93-96 Москвее некуда. Ещё не за границей

          МОСКВЕЕ НЕКУДА. (БАЛКОНЫ.)
                2018.   

Умное начальство, а оно у нас, вне всякого сомнения, было умное,  отлично понимало, что завершать демократическое общее собрание старосоветским 
способом смешно и глупо.  Помните, как это у нас происходило – не успел председательствующий закончить слово «закры…», а зал уже пуст.
И вестибюль, и всё здание.  Верхняя одежда-то заблаговременно у всех на руках.
А тут зал не пустеет, и список желающих выступить полнится.
Тогда место на трибуне занимает один (1) из заместителей директора.
Фигура весьма примечательная. Впрочем, так несколько фривольно.
Человек  уважаемый и популярный в коллективе.
Он готов нам заменить секретаря ЦК (центрального комитета), ответить на вопросы, и вообще поговорить по душам.   
Для начала он сообщает залу, что сам он «генетический рыночник»,
и всё, что начинается и будет, он уверен, усиливаться в нашей экономике,
это как раз (1) то, о чём он мечтал и за что он боролся всю свою сознательную экономическую жизнь. 

                93-96 Москвее некуда. Ещё не за границей.

                93 Москвее некуда.  Почти академик  и совсем не фермер.

Потом он признался, что радовался, как ребёнок и был чрезвычайно горд, слушая
и принимая, как он считает вполне заслуженные  похвалы институту из уст кандидата в члены политбюро. Но не только.  Глядя в зал, полный знакомых лиц
он ещё и вспоминал.   Далее не дословное цитирование, а вольное, но точное
по сути, изложение.
«Мы же все здесь всё понимали и знали. И пытались донести правду до властей.
Докричаться.  Иногда даже что-то получалось. А мы, как могли, старались и по шажку, по капельке  приближали  счастливый момент рождения российского капитализма.  А помните, как бывало трудно.  Нам устраивали выволочки, не печатали, не давали защищаться, навешивали ярлыки, увольняли практически с волчьим билетом, записывали в сумасшедшие.    А скольким пришлось, отчаявшись, покинуть страну (институт держал негласное первенство по количеству эмигрантов, у директора даже были неприятности, спасли близкие контакты с небожителем номер один (№1)).   А разве мы не помним, безвременно ушедших». 
Всё, что он говорил, было, действительно, правдой.
Но недаром расхваленный мудрый зал быстро понял, что его опять уводят от конкретики.  Зароптали, загудели. То и дело вылетали реплики – вопросы.
Я, кстати, тоже всегда (и по сей день) относился к данному персонажу весьма положительно. (Он уже в этом тысячелетии (1000) отличился  на новом для себя
поле литературоведения.)  Но вместе со всеми  заволновался и тоже, выбрав подходящий момент, запустил провокационную тираду. 
«После таких-то репрессий,  кто же остался? А те, что выжили, что они могут?»
По залу полетел смех и недовольное фырканье.
К этому времени, в институте относительно меня уже сложилось не очень лестное реноме плохо контролируемого субъекта. Мой прикол можно было и пропустить. 
Впрочем, не исключено, что докладчик меня просто не расслышал.
Так бы всё и кануло, но меня внезапно поддержал гораздо более авторитетный
старший товарищ.  Блестящий математик, умница и острослов, гроза нерадивых диссертантов.  У меня был случай, когда вполне подготовленный парень,
с серьёзной диссертацией, зная о моих контактах, попросил передать профессору просьбу. Он просил не приходить на свою защиту.  Знаете его мотивацию.
Нет, он не боялся возможных каверзных вопросов.  Всё было гораздо глубже.
Он боялся, что до них и дело-то не дойдёт. Что он просто потеряет от волнения дар речи.  Я перевёл его текст на шуточный язык и, при быстро представившемся случае, передал просьбу по адресу. Добавив от себя, что очень не хочу навредить хорошему парню.  Не поверите, он посмеялся от души, но, казалось бы, такой строгий и принципиальный, оценив личность соискателя, не пошёл.
Потому, что он был ещё и добрый.   
Не так давно я узнал, что он умер. И в некрологе прочёл, что он долго преподавал
в моём ВУЗе.  Там мы не пересеклись, но мне стало ясно, почему так легко и быстро возникло взаимопонимание  между инженером с вычислительного центра и доктором наук совсем с другого этажа. (Впрочем, я дружил со многими докторами.)
Так вот, он встал, вытянул над залом свою длинную, худую фигуры, переключив всё внимание на себя, и продолжил меня.
- «Нет, ты (они знали дуг друга со студенчества)  всё-таки расскажи, чем и как
нам пришлось расплатиться. И как нам разгрести всю кучу, которую мы сами и навалили». (Я опять не дословно, мне кажется, у него прозвучало пожёстче.)   
А дальше всё-таки случилось, то, чего так желал не разбежавшийся зал.
Было сказано много по делу (но, конечно, гораздо больше не по делу),
прозвучало достаточно экономически толкового (но неизмеримо больше чуши, опровергающийся на уровне школьной арифметики). 
Я повторюсь: не привожу примеров, так как не хочу повторять очевидные  вещи.   
Рассасываться всё стало только к половине десятого вечера (21ч.30м.).
Случайно встретившаяся  около лифта наша девочка – оператор из ночной смены сообщила мне, что жена несколько раз звонила, и просила передать,
что они меня ждут.  (Напоминаю, сотовых телефонов ещё не было.)
Это «они» меня очень заинтересовало, мы ведь жили вдвоём, дочка родится только через два (2) года. Я сразу перешёл улицу и начал ловить машину.
Кирпичного цвета «Жигули» притормозили буквально через пятнадцать (15) секунд.
За рулём сидел наш заместитель директора, без пятнадцати (15) секунд академик.
Отступать было некуда. К тому же я был в курсе, что он живёт в соседнем с нашим дворе, через тенистую тихую улочку, впадающую в набережную.
Дорога заняла всего десять (10) минут, времени на мало-мальски серьёзный разговор просто не было.  Мой вопрос, который он всё-таки запомнил,  был снят в первую (1) очередь, на том простом основании, что я ещё недолго в институте, никогда не работал в старом здании, и поэтому не могу судить о многом и важном.
А вот то, что я услышал  о перспективах наших реформ,  ввергло меня, к тому времени уже «пережившему все надежды», в уныние и тоску.
Всё откровенно и грамотно сказанное мне этим «генетическим рыночником»,
ясно свидетельствовало о том, что нашему народу «век воли не видать».   
(Всё-таки принудил сюжет к специальному экономическому и политическому.
Рассусоливать не буду. Предлагаю задуматься о понятии «экономическая свобода».)
Дома меня ждал Коля Тестин.  Я ему очень обрадовался, и тут же стал ему транслировать совершенно свежую запись.  Уже первый (1) его комментарий
переключил меня на оптимистичную волну.
« Лысый в пятнышко экран». Вот, что он сказал. Это была явно заготовленная персонально для меня шутка.  Знал, что попадёт в точку.

    ДИАГНОЗ: САБОТАЖ. 
         Песня.
           1.               
Я не ас массажа масс умов,               
Сероватой сыроватой массы.               
Мучают виски тесемки масок,               
Мысль, как пресный блин под прессом мод.               
Свята сцена вся для тех, кто смог.               
Как они игривы и речисты,               
Но по сути лишь оркестр брюнтистов,               
Лучше бы он навсегда умолк!
               
Это слишком воняет традицией!            
Это слишком воняет традицией!
Это слишком воняет традицией!
           2.               
Что это подход или подвох?               
Те же обладатели регалий,               
Авторы-виновники реалий               
Ускоряют ржавый паровоз.               
Новым будет признано лишь то,               
Что не ущемит их сытый праздник.               
Эти выкрутасы, позы, фразы -               
Здесь не переплюнет их никто!
               
Это новый виток демагогии!
Это новый виток демагогии!
Это новый виток демагогии!
            3.               
Имитаторы к плечу плечом,               
В их единстве их сопротивленье.               
Да, силен их коллективный гений!               
Под него и кровь не протечет!               
Это песня - просто легкий тест.               
Как отреагирует орава?               
Правда ли в чести сегодня правда?               
Правда ли в чести сегодня честь?
               
Это новый триумф бескультурья!
Это новый триумф бескультурья!
Это новый триумф бескультурья!
           4.               
Путать победил и убедил               
Древнее, как глупость, заблужденье.               
Только нет побед без убеждений.               
Боже, убежденьем награди!               
Хватит объезжать и обижать.               
Все в руках апостолов культуры.               
Должность эта вне номенклатуры.               
Все, природу надо убеждать!
               
Это слишком для нынешней мафии!
Это слишком для нынешней мафии!
Это слишком для нынешней мафии!
           5.               
Может быть, напрасный разговор,               
Может быть, и робкая работа.               
Скоро, споро, спорно - я не против.               
Против новых шпор и новых шор.               
С неводом к неведомой воде -               
Это не манера, а натура.               
Не нужны мне ваши синекуры,               
Дайте что-то сделать для людей.
               
Хватит плакать: жизнь не так плоха.               
Пишется покуда, не повешусь.               
Этой шуткой я себя утешил.               
Да не злись ты, а излей в стихах.
               
Так давайте же просто трудиться!
               
Что же мой диагноз: саботаж!            
                11.4.87   В. Куроптев. 

Можно, конечно, и не подписываться, но здесь ведь будет и Колино.
Такие у меня были настроения и мнения.  И дата-то как подходит.
У Николая для меня не только шутки.  Он-то, в отличии от многих наших институтских остепенённых, прекрасно понимает, что начинать надо не с повышения зарплат чиновников (одно (1) из многочисленных, далеко не самое идиотское,  предложений, прозвучавших в процессе бурных прений).
Он прибыл со своей малой Родины, из под Тамбова.
Тогда я впервые (1) услышал о его фермерских планах, о возможном вне московском бизнесе.  До этого он всё время безвылазно присутствовал в столице. 
Мне важно это отметить как можно раньше, для последующего, вроде бы и не важного, но обязательного заявления.   В течении всего нашего, почти двадцатилетнего (20), знакомства  Николай Васильевич Тестин никогда не был
«фермером из Тамбова».  И к данному, казалось бы, незначительному факту (повторюсь) я буду ещё возвращаться.  Коля предлагает торговать сапропелем.

                94 Москвее некуда.  Сапропель и смена вех.   

Сапропель – в прямом переводе  с  греческого  (sapros) гнилая  (pelos) грязь.
Гнилая грязь.   Несмотря на свое столь неблагозвучное название, вещь весьма полезная.   Это ил, сплошная органика, останки и остатки со дна водоёмов.
Ценнейшее удобрение.   Всю жизнь ругаю себя за неумение фильтровать информацию. Голова моя набита не только нужным, но и всякой дребеденью.
Но вот она – поправка.
Я знаю, что такое сапропель, знаю, зачем он нужен, и более того, знаю, куда следует позвонить.  Вот и пригодится.
Правда, я, обученный не очень горьким, но всегда неудачным опытом, спрашиваю
с Коли бумажки. И он (О, чудо!) демонстрирует мне  документы на «готовый» кооператив,  договор – разрешение – аренда на два (2), обозначенных на приложенном плане,  пруда, и даже  результаты анализа самого сапропеля.
Учёные подтверждали высокое качество и «промышленные объёмы».
И всё это под впечатляющими печатями. Я просто потрясён.
Уже через три (3) дня в обговорённое время я вхожу в профильное министерство. 
Оно, ещё и оказалось в шаговой доступности от дома.
В полутёмном огромном фойе (иначе и не назовёшь)  как маяк лампочка над столом охранника.  Я называю две (2)  фамилии: «кто» и «к кому» - так мне было велено.  Он проверяет паспорт и посылает меня на третий (3) этаж.
Я привык к безлюдным коридорам у нас в академическом институте, но увиденное (скорее не увиденное) мною в союзном министерстве обескураживало.
В середине рабочего дня абсолютное безлюдье и тишина в  зале без окон, с парой (2)
десятков (10) дверей, а свет проникает лишь с лестницы и узенькой полоской
от единственной (1) приоткрытой. 
Ни номеров, ни табличек  невозможно было разглядеть, и я отправился на свет.
Не ошибся. За дверью, в маленьком, но персональном кабинете  меня ожидал рекомендованный мне чиновник, которому рекомендовали меня,   определённо обитающий здесь уже давно. Через минуту к нам присоединился ещё один (1)
из той же породы кондовой советской номенклатуры.   Не ждите от меня ни иронии, ни острой критики.  Совсем,  даже, наоборот.  Мне не раз (1) в жизни приходилось убеждаться в том, что когда речь шла и о личной выгоде, такие партнёры настоящая удача.  Часа нам хватило на всё, включая звонок в администрацию той самой Никифировки,  пруды которой Тестин собирался очистить от гнилой грязи.
Невесть откуда появившаяся секретарша быстро напечатала инструкцию для Коли.
Всё, что от него требовалось, так это в ближайшие дни вернуться в Тамбовскую область и действовать по разработанному плану. Мне же на руки был выдан договор на выполнения работ по  «информационному сопровождению проекта», чтобы мои проценты (%%) никому не показались неправедными деньгами.
Как только всё закрутится, по прогнозам через пару – тройку (2 – 3) недель,
я должен был принести его заполненным вместе с ксерокопией паспорта.       
Где Николай Васильевич ошивался следующие полтора (1,5) года мне неведомо.
Протежирующий меня товарищ, зная, что я всего лишь переговорщик, лишь
чуть-чуть пожурил меня.  То есть, конечно, при следующем появлении Колька рассказал мне даже несколько историй, но я старался их не запоминать.
В конце прошлого тысячелетия (1000) сапропель, я это знаю точно, ещё покоился
на дне прудов. Его, наверняка,  даже прибавилось за двенадцать (12) лет. 
Впрочем, стараться не запоминать – не значит не запомнить.
Я ведь не мог вставить в уши беруши (бананы).
Просто я решил не вставлять ничего,  чему не был очевидцем.
Прокомментирую так: независимо от соотношения «правда» - «ложь» из его объяснений  было ясно, что «сделать дело»  он не мог. Так что же заморачиваться?
Я ведь и сразу не стал его искать. Привык.
И своих-то забот было невпроворот.
Утвердился диагноз отца. Врачи уверенно  давали два (2) месяца.   
Мы, семья, прежде всего, конечно, он сам, взяли два (2) года.
Да и первая (1) половина (0,5) тысяча девятьсот восемьдесят восьмого (1988) усугубилась делом "Белое пальто".   Я на нём подробно останавливался.
А тут как раз (1) после смерти отца подоспели «голодные времена». 
Самое время шустрить продуктовым кооперативщикам.
Николай явился без предупреждения, с двумя (2) друзьями, тамбовскими аборигенами и машиной (пикапом, не подумайте, что рефрижераторам)
мяса, в основном свинины.  Ребята были раздражены, ругали Кольку.
За двое (2) суток мотаний по городу им удалось продать, да и то по знакомым,
 едва ли треть (1/3) привезённого.  Не знаю, что уж он там им наобещал,
но причины неудачи были налицо – плохая организация.
На дворе стояло предзимье, они предварительно глубоко заморозили мясо,
но время шло (прибавьте ещё сутки дороги)…
И тогда, на третий (3) день, Тестин вспомнил обо мне.
Выслушав подробности, я не сдержался и высказал всё, что я о нём думаю.
Он только виновато улыбался, а ребята, определённо, получали удовольствие.
Я им понравился.  Что же, бреюсь, одеваюсь (забыл уточнить время действия:
восемь утра (8.00.), воскресенье), мы едем на наш ближайший рынок.
Здесь троевластие (3):  администрация, наши, азербайджанцы. 
Или в другом порядке.  Неважно, знакомые.
Продолжая  соблюдать линию строгости по отношению к Кольке,  я не стал обнадёживать ребят, наоборот, всю короткую дорогу, говорил им, что у нас
вряд ли  что-нибудь получится.  Но про себя считал дело совсем не сложным.
Мне, действительно, были знакомы весьма влиятельные на рынке фигуры, 
в том числе и пресловутые перекупщики, разговоры о которых, как об основных виновниках высоких цен, никогда  не прекращаются. 
Но мне пришлось лишний раз (1) убедиться, как смешна и нелепа гордыня.
Как важно подавлять её, даже если она не лезет наружу, а лишь шевелится
где-то внутри.  Никто не купил у нас мяса ни по какой цене.
Мы прошли по всем официальным и неофициальным инстанциям.
Я говорил со всеми упомянутыми  знакомыми.
Все мне были рады, звали посидеть и выпить, но мяса у нас не брали
ни на каких условиях.   Вроде бы уже обученный новой жизнью Николай
не удосужился приложить к продукту хоть какой-нибудь документ.
И никто не хотел брать на себя ответственность.
Наконец, я добрался до так называемой «маленькой бильярдной».
Не знаю, функционирует ли она сейчас, после глобальной перестройки.
Думаю, многие из тех, кто годами связан был с рынком, никогда не бывали здесь. 
А уж сторонний народ вообще понятие не имел где она, зачем и почему.
Пустили меня сюда одного (1), и вот тут триумвират (3) доходчиво объяснив мне,
что нельзя лезть не в своё дело, всё-таки решил пойти мне навстречу. 
Всё, что они могут сделать для меня – это разрешить торговать самим
(это уже невероятное исключение, такое не делается моментально и требует кучу бумажек)  и гарантировать безопасность (правда, от всех).
Что ж, я добился своего, но внутренний голос подсказывал, что радоваться рановато.
Колька и его ребята торговать сами отказались. 
Представляете, что мне сказали, когда я вернулся к хозяевам с отказом.
Думаю, у читателя уже возник простой вопрос.
Почему  после всех этих случаев, я продолжал общаться с Колей, и, более того, продолжал, с очевидностью, симпатизировать ему. 
Знаете, я ведь только в начале списка, связанных с ним «геморроев».   
Но мы с ним и впредь не будем всерьёз ссориться, и дружба наша не закончится никогда. (Она ведь и правда не закончилась…)
А к завершению рассказы, скорее всего, отпадёт вовсе нужда в ответе
на возможно возникший у читателей вопрос.
Я, конечно, ещё буду философствовать на тему дружбы, но, по сути,
ответ  на вопрос так понятен и прост.
Вот и тогда, ругаясь на чём свет стоит,  я включил старый совершенно ненужный нам второй (2) холодильник (у нас-то и первый (1) был почти пустой, голодные времена), набил оба (2) мясом и начал обзванивать знакомых. 
Мне верили  без сертификатов.   После первого (1) довольно быстро
подскочившего – подкатившего  покупателя (кроме денег, мне вручили и приглашения, с первого (1) же звонка я попал «в свадьбу»), Колька «со товарищи» отправился за водкой, а моя Марина начала готовить сразу несколько мясных блюд.
Мясо, неожиданно оказалось не так уж много, и мы продали его, не выходя из-за стола, к середине следующего дня.     Значительную часть мы благоразумно оставили себе.  Проспавшись (часиков по шесть (6)) ребята, почему-то под вечер заспешили домой, в Тамбовскую область. Они уезжали довольные. Оказывается, их план был
«только окупить бензин и водку»,  а получилось и чем обрадовать жён.
Перед отъездом они окончательно помирились с Колей, а мне обещали продовольственную поддержку.  Они уехали, а Тестин впервые (1) остался
у нас на несколько дней.  Очень смешно заканчивалась эта мясная история –
вместе с мясом.  Через несколько дней, когда он, наконец, решил, куда направить ему стопы свои (нас он об этом не информировал), отходное пиво мы закусывали сначала последней сковородкой свиных отбивных, потом шкварками из оказавшегося лишним обрезанного сала, а затем чёрными сухарями, обжаренными на растёкшемся по сковородке сале.
Я, естественно, пишу не обо всех встречах с Колькой.   
С рождением дочери, я совершенно осознанно, стал значительно меньше уделять времени друзьям.  А родилась моя Ольга вместе с новой эпохой.
 
 АКТУАЛЬНАЯ КОЛЫБЕЛЬНАЯ.
     (АктуОльная к Оле бельная)
             1.               
В год бешеного солнца,               
Когда гороскоп сулил свой конец,               
Реальностью мой сон стал,               
Явилась на свет, как завтра гонец.               
Спи, моя старшая дочь, моя поздняя Оленька.               
Спи, за окном уже ночь, и июнь, и раздолье.               
Я рассчитал свое счастье точь-в-точь,               
Космос высокий не волен.               
Спи, моя старшая дочь.               
             2.               
В преддверии ремонта,               
Который наш дом готовил на слом,               
Сменился жизни тон, такт.               
Сменился сюжет. Теперь мы втроем.               
Спи, моя старшая дочь. Крепче нет треугольника.               
Спи, будет светел наш дом под созвездием Ольги.               
Льется впервые услышанный дождь,               
Учим мы новые роли.               
Спи, моя старшая дочь.
             3.               
Власть брали демократы.               
Конечно их съезд лишь съезд под откос.               
И все-таки я рад им.               
Решила жена наш главный вопрос.               
Спи, моя старшая дочь. Не пустая символика.               
Спи. Совладаем с враждой, темнотой и недолей.               
Быть оптимистом отцовский мой долг.               
Жить мы обязаны долго.               
Спи, моя старшая дочь.
             4.               
Дала патент природа:               
Весь мой генотип отныне в пути.               
На новый оборот - там               
Себя потеряв, себя обрести.               
Спи, моя старшая дочь, олененок мой, солнышко.               
Спи, колокольчик, цветочек, мой сбывшийся голос.               
Сон, словно нимб над головкой святой.               
Мир удивит твоё соло.               
Спи, моя старшая дочь.
                2.6.89 -16.8.90.    В. Куроптев.      

                95 Москвее некуда.   Элва 1991.   

Больше года писалась – менялась – собиралась песня у меня.
А потом ещё и ещё про восемьдесят девятый (89) факты проявлялись. 
Боюсь их даже вспоминать и уточнять – опять потянет дописывать.
Как-то, в самый разгар ремонта (представляете, что это было, если я его даже
в песню вставил), Николай появился у нас с огромной сумкой.
С пивом, как, впрочем, и со всем остальным в стране «была напряжёнка».
Он пожаловался, что по пути не смог ничего купить, и сразу схватился за телефон
(напоминаю, в который раз (1) – сотовых ещё не было).
Мне пришлось мне самому отправиться в магазин.   
Вернувшись, я застал Кольку ещё разговаривающим, в полголоса (1/2), но нервно.
От пива он, конечно, не отказался, но уже через час засобирался.
Сам он ничего нам не рассказал, а Марина моя не прислушивалась к его переговорам, отсутствует у неё такая привычка,  да и недосуг было, дочке было месяцев восемь (8).  Не могу утверждать на все сто процентов (100%), но почему-то уверен, что именно тогда началось его «возвращение в семью».
Если это, действительно, так, то какая удача, что в те дни у нас негде
было прилечь даже на полу. Впрочем, мне наверняка простятся ошибки в деталях.
Главное, в середине тысяча девятьсот девяносто первого (1991) у них родился сын.   
Но узнали мы об этом, и ещё об очень многих важных Колиных делах много позже.   
Это точно был самый длительный перерыв в нашем общении. 
Я писал «случалось, даже, больше года».   Но в тот раз (1), я сейчас пересчитал, мы не виделись больше двух (2) лет.  А значит, согласно моей, не раз (1) подтверждённой,
рабочей гипотезе (помните: когда у Коли хорошо, он не появляется), у него было больше двух (2) лет душевного комфорта.
Я вполне резонно избегаю терминов «счастье»,  «спокойствие», «успех».   
Мне даже как-то неудобно напоминать, что это был за год,
тысяча девятьсот девяносто первый (1991).   
Особенно август.   Мы-то всей семьёй в эти дни были в Эстонии.
Всё лето жили в Эстонии.  У меня получалось не только выживать, но и жить. 
Тот отдых в Эльве (сейчас положено «Элва», наверное) сам по себе тянет на повесть.
В окончательном (вряд ли достижимом варианте) варианте, здесь обязательна очередная гиперссылка. 
Но я вспомню только те самые четыре (4) дня.  Наш дом был одним (1) из самых последних на южной окраине городка. Вполне возможно, что когда-то это был даже отдельно стоящий хутор.   В городе мы ни с кем не были знакомы.
Всего девять (9) человек, включая и старых московских, и новых. 
Но даже с ними мы общались отнюдь не каждый день.
Так вот, рано утром девятнадцатого августа (19.8.),  чуть не в полном составе они пришли нас будить.   У нас не было ни телевизора, ни радио, ни, тем более, телефона.
Только в углу, определённо заменяя тумбочку, по скатёркой, красовался огромный ещё довоенный приёмник «Сименс» (« Siemens»). 
- «Он не работает».  – Наши московские друзья, проживавшие здесь в прошлом году.
- «Он никогда не работал». -  Сосед Мартин, местный.
И продолжают, перебивая друг друга.
«Переворот, танки, Горбачёв арестован, гражданская война…» 
И видно, что у каждого есть что-то своё отдельное, то ли сказать, то ли спросить.
Ну, мы, конечно, ещё увидимся сегодня.
А я всё-таки лезу в приёмник.  Вытряхаем полувековую (50) пыль.
Смотрю предохранители. Вдруг?  Нет, конечно.
К тому же внутри видны следы аккуратного ремонта.   Всё не просто.
Наверное, нужной лампы когда-то не достали.   Одно (1) из гнёзд пустое.   
Нахожу проволочки…
И вот зелёный глазок загорелся.  Ловит запад даже лучше, чем Москву.
Слышу всё.   Народ уже собирается у Белого дома.
Снова появляется Мартин (до этого дня, более чем за два с половиной (2,5) месяца мы говорили с ним только дважды (2), оба (2) раза (1) по поводу его пса, дружили мы с этим псом), сегодня его интересует, встанет ли народ, справятся в Москве ребята.
Я его обнадёживаю, говорю, что знаю многих, которые наверняка уже строят баррикады.  Целый час слушает вместе с нами приёмник.
Как я его починил?  Ну, как? Ну, очень надо было, вот и починил.
С раннего детства помню: стоял у нас на  Коптельском переулке  такой же
огромный говорящий ящик.  Нет, не  такой же, совсем даже другой. 
«Телефункен».  Он, как вы понимаете, тоже был немецкий,  тоже довоенный,
но он работал.   Я сам включал его и крутил колёсико, перегоняя  красную черту
от города к городу. Так я путешествовал, и меня не мешало, что звуки
не соответствую надписям.   
«Telefunken».   «Funken», в переводе с немецкого «искра».
Искры на расстоянии.  Что-то в духе великого Теслы.
Вообще-то, у названия фирмы есть подзаголовок:
«Общество беспроводного телеграфа».
Логотип (эмблема):  больший квадрат с вершинами, ориентированными
на стороны света («прямоугольный ромб»), украшенный зигзагами – молниями,
а в нём  квадратик поменьше,  в привычной позе.
Вот и наш, «коптельский» приёмник, демонстрировал свои прямые углы
и  строго геометрически прочерченные грани и рёбра. 
В то время как «эстонский» «Сименс»,  был везде, где возможно, сглаженным и округлённым, в полном соответствии с заглавной во всех смыслах «S».   
И это несмотря на то, что по-немецки то надо произносить «зименс».  Z. Зюка.
Для русского та же молния.
А дизайнеры – конструкторы точно ведь соревновались, боролись за покупателя.
У москвичей наших, оказывается,  два (2) билета на Москву прямо на завтра. 
Вообще-то, отдыхают они здесь, всей семьёй,  четырьмя (4) поколениями.
Так что отъезд планировался частичный,  стар и млад оставались до сентября.
Соседка моя (ближайшая по Москве),  та, что и придумала для нас эту поездку,
этот «дом на всё лето» за одну (1) тысячу (1000) рублей,   гражданка свободной профессии, музыкантша (замечательная, кстати, и известная), вполне может остаться. Мы с её мужем легко отговариваем  Тасю от поездки.
Но вот ему ехать обязательно.  Работа. Да, она уже и не главное, он собирается
на защиту демократии.  К тому же билет освободился.  Он  зовёт меня, но совсем
не настойчиво.  Он парень умный, знает мою позицию. 
Подозревать меня в симпатиях к ГКЧП, конечно, смешно.
Но и про Ельцина я не первый (1) год говорю уже фразы типа
«зря надеетесь, у него  коммунистический забор поперёк головы».
Самому мне формулировка не очень нравится, я её не применил, ни куда не вставил, но народ почти поголовно смеётся.         
А вот моё зафиксированное отношение к нашему руководителю. 
(Не во всём объёме, далеко не всё, конечно.)
               
                ВОДИЛА.
   
                1.
Мы  едем,  едем,  едем  -  скрип  квадратных  колёс.               
В  салоне  мрак  и  холод,  вонь  доводит  до  слёз.
И  лишь  динамик  орёт               
О  том,  что  время  вперёд.               
Нет  ни  талонов,  ни  денег  -  просто  полный  пролёт.               

Со  смехом  голословности  свернули  назад,
Зачем  голосовали?   Просто  глупый  азарт.
Обрызгал  мёрзлой  грязью,  пнул  всех  дверью  под  зад.
Согласен,  не  согласен  -  ты  козёл,  ты  коза.

Водила  непутёвый,               
Как  своровал  ты  права?               
Эй,  не  дерзи,  не  дёргай.               
Ты  везёшь  не  дрова.               

                2.
Семь  раз  мы  проезжали  над  паршивой  рекой.
Смотрите,  мужики,  это  ж  тот  Рубикон.
Опять  обрыдлый  закон:
Жизнь  нашу  ставить  на  кон.
Тупой  кончает  всегда  не  смешным  тупиком.

Билетов  не  раздали  -  всё  равно  берут  штраф.
Оставьте  низкий  принцип:  не  за  совесть - за  страх.
Куда  вы  гоните  псов  на  последних  порах.
Не  утверждаетесь  в  людях,  как  в  отдельных  мирах.

Водила  непутёвый,
Как  своровал  ты  права?
Эй,  не  дерзи,  не  дёргай.
Ты  везёшь  не  дрова.

                3.
На  каждом  повороте  давишь  стаю  гусей.
Шестёрки  остаются  без  голов  и  без  шей.
А  что  шестёрки  без  шей?
Да  лишь  лепёшки  нолей.
Что  ты  для  храбрости  пьёшь,  пассажирам  налей.

Да,  русские  ухабы  -  всё  на  Ваньку  вали.
Путь  с  горок  через  ельник  -  мы  опять  на  мели.
Девятый  вал  не  страшен,  не  страшна  мерзлота.
Мы  едем,  едем,  едем  неизвестно  куда.

Водила  непутёвый,
Как  своровал  ты  права?
Эй,  не  дерзи,  не  дёргай.
Ты  везёшь  не  дрова.
                8.10.1998.

Вы на дату внимание не обращайте.   Она по музыке  поставлена.
По последней редакции.  Я текст доделывал под музыку дружка.
Но только что аккорды стёр,  чтобы фамилию его, балбеса, не писать.
Знаете, что мне говорил:
-  «Если у тебя (у меня) ошибку грамматическую увижу, то всё равно буду
думать, что так и надо».   А потом… 
Да нет  у меня к нему никаких претензий.  Даже тёплое отношение сохранилось. 
Всё! Про него ни слова.  А ведь каким сюжетом жертвую! В очередной раз.    
Да разве только от него отказываюсь прямо сейчас.
Вот, вышеупомянутая, моя сверхталантливая соседка, чуть ли не самый частый персонаж в моих устных рассказах, как, впрочем, и я у неё.
Сама говорит, что на каждом концерте между музыкальными номерами вставляет толику  «разговорного жанра» про меня.
А как автографы от неё храню листочки с моей музыкой, записанной её рукой.
В Австралии (уже сильно, то ли ещё будет) мотает срок одна (1) эмигрантка из России.  Там она считается чуть ли не самой опасной преступницей за всю историю государства.  Она захватила вертолёт и на нём вывезла  своего любовника из тюрьмы.  Устроила потрясающий побег. То есть, не побег, а улёт.
Так вот, парень, всё-таки отъехавший (без меня)   двадцатого августа тысяча девятьсот девяносто первого года (20.08.1991) из Тарту в Москву об этой австралийке  может порассказать больше, чем кто-либо, больше всех  на свете.  Полный улёт! 
Мне вообще сильно подфартило с обитателями квартир напротив по всем  адресам.
Только их хватило бы на обширное собрание сочинений. 
Их бы точно хватило, я-то вряд ли потяну.

                96 Москвее некуда.   Велосипед и эстонская милиция.   

Читатели, добравшиеся  со мной так далеко, конечно, уже понимают,
что я акцентирую внимание  на «вторник, двадцатое (20), третий (3) день путча»,
дате, и без меня всеми очень даже замеченной, внутри «повести о Кольке», совсем
не просто так.   Но пока я ещё в понедельнике, в девятнадцатом (19) августа, отправляюсь в магазин сам, один (1), на велосипеде.   
По пути останавливают милиционеры, здороваются.   
У меня и у моего велосипеда уже есть некоторая «история отношений» с местными патрульными.  Их в городе очень мало, во всяком случае, я за все три (3) месяца встречал одну (1) единственную (1)  машину, стандартный для Союза «жигулёнок». 
В первый (1) раз (1) я сам к ним (или сменщикам)  обратился.  Искал хозяйку. 
Ключи-то нам друзья передали, а сама она ни знакомиться, ни деньги получить почему-то не спешила. Недели через три (3),  уже во второй (2) мой приезд, когда
я и тёщу подвёз к жене и дочери, возникли у меня к хозяйке вопросы.
А  толком никто из наших и не знал, где находиться её хутор. 
Даже точный почтовый  адрес, по сути точным и не был. 
Населённый пункт по другому шоссе, но хутор-то не на шоссе и в десятке (10) километров от почтового отделения.  Поближе к месту повороты уточнять. 
А вот милиция как раз (1) и знала. Городишко-то крохотный.
Нет, они были вежливы, но на «добрый день» не ответили, объяснялись
преимущественно жестами, но главное, то, что я понял уже в конце маршрута,
указав мне шоссе и, даже, проводив меня до развилки, промолчали о короткой дороге.  Тем самым обеспечив мне, после двадцатипятилетнего (25) перерыва  сорокакилометровую (40) шоссейную тренировку вместо четырёх (4) километров изумительной трассы кросса.  Со временем я убедил себя в том, что они просто имели ввиду автомобильный вариант, не сообразив, иллюстрируя многочисленные анекдоты,  что там, где Ыя (это женское имя)  всю жизнь ходила пешком, можно проехать на велосипеде.    В тот день я сначала немного рассердился на них,
но уже меньше чем через два (2) часа у меня появился повод над ними посмеяться.
Дело в том, что им что-то понадобилось в магазинчике, расположенном через полянку от нашего дома.  И тут они увидели меня, уже переодетого и активно фотографирующего играющую здесь  же доченьку.
Не могу утверждать, что от удивления у них вытянулись лица, всё-таки было довольно далеко, метров восемьдесят (80), но на часы они по очереди смотрели
раз (1) по шесть (6), видимо, уточняя, когда я же точно уехал в указанную ими даль.
Они, кажется, опять не поняли, что обратная дорога заняла у меня не более пятнадцати (15) минут.  Я, кстати, катился прогулочным темпом, наслаждаясь пейзажами.   В тот день, я озадачил их впервые (1).
К слову, хозяйку я тогда не застал, только оставил ей записку.   
Знакомство наше с ней состоялось только на завтра. По пути я дважды (2) выкупался. Загляденье там запруда!   
Контакты с  эстонской милицией. Эпизод два (2).  Ключевое слово – «шиповник».   
Случился он уже в третье (3), самое длительное, моё пребывание  на далёкой даче,
во время официального отпуска.   
               
Трижды к Тарту подъезжая,
Я под дождик подъезжал.
Что ж, жена изображает
Ядовитого ежа
Не совсем несправедливо.
Раньше был погод халиф,
А теперь эстонский ливень
Доказал, что я хвастлив.
Впрочем, что за паранойя,
Ведь в условии дано
Расписание для Ноя.
И не сложное оно.
В прошлом не было задачки,
Чтобы мне блеснуть не дать.
Мог мой мозг – волшебный датчик,
Безошибочно гадать.
Прохудилась сеть извилин –
Над собою я съязвил.
Я сижу на Элвской вилле,
Я своё гнездо довил.
И теперь мой путь, старея,
Замедляясь всё скорей,
Ограничиться хореем,
Не тревожа эмпирей.
Правда, Гейзенберг и Гёдель
Предлагают сильный ход:
Если стал клочком погоды –
Нет решения погод.
                17.8.91.   В. Куроптев.

Не мог же я там совсем ничего  не писать.
По сюжету важно отметить, что вот за два (2) ничего не предчувствовал, 
дурачился, шутил.  Действительно, полностью, с головой погрузился в отдых.
Отключился от всего, от политики прежде всего.  Доставала она тогда.
А что, сейчас не достаёт? 
А по стишкам…
Не так уж нас погода и мучила.  И накупались, и назагорались.
И, вообще, всерьёз обжились.  Вещи покупали, варенье варили.
Узнали мы, что шиповник созрел, и созрел у нас план набрать его впрок.
А самые богатые заросли на площади у вокзала.
Аккурат напротив места почти постоянной дислокацией  главной милицейской машины города.  Той самой машины.
Честно говоря, мы предполагали, что рвать «общественное достояние»  на глазах общественности несколько не этично.    Поэтому мы с женой отправляемся за добычей на двух велосипедах поздно вечером.   Милиции на месте не было, периодически они объезжали вверенную им территорию. Мы даже заметили поднимающийся вверх по шоссе их проблесковый маячок.
Что ж, так спокойнее,  мы, даже не  сходя с коней,  наполняем пакет. 
Минут через десять (10) они появляются со стороны Тарту, тихо скатываясь
по склону с очевидным намерением сделать метрах в двухстах (200) от нас правый поворот и продолжить свой рейд уже в сторону южной окраины города, к нашему дому. Собственно, это и есть их дежурный маршрут.       
 Но тут они замечают нас.  А я замечаю, что водитель резко виляет уже с почти завершённого поворота и ставит машину на привычное дежурное место.
Через мгновение снова заводятся, чтобы предусмотрительно развернуться.
Мы продолжаем рвать, а они, наблюдают, и, по всей видимости, решают,
как им  расценивать наши действия.  Квалифицировать его как хищение государственной собственности или браконьерство, посчитать нарушением общественного порядка или  приравнять к сбору земляники вдоль тропинки
по пути к плотине, где её, с очевидностью, хватает всем купающимся. 
Нет, они, конечно, придерутся.  Ночью им скучно, к тому же мы пришлые,
да ещё из не очень симпатичной им Москвы.
Они определённо ждут полного пакета улик.
Тогда я отсылаю жену.  Она ведь села «в седло» впервые (1) с детских лет,
и только сегодня вечером, как выяснилось, научилась поворачивать. 
Она не хочет меня бросать, но обещаю ей, что всё будет в порядке.
Я остаюсь, остаётся и милиция параллельно (; ; ) мне, за клумбой,
метрах в ста (100), практически блокируя мне поворот налево в сторону дома.
Ещё минут пять (5) я продолжаю сбор урожая, а затем начинаю прилаживать   
пакет на багажнике. Велосипед–то дорожный.  Мне очень важно не просто уехать,
но и не потерять пакет.   Маринка точно уже дома, я покачиваюсь взад – вперёд, держась за ветку куста, проверяю крепёж багажа. 
Он почти не помеха, я не ощущаю смещения центра тяжести.
Что ж, преступник собирается бежать и милицейский мотор предупредительно заводится.  Я начинаю улиточное движение.  Водитель только играет педалью.
Ведь, чтобы повернуть налево,  мне надо проскочить прямо у них под носом. 
Они, конечно, не хотят меня задеть.
Я тихонечко (но всё происходит гораздо быстрее моего описания)  приближаюсь   
к ним, остаётся буквально пятьдесят (50), и вдруг резко стартую прямо вверх
по пологой горке.  Двигатель, как мне показалось, только попытался взреветь
и затих через мгновение, осознав безнадёжность погони.   
Позже я на месте оценивал ситуацию. Чтобы нырнуть в следующий левый
тёмный просёлок мне понадобилось всего секунд пять – шесть (5-6). 
Я уверен, водитель даже не тронулся с места.
Через пару (2) минут я уже влетел на террасу по положенной  на ступеньки доске.
Такой простенький пандус я соорудил ещё в подростковом возрасте на даче.
Там я спал на террасе и садился на велосипед прямо из постели.         
Маринка ещё здесь, она только что затащила велосипед в дом.
- «Где они?» - наивно спрашивает она.
- «Я не знаю».
И вот контакт номер три (№3).  Я, конечно, отвечаю на приветствия.   
Они опять вежливы, но теперь не формально.
У обоих хороший русский.  Они не уточняют из Москвы ли мы.
Естественно, мы же официально зарегистрированы.
Они спрашивают, звонил ли в Москву. Их интересует видение событий из московских окон. Нет, я не звонил.  И не собираюсь. Кому?  Мама ни за что
не выйдет на улицу и ни за что не станет ничего обсуждать по телефону. 
Её поколение получило весьма жёсткое воспитание.
Ребята (разговор дружелюбный, почему бы мне так их не назвать) всё равно   
сообщают мне, что отсюда не дозвониться, не соединяют.
Можно попробовать из Тарту.
На моих глазах закрывается магазин, но они помогают мне купить пива. 
Мне понятно, что их, собственно, волнует.
Я успокаиваю их, говорю, что вся катавасия не продлиться больше трёх (3) дней.
Ребята молодые, моложе меня,  наверняка вспомнят и подтвердят мой оптимистичный прогноз.   Знали бы они, что я на самом деле думаю обо всём происходящем.  О славном прошлом, о решительном и, непременно всё решающем настоящем, и о нашем, безусловно, светлом будущем.
Что ж, для них всё закончилось удачно.
Защитники Белого дома отстояли среди прочего и эстонскую независимость.
Уже на следующий, девяносто второй (92) год нужны были приглашения и визы.
А у постоянного представительства Эстонии, созревшего до посольства выстроились очереди.  Лето же девяносто первого (91) входило  в довольно длительный интервал «отклеивания» Эстонии от Советского Союза.  Несмотря на резкий рывок решений, карта не разорвалась. И, казалось бы, весьма едкий растворитель, на самом деле очень медленно образовывал зазор.      

Продолжение следует.  97МН…

14 страниц.    708 строчек.