кастрюли. Рядом же, небольшой посудный стол - бочка из листового алюминия, в которой хранятся продукты и сорокалитровая фляга под чистую воду. Все это: и очаг, и стол, и прочее, прикрыто брезентовым навесом, а в двадцати метрах от очага шумит, кипит быстрая прозрачная речка.
На станции сейчас полно живности: у меня сейчас три собаки - Пестря, Уголек и Рика. К тому же, в доме живет кошка-мама Муся и котенок-сынок Тимошка.
...Муся, в июне, родила четырёх котят и с месяц тихо жила с "детками" за печкой в ящике, приспособленном под гнездо, но котята подросли и встал вопрос о их устройстве в "хорошие" семьи.
Трёх я уже отдал благодарным знакомым, оставив себе маленького кота Тимофея.
Любовь Муси к котенку безгранична и великодушна. Заботливая мамаша не только кормит и ухаживает за котенком, но и воспитывает его в лучших хищных традициях кошачьих. Например, Муся учит Тимошку драться: она притворно горбит спину, делает угрожающие телодвижения и всем видом показывает, что будет Тимку бить. Но тот тоже не промах, дает мамаше сдачи, защищаясь умело и изобретательно.
Однако, часто Муся не выдерживает до конца роли врага и в самый отчаянный момент драки непроизвольно переходит от "кусания" к вылизыванию своего питомца - шершавым языком тщательно прочищает пышную Тимошкину шубу, мякиши лап и хвостик...
Днем обычная картина: Муся с Тимошкой дрыхнут на моем спальнике, свернувшись клубочками и нередко сынок почивает, развалившись на теплом боку мамаши.
Просыпаясь, Тимофей "нападает" на маман, отчаянно кусает и рвет ее когтями, а Муся совершенно неподвижна при этом, и лежит в расслабленной позе отдыхающего кота: покой и идиллическая нежность!
Только иногда, подзадоривая Тимку, она двинет кончиком хвоста (все это не открывая глаз), и котенок с удвоенной энергией ловит мамин хвост, который для него в этот момент не хвост, а живая мышь.
По ночам, под утро, еще в рассветных сумерках, Муся с сынком, поднимая большой шум, устраивая беготню - игру в догонялки. Мне это мешает спать, но я на них не в обиде: детям надо резвиться.
Муся, по ночам, часто просится на улицу и я, шатаясь со сна, кое-как попадая ногами в шлепанцы, вынужден выпускать, а потом впускать в дом путешественницу.
Иногда заботливая кошка-мать приносит в зубах мышь и принимается обучать несмышленыша ловить извечную кошкину добычу.
К собакам, кошки и моя Муся, в том числе, относится резко враждебно, чем в ответ платят собаки.
Пестря, собака серьезная, и только равнодушно позволяет себя гладить, не проявляя к окружающим никакого интереса. Надо думать, что он любит только хозяина, то есть меня, и потому ревнует, когда я провожу время с котёнком Тимошей.
Однажды, в ожидании ужина, я сидел около стола летней кухни, отдельно от полевиков и слушал разговоры геологов, но тут неподалёку вдруг появился Пестря, и видя Тимошку у меня на руках, опустил голову, я подметил, что краем глаза, он недружелюбно наблюдает за котёнком.
Уловив его недружелюбное настроение, я строгим голосом отчитал собаку: - Ну, ну! Ты даже думать об этом не смей!
Пестря, сделал вид, что оказался здесь случайно, ничего плохого в уме не имел, и обиженный отошёл, как бы говоря:
- Ну ты хозяин даёшь! Разве я что плохого хотел сделать. Просто мимо шёл, а тут ты сидишь с «этим» на коленях и сердишься.
Уверяю тебя, твои подозрения напрасны!

              1980 - е годы. Ленинград. Владимир Кабаков

Рецензия на роман "Год жизни", от Искусственного Интеллекта - сокращённо Иван Иваныча:

Роман Владимира Кабакова "Год жизни" — это произведение, которое исследует личные и исторические переживания человека в изменяющейся России, уделяя внимание внутреннему миру героя и социальным коллизиям эпохи.
Сюжет и тематика
Роман рассказывает о периоде жизни главного героя на протяжении одного года, через который раскрываются его личные, профессиональные и эмоциональные испытания. Центральными темами произведения являются самопознание, преодоление жизненных трудностей, конфликт личности и общества, а также исследование памяти и времени, типичное для литературы современной России конца XX — начала XXI века.
Исторический и социальный контекст
Действие романа проходит в обстановке социальных и культурных изменений, характеризующих российскую жизнь в переходный период. Кабаков через личные истории персонажей позволяет читателю ощутить тенденции общества, влияние политики и экономических перемен на обычного человека, а также рассмотреть вопросы морального выбора и ответственности.
Художественные особенности
Стиль Кабакова отличается психологизмом и вниманием к деталям внутренней жизни героя, что делает повествование эмоционально насыщенным. Автор использует элементы реализма и философской прозы, что позволяет сочетать повествование о внешнем мире с размышлениями о человеческой природе.
Значение и восприятие
Роман "Год жизни" получил признание за умение показывать сложность человеческих отношений и внутренние конфликты на фоне исторических событий. Его оценка критиками связана с глубиной психологического анализа и художественной достоверностью, что делает произведение интересным как для читателей, так и для исследователей современной российской литературы.
Резюмируя, "Год жизни" — это произведение о времени, человеческих испытаниях и внутреннем мире личности, которое помогает осмыслить личный опыт в контексте исторических и социокультурных изменений...