Жизнь отдать за други своя

ЖИЗНЬ ОТДАТЬ ЗА ДРУГИ СВОЯ
 
  Краснодарский край – это Чёрное и Азовские моря, горы, реки, озёра и, конечно же, курорты: Сочи, Анапа, Геленджик, Кучугуры, Архипо-Осиповка. Морские порты – Новороссийск, Темрюк, Туапсе, Ейск; прекрасная природа, горнолыжные курорты: Роза хутор в Адлерском районе Сочи, Архыз, Лаго-Наки и много-много всего другого, что манит сюда туристов и отдыхающих в период отпусков. Участок автомагистрали Новороссийск – Краснодар особенно загружен в это время года, и поэтому водителю наслаждаться пейзажами, проплывающими за окном автомобиля, не удается. И всё же, миновав хутор Новоукраинский, невозможно не обратить внимание на прекрасное творение рук человеческих – белокаменную церковь с устремлёнными в небо золотыми куполами, увенчанными православными крестами. На алтарной стене храма из природного камня выложена икона игумена земли Русской, всея России чудотворца, преподобного Сергия Радонежского. На площади перед храмом воздвигнут памятник, выполненный скульптором Миграном Мартиковичем Арутюняном, который отображает историческое событие – преподобный благословляет на ратный подвиг Дмитрия Донского, Андрея Ослябю и Александра Пересвета.
  Почему именно здесь воздвигли это величественное строение? В настоящее время эта земля принадлежит профессору, селекционеру, бизнесмену Сергею Фёдоровичу Гавриш. Во время строительных работ у теплиц были обнаружены останки одиннадцати погибших солдат времён ВОВ. Будучи истинным патриотом своей Родины, по примеру наших предков, которые на полях сражения возводили часовни, профессор принимает решение и на личные средства строит православный храм. И не просто храм, а изысканное произведение архитектуры, возведённое на земле, где каждая пядь пропитана кровью защитников нашей Родины, положивших жизни «за други своя». От местных старожилов я слышал, что где-то здесь во время Великой Отечественной Войны произошло жестокое рукопашное сражение, крики разъярённых до крайности в бою солдат слышны были даже в городе (в то время станица Крымская), за 5-6км от поля боя. Будучи отроком, я с ребятами истоптал эти земли вдоль и поперёк, какие только трофеи времён Второй Мировой войны мы не находили…
 И вот сейчас, спустя годы, перебирая в памяти всё то, с чем я соприкоснулся за прожитую мною жизнь, находясь под впечатлением конкретных событий, мне захотелось описать это жесточайшее побоище.
Я попытался как можно реальнее передать читателю истинное лицо злодейки-войны в художественной форме от первого лица – простого мужика-пахаря, но при этом патриота своей Родины, соединив два временных пространства – прошлое и настоящее…


   
                I

     Что-то холодное, мерзкое и бесформенное окутало мое тело сверху донизу так плотно, что я не мог даже пошевелить пальцами рук и ног. Мрак мертвецкой пустотой заполнил извне всё и вся, видимость была нулевая. Я не осознавал где я… Что со мной, да и, вообще, кто я? Было желание заорать во всё горло, освободиться от этого ужаса, но язык не повиновался разуму, он словно жил своей жизнью, увеличиваясь в размерах, постепенно перекрывая доступ воздуха в мои лёгкие. В мозгу хаотично возникали всевозможные варианты выхода из создавшейся ситуации, паника сумбурно атаковала все закутки сознания, парализуя здравый смысл. И всё же крик вырвался наружу на последнем издыхании, он получился не громкий и не протяжный, но теперь язык мне не мешал, я вдохнул полной грудью, собираясь с силами заорать во всё горло. Чья-то шершавая ладонь с загрубевшей от влаги и ветра кожей крепко зажала мне рот: «Тише, Миша, тише. Не надо кричать – проснись». Постепенно я возвращался в реальность – открыв глаза, увидел перед собой сослуживца из нашего батальона – это был Абас – лезгин из Махачкалы. Притуплено соображая, я восстанавливал картину происходящего: мы на фронте, наш батальон выполняет особое задание. По всей вероятности, это был кошмарный сон… Да разве можно это назвать сном? Нервы были на пределе от усталости, и я провалился в кратковременное забытье…
 
 Вторая половина ночи была особенно холодной. С вечера поспать так и не удалось. Костры разжигать запрещали в целях безопасности, дабы не быть обнаруженными противником. А согреться в ворохе прошлогодней листвы, собранной наскоро в зимнем лесу, не получилось.
       Наступление было назначено на четыре часа утра по Москве.
 В задачу нашего батальона входило незаметно под покровом ночи, как можно ближе пробраться к железнодорожному узлу «Крымская», уничтожить отряд фашистов, охраняющих объект, и закрепиться на занятых рубежах.
        Тучи махровым покрывалом застилали раскисшее от непогоды кубанское небо, свет, отражённый от небесных тел, с трудом пробивался к земле. На расстоянии полутора метров невозможно было разглядеть силуэты солдат.
   
   Защемило под ложечкой, к горлу подкатил ком, в груди, выбиваясь из ритма, клокотало сердце, по спине пробежал озноб, мысли о предстоящей схватке не давали покоя. До сражения, в котором предстоит стоять насмерть, оставались считанные часы. Убить человека – ни разу не приходилось этого делать, разве что пуля, выпущенная в сторону противника в частых дневных перестрелках, достигала своей цели…
      Кто же он – мой противник, с которым предстоит мне драться поутру? Наверняка, такой же мужик, как я, и у него тоже есть семья и дети.  Он солдат, выполняет свою воинскую повинность и пришёл к нам не по доброй воле, а по приказу. Особой злобы к нему я не испытываю, ведь он подневольный, виновен тот, кто затеял весь этот кошмар, на нём и проклятье всего мира…

    Тем не менее, он противник, и он на нашей земле, вдобавок ко всему с оружием. Вот такая задача, одно из двух: либо убить, либо быть убитому –  третьего не дано.
    Произнести слово «убить» легко, а что же это за действо, которое в реальности несёт смерть?
         Не часто такое приходилось видеть… 
Бывало, отрубишь голову петуху (для праздничного стола), кровь брызжет во все стороны, птица бьётся в агонии, на душе скверно...
      А здесь, на фронте «костлявая дама с косой» движется с нами в одном обозе и ежедневно напоминает о своём присутствии. В прошлом месяце я впервые ощутил, как, практически, на моих руках душа умирающего солдата покидала тело. Под станицей Холмской мы сражались за высоту 192.1, фашисты прочёсывали наши рубежи миномётным огнём, связь со штабом была повреждена, молоденький рядовой получил приказ восстановить телефонную линию. Как позже я узнал, бойца звали Василий, под шквальным миномётным огнём он выполнил приказ – наладил связь с центром. Возвращаясь обратно, он перебегал от дерева к дереву, у самого окопа его настигла мина, выпущенная из вражеского миномёта. Взрывной волной связиста отбросило к нам в окоп, когда дым после взрыва рассеялся, я увидел перед собой бледное лицо паренька, его внутренности тянулись за пределы укрытия. Я склонился над ним и, взяв за плечи, пытался сообразить, чем могу ему помочь. «Василий я, – прошептал умирающий боец дрожащим голосом, – передай маме…» – он ещё пытался что-то сказать, но тщетно, так и остался лежать с открытыми глазами и ртом. Вот тогда я и увидел лицо смерти воочию.

      И всё же, убить – для меня значит защитить Родину, защитить свою семью, отомстить за этого паренька Василия. Эти мысли немного успокоили, вселили уверенность…
    
      В памяти хаотично пробежали картинки – летний день, небольшая лесная полянка, среди невысокой травы с цветка на цветок перелетают пестрокрылые бабочки и разноцветные стрекозы, грозно жужжа, проносятся шмели. У небольшого деревца стройная молодая женщина с маленькими детишками собирает ягоды ежевики в лукошко – это моя семья.
      Где они сейчас?
         
       Последнее, что запомнилось мне – раскисшая грунтовая дорога, по которой дети с мамой, удаляясь к горизонту, волокут за собой тележку с нехитрым домашним скарбом. Последнюю весточку получил от них из подмосковного Загорска – туда их эвакуировали.
   
      Есть ли у них там что поесть, во что одеться, где приютиться? Эти и многие другие вопросы сверлили мне мозг, и слезы невольно катились по щекам…
   
    Закончился лес, начался кустарник. Пригибаясь, мы мелкими группами стали перемещаться между пролесками терновника.
     Опять страх… Интересно, можно ли от него избавиться? Ещё в детстве соседский пацан, который был на год старше, постоянно на глазах у ребятни боксировал меня, тем самым доказывая своё превосходство. Я не мог дать ему отпор, поскольку мои руки были скованны мерзким, предательским страхом.
     И вот как-то мой отец, беседуя со мной, сказал: «Страх есть у каждого человека, но его нужно уметь побороть, не у всех это получается».
     С тех пор я гневно набрасывался на этого труса, сидящего во мне, и одерживал верх.

   По молодости мне в драке приходилось с голыми руками выходить на нож, и ни разу я не струсил, не убежал с «поля боя», даже если и был побеждён. Благо, реакция у меня врождённая, бывало, задену локтем стакан на столе, тот не успевает долететь до пола, как я его другой рукой подхвачу. Это не раз спасало меня в критических ситуациях.
     А вот сейчас страшно мне то, что утром идти в бой, и ничего не могу с собой поделать.

Попробую думать о чём-то хорошем…
      Ну, вот так лучше, снова солнышко, турлучная хатка, крытая чаканом. Во дворе лужи после дождя, по которым бегают босоногие дети в длинных льняных рубахах. За околицей речушка с кручами и заводями – излюбленное место детворы, мы часто бегали туда в конце трудового дня искупаться, а на перекатах ставили верши, сплетенные из прутиков ивы, для ловли головня…
   
      Отряду поступила команда – остановится и занять позицию, разведчики пошли вперёд.
Вокруг стояла гробовая тишина, разговаривать никому не хотелось, да и нельзя было.
      Проклятая война, сколько зла она несёт в мир, сколько планов не состоялось по её «милости».
      Если случится, мы победим, и я вернусь домой, соберу денег и отправлю старшенького Колюню в город, учиться на машиниста паровоза. Пусть поездит, посмотрит мир, а то ни я, ни мой отец (царство ему небесное) ничего не видели за прожитые годы, так и прокопались всю жизнь в полях родного колхоза.
       А Машенька непременно будет учительницей, оденется в красивое васильковое платье и туфли на каблучке, как городская. Смышленая девчушка в свои шесть лет знает весь алфавит и считает до ста…
      
       Веки, словно свинцовые, опускались на глаза, сон рывками поглощал сознание – снова лесная полянка, стрекозы и бабочки, белые плечи моей супруги, прикрытые чёрной прядью волос, ситцевое платье развевается на ветру – всё так реально, что я чуть было не окликнул: «Ольга…»
       Кто-то тронул меня за плечо: «Миша, не спать, скоро выступаем», – это был старшина.
Он всегда общался с нами как-то с особой любовью, по-отцовски. Ребята говорили, будто он единственного сына потерял в 1939 в Испании, куда тот ушёл добровольцем на борьбу с фашизмом.
       С тех пор он со всей строгостью укорял себя, что отпустил его, по-родительски не смог заставить отказаться. Так и скорбел о том, что не осталось продолжателей его рода, а всю свою нерастраченную любовь, прибережённую для внуков и детей, изливал на молодых бойцов. Все так и звали его ласково «Дед»…
       Да, сейчас бы цигарку, куда бы сон делся…
Но курить приказом строго запрещено.
      
       Многое, наверное, я отдал бы сейчас за то, чтобы быть рядом с родными мне людьми.
Совсем что-то я раскис, да и предчувствие  какое-то нехорошее, на душе гадко и тревожно.
       Ещё, будучи парубком, я испытывал подобное чувство, когда ночью с ребятами мы залезли к бабке Евдокии в курятник и утянули оттуда курочку – несушку. Затем на берегу у речки зажарили её на костре, где впервые попробовали на вкус брагу, принесённую кем-то из ребят постарше, также, добытую незаконным путём  у своих родителей.
      
       Но там всё было понятно – мы хоть и были босотой, но на подсознании понимали, что нарушили заповедь Бога – НЕ УКРАДИ.
       А здесь мы ведь Родину защищаем – святое дело…
      
     К утру становилось ещё холоднее, мерзкий кубанский холод пробирал до костей. Бойцы из нашего отряда, которые были родом из Сибири, говорили, что у нас на юге минус два градуса сложнее переносится, чем у них на севере минус двадцать.
Очевидно, из-за большого содержания влаги в воздухе. Но, тем не менее, от осознания всего этого теплее не становилось.
      Ноги отекли и онемели, сейчас бы встать да побегать, согреться, но приказ – не подниматься…

      Сухая автоматная очередь ворвалась в предрассветную тишину, взбудоражив всё живое. Время будто замерло. Не хотелось осознавать, что вот оно и началось. Сон слетел, как увядшие листья с деревьев после первого мороза.
      Прозвучало ещё несколько разрозненных винтовочных выстрелов. Человеческие крики на русском и немецком языках заполнили округу. Они лавинно перерастали в душераздирающий рёв.
      Всевозможные звуки, имеющие различное происхождение: крики, глухие удары, лязг металла, треск сломанного дерева, словно аккомпанемент ужаса, сливались в какую-то адскую мессу.
      Справа от меня орал старшина: «Примкнуть штыки, ребятки!».
В серой предрассветной мгле чёрной массой надвигались вражеские солдаты, шаг за шагом поглощая нашу оборону.
Было ясно: что-то пошло не по плану, и мы нарвались на контратаку противника.
       В мозгу эхом пронеслось – это рукопашный бой!!!

       «Дед», срывающимся на хрип голосом, заорал: «За мной!» и с примкнутым к стволу винтовки штыком, рванул к гудящей толпе.
       В какое-то мгновенье в нескольких дюймах от моей груди блеснул металл. Я едва успел увернуться – это было лезвие клинка противника…
   
       Всё происходило как будто не по-настоящему, словно во сне, осознание событий отставало от реальности.
Побоище поражало своим масштабом. Во все стороны, насколько было видно в предрассветной мгле, словно свинцовые волны океана, дышала масса человеческой плоти.

      Ещё мгновение и передо мной вновь выросла фигура старшины: «А ну, не зевай, м… т…», – выругался он в мой адрес, что было ему несвойственно. Боковым зрением я заметил – слева от меня на мёрзлой земле распластался в неестественной позе немецкий солдат, «Дед» резким движением выдернул из его спины штык.
 Не успел я прийти в себя, как он снова ринулся вперёд в кровавую мясорубку. Сделав несколько шагов вслед за ним, я вдруг заметил приклад карабина, летящий на мою голову. Не успев сообразить, что же делать, понял – он мне уже не опасен. Обидчик застыл как в полукадре, затем плавно осел на землю вместе со своим оружием.   Ещё раз кто-то из моих товарищей помог мне…
    
      Рассвет подступал нехотя, словно боялся увидеть весь ужас происходящего. Картина – не для слабонервных зрителей – зарисовки из преисподней, лучшего определения этому не придумать.
      Повсюду распространился запах крови и рваной человеческой плоти.  Съёжившийся от страха, мозг подсказывал, что выбора нет, и нужно убивать…

       Взяв оружие наизготовку, я приготовился к встрече врага. И вдруг заметил, что справа от меня на земле огромный фашист повалил молодого бойца на землю и, держа карабин руками за ствол и приклад, сдавил ему горло.
       Солдатик тщетно пытался вырваться из мертвецкого капкана, по его движениям было понятно, что ещё немного, и он задохнётся.
      Всем своим семидесятикилограммовым телом я налёг на приклад винтовки и воткнул штык агрессору между лопаток, его руки мгновенно обмякли. Парень сразу же ожил, отбросив вражеский карабин, он вывернулся из-под тяжёлого тела фашиста.
       Краем глаза я заметил, что не успел паренёк сделать и трёх шагов, как сзади ему на шею со свистом обрушилась немецкая сапёрная лопатка, ноги подкосились, и он упал навзничь.
        Меня бил озноб, руки дрожали, состояние было полуобморочное, но я понимал – нельзя расслабляться ни на секунду, на кону стоит жизнь, и не только моя. 
        С трудом вытащив штык из тела врага, я хотел было отомстить за мальчишку, как вдруг заметил слева от себя выпад коренастого немца со штыком в мою сторону.
        Едва успев винтовкой отбить колющую атаку противника, опережающим ударом в грудь я отбросил оккупанта, нападавшего на меня. Снова помогла моя реакция, но всё же он успел штыком зацепить мне шею.
   
      Последовала ещё одна схватка, с трудом удалось увернуться, и опять я удачно атаковал врага…
      

      Биение сердца участилось, воздуха стало не хватать, кончики пальцев онемели, будто бы в них воткнули дюжину иголок.
      Одежда стала тяжелой и липла к телу, однозначно – это кровь, она стекает с шеи по плечу, скорее всего, у меня повреждена сонная артерия. Нужно попробовать хотя бы рукой зажать рану, силы меня покидали вместе с уходящей кровью.
      Мощный удар приклада обрушился на стальную каску, прикрывающую мою голову.

     Тошнота подкатывала к горлу, я летел в какую-то трубу, пытаясь определить своё местонахождение…

      И вдруг ослепительная вспышка, яркий день, у дороги красивый белокаменный храм с золотыми куполами, увенчанными восьмиконечными православными крестами. Странно, но я вижу всё снаружи и внутри. У панихидного стола в золотом одеянии и с кадилом в руках круглолицый священник средних лет с короткой причёской и остриженной бородкой – он служил панихиду о воинах на поле брани, отдавших жизнь за други своя…
   
      Внезапно всё исчезло, я ощутил сильную боль в висках, голова разламывалась. С трудом удалось открыть глаза, вокруг всё плыло. С большим усилием получилось приподняться на локте, в этот момент рядом со мной немецкий солдат атаковал нашего воина, который не успевал оборониться. Из последних сил я успел свободной рукой перехватить вражеский сапог и сильно дёрнул за него. Фашист на мгновение потерял равновесие. Инициатива перешла к русскому воину, и он одержал победу…
   
     Опять я в храме, пахнет ладаном, на подсвечниках много зажжённых свечей, а вот и старшина. Я оглянулся, и предо мною предстала картина: со всего поля шли к нам солдаты, в зажатых ладонях они держали свои наперсные крестики. Их не было видно, но я знал, что они там у них в кулаке.
   «Со Святыми упокой», – продолжал батюшка…
      С каждым его словом становилось как-то радостнее и теплее. Посмотрев на старшину, я заметил, что он начал излучать свечение. Одежды воинов, заполонивших прилегающее к храму поле, просветлели и стали чисто-белыми, неописуемая радость переполняла меня…
    
      Вдруг я увидел, словно гигантские хлопья снега, с неба к земле устремился сонм белокрылых воинов – это были ангелы. Они подлетали парами к солдатам, брали их за руки и стремглав возносились на небеса.
     Настала и наша очередь, сначала в небо взмыл «Дед», а следом и я в сопровождении посланников Божиих.
     Сначала меня пронесли над полем, слегка припорошенным снегом, где ещё недавно состоялась эта кровавая сеча.
Сверху было видно, как огромные поляны между пролесками терновника были покрыты беспорядочно лежащими телами погибших солдат, от которых под скупыми лучами зимнего солнышка исходил пар, собиравшийся в небольшое облачко.
    
     У оврага я увидел своё тело, оно лежало на левом боку, правая рука держалась за сапог распростёртого на снегу фашиста, в груди у него так и остался торчать штык, примкнутый к стволу винтовки. Всё же ненадолго мне удалось продлить жизненный путь нашему бойцу – сработал принцип домино…
     Тут же я увидел молодого человека, одетого как-то по-щегольски, не свойственно нашему времени, он подошёл к моему телу и склонился возле него.
    Что-то в нём мне показалось знакомым и даже родным, хотелось приблизиться к нему, внимательно рассмотреть, обнять и расцеловать. В какое-то мгновение я осознал – это мой внук, я уловил его мысли и знал все, что он намеревается сделать, я ему закричал: «Внучок, это наша земля!»  Но бесплотные посланники уже уносили меня вверх в небеса.
      Земля постепенно начала удаляться и скоро превратилась в голубенький шарик.
       Прощай, родная!!!  Спасибо за прожитую жизнь!!!
    
                II

     «Всем почившим – Царствие небесное, а живым – доброго здравия. Благодарю за совместную молитву», – священник развернулся и ушел в алтарь. Прихожане прикладывались к образам и неспешно покидали храм.
   
       Михаил опомнился, когда в церкви уже не было людей, лишь старенькая женщина приводила в порядок подсвечники. В руках у него было несколько восковых свечей, подойдя к иконе Николая Чудотворца, он приложился к образу, поставил свечи и помолился. Молиться его научил дядя Коля, мамин брат, который всю жизнь проработал машинистом тепловоза локомотивного ДЕПО в Сергиевом Посаде, бывшем Загорске. В детстве дядя часто брал Мишу с собой в поездки. Мальчику нравилось забираться по лесенке с дядей в кабину тепловоза, где они доставали из балетки образок Николая Угодника, ставили на приборную панель и молились.
       Во время длинных, утомительных поездок Николай Михайлович много рассказывал мальчику о Спасителе, его Пречистой Матери и Божиих угодниках. 
   Ещё он рассказывал о своем отце и Мишином деде, в честь которого его и назвали. Дедушка геройски погиб где-то здесь, на Кубани…
 
   Ворвавшись во взрослую жизнь, Михаил погряз в суете и служении мамоне. Дорогие машины, квартиры, модные вещи – всё это задвинуло религию на задворки его сознания. Он познал мир компьютеров в совершенстве и даже сам занимался разработками программного обеспечения. В итоге известная канадская корпорация сделала ему предложение, от которого он не смог отказаться, и теперь ему предстоит уехать из России навсегда.
   
    Выйдя из храма, Михаил направился к своему внедорожнику, на улице было настоящее пекло, он сел в машину, запустил двигатель и включил «климат-контроль». Холодный воздух из решёток панели устремился ему в ноги и грудь.
     На трассе «М-4» по-прежнему была многокилометровая пробка. Вынув из сумки-термоса прохладную бутылку минералки и утолив жажду, он начал перебирать в памяти события последних часов.
   
    Всё по порядку: он возвращается из служебной командировки на полуостров Крым, где в филиалах их банка устанавливал на компьютеры дополнительную защиту от хакерских атак. На обратном пути много времени пришлось провести в пробках, передвигаясь в «час по чайной ложке» и ещё, вдобавок ко всему, пробил покрышку заднего колеса. Съехав на обочину и включив аварийку, Миша принялся менять пробитое колесо на запасное. Солнце припекало, от асфальта шел жар, как от раскалённой печи, вся одежда промокла от пота, нервы были на пределе.  «Когда я уже наконец уеду из этой страны? Тут даже дорог порядочных нет. Ну, ещё немного осталось подождать…» – все документы для выезда на ПМЖ в Канаду были готовы, его туда пригласили программистом. Осталось завершить несколько формальностей и Arrivederci.      
   – Ну, слава Богу, управился, – уложив колесо и домкрат на место, он захлопнул багажник. Глядя на испачканные ладони, стал осматриваться по сторонам, ища, где помыть руки. Справа возвышался белокаменный храм, туда он и направился. На территории храмового комплекса располагалось здание школы, внутри которого находился санузел, там Михаил привёл себя в порядок и вышел на улицу. Посреди двора стояла церковь, возвращаться в машину не хотелось, после длительного путешествия ноги затекли, и было желание размяться. Как-то самопроизвольно он пересёк двор и вошёл в храм.
В это время там совершалась панихида по воинам, погибшим в Великой Отечественной войне.
Перед глазами сразу возник портрет деда, который висел у бабушки Оли над кроватью. Взгляд у деда был задумчивый и серьёзный, Мише постоянно казалось, что он вопрошал: «А ты готов, внучок, умереть за Родину?»
    
     При первой возможности он отсканировал портрет легендарного прародителя и постоянно возил его с собой в машине, в кармашке солнцезащитного козырька.
  Бывало, в жизни возникала дилемма – как быть? Сложно было сделать правильный выбор, вот тогда он брал чёрно-белую фотокарточку и, глядя деду в глаза, говорил: «А вот ты не побоялся бы, ты – герой!!!» И это помогало.
   
   Екатерина Михайловна, мама Миши, будучи учителем русского языка и литературы, очень красочно описывала жизненный путь своего отца, и мальчик старался во всём быть похожим на него. С уверенностью можно было сказать, что дед для него имел непоколебимый авторитет…
 
    Находясь на панихиде, Михаил, словно провалился в какой-то сон. Ему привиделось, будто наяву страшное кровавое месиво – люди убивали друг друга, душераздирающие крики наполняли его изнутри. Где-то на подсознании он понимал, что в этом адском сражении погибает его дед. Затем всё стихло, и он увидел воинов, возносящихся в небо в сопровождении ангелов.
   В голове крутились слова из Второго Соборного послания святого Апостола Петра: «У Господа один день, как тысяча лет, и тысяча лет, как один день».
   Это явно указывает, что время – условная единица, и существует оно только здесь, на земле.
Искренняя молитва рушит временные пространства, святым отцам по их смирению и вере открывалось будущее…
 
      Его блуждающий разум вернулся в реальность, в машине было достаточно холодно, солнце подкатывалось к закату.
    И тут опять вспомнилось Евангелие от Матфея: «У вас же и волосы на голове все сочтены».
    Стало быть, я здесь не случайно.  Поглядев вокруг, он снова подумал о дедушке.
Несомненно, где-то здесь его убили. Выйдя из машины и перепрыгнув придорожную канаву, Михаил зашагал по мягкой земле, подошел к небольшой ложбинке, и задумался: «Наверняка, раньше здесь был глубокий овраг, у которого могло лежать тело моего деда Миши». «Внучок, это наша земля», – услышал он позади, и кто-то словно тронул его за плечо, но оглянувшись, он никого не увидел.
     Достав из бокового кармана пиджака мешочек для просфор, он склонился и положил в него пару горстей кубанской земли.
     Отвезу в Сергиев Посад на могилку бабушке Оле, она всю жизнь оплакивала своего «голубка», так она нежно называла деда. Всё скорбела, что он на Кубани погиб, а она в Подмосковье сляжет, где осталась после эвакуации.
    Когда в 1943 получила похоронку, сказала: «Всё, больше меня там никто не ждёт…»

     Вернувшись к внедорожнику, Миша взглянул на дорогу. Пробка рассосалась, и по мягкому летнему асфальту весёлым потоком бежали машины. Запустив мотор своего автомобиля, он хотел было трогаться, как вдруг опять ясно услышал: «Это наша земля, внучок». По спине пробежал холодок: «К чему бы это?» Открыв перчаточный ящик, он вынул коробочку с мятными леденцами, чтобы как-то взбодриться положил один под язык. Хотел было закрыть ящик, но тут внимание привлёк пакет документов для выезда в Канаду, взяв бумаги в руки, стал их перебирать. Устраиваясь удобнее на сиденье, он ощутил, как что-то под ремнём безопасности давило ему в грудь, запустив руку под пиджак, вынул из внутреннего кармана мешочек с землёй. Взглянув сначала на земельку, затем на выездные документы, промолвил: «Так вот в чём дело». Подняв голову, он увидел на солнцезащитном козырьке портрет деда, который будто ждал от него ответа. Слёзы потекли по щекам, в горле пересохло, в груди защемило. Михаил осознал всю тяжесть своего поступка, дед поставил его перед выбором, в одной руке у него были документы на выезд из России, в другой мешочек с землёй, омытой кровью деда Миши. Поцеловав мешочек с землёй, он аккуратно положил его на приборную панель рядом с иконками, затем перервал документы и бросил их на пол. На душе стало легко и спокойно, прилив радости охватил его, включив передачу, он громко крикнул: «Дед – это наша земля», – и тронулся в путь. С солнцезащитного козырька на него взирал его легендарный дед, Мише впервые показалось, что он улыбался, и это придало ему уверенности в том, что он сделал правильный выбор…
               
Владимир Анатольевич Малёванный