Джесси. Отрывок книги - Кристиан Грейвс

Потерю матери я пережил еще десять лет назад.
Мрачная, иссохшая женщина, она не питала ни
малейшего интереса к моему земному существованию.
Мелочная злоба задушила в ней материнство, и она
хладнокровно вышвырнула меня на улицу, едва мне
исполнилось то ли пятнадцать, то ли шестнадцать лет. И
все же я любил её той слепой, мученической любовью,
какой любой искалеченный ребёнок вопреки здравому
смыслу любит своего палача-родителя. Чего никак нельзя
было сказать об отце-алкоголике, трусливо покинувшем
нас двоих, когда мне едва исполнилось восемь. Из тумана
детства я вынес лишь его прокуренный, хриплый голос и
образ какого-то жалкого, нелепого существа. Но его
последние слова, ставшие финальным аккордом его
ничтожной жизни, прозвучали чище и благороднее всего,
что он изрыгал из себя прежде. “Кристиан, мой милый,
светлый мальчик... Пожалуйста, не забудь покормить
Джесси.” В его угасающем голосе сквозило смертельное
истощение, перемешанное с горьким, едва уловимым
сарказмом и бледной, призрачной улыбкой на кончиках
посиневших губ.
Джесси... Эта маленькая, трепетная рыжая собачка была
единственным наследством, которое он притащил в наш
дом, едва стоя на ногах от дешевого пойла. В тот
памятный день он явился в оборванных, покрытых
грязью джинсах, с ободранными в кровь руками, но
улыбался точно так же, как и перед своим последним
вздохом - торжествующе, предвкушая глухую ярость и
удивление жены.
- Элеонора, слышишь? Погляди, чё я притащил, ха-ха! -
в своей извечной развязной манере прокричал он с
порога. - Глядишь, станет моим единственным верным
другом до конца дней. Его дней или моих - это уж ничуть
не важно!
- Господи, что с тобой опять?.. - выбежав из чада кухни,
испуганно и брезгливо прошептала мать, даже не
взглянув на живой комок в его руках. Лишь много позже
я осознал, какою лютою, противоестественной
ненавистью она исходила ко всему живому.
- К кому ты взываешь, Эл? К Господу или ко мне? - с
чахоточным остроумием выкрикнул отец, оскалив
желтые зубы. - Судя по беспросветной никчемности
нашего бытия, Бог слишком давно покинул эту дыру и
вряд ли услышит твой писк. А коль Его нет, значит…
- Хватит! Замолчи! - резко, срываясь на истерический
визг, оборвала она его. - Я спросила тебя! Слышишь,
тебя, скотина?! Что с твоими руками и что это за чудище
ты приволок?!
Тесная прихожая, где еще минуту назад царил душный
покой увядания, мгновенно превратилась в смрадное
поле словесной битвы. Зажав уши ладонями, я сжался на
колченогой табуретке, вжимаясь лопатками в шаткий
шкаф с прогнившими ножками. С чистым детским
непониманием и тихим ужасом я наблюдал за этими
двумя ненавидящими друг друга существами, которые по
какому-то страшному недоразумению природы
именовались моими родителями. Хорошими или
плохими? Я не знал. В те годы я вообще не ведал, где
пролегает черта между добром и злом. Плохо - это когда
тебя нещадно бьют тяжелым отцовским ремнем за
упавшую на пол крошку сухого печенья? Но кому
именно от этого плохо? Мне, чья плоть горит от ударов,
или кожаному ремню, который терзают о мою спину?
Может быть, ремню в этот момент как раз хорошо? Ведь
его-то самого не бьют, а бьют - им!
Кажется, эти зловещие, абсурдные вопросы были совсем
не для неокрепшего ума пятилетнего мальчика,
вынужденного созерцать яростную грызню взрослых,
уподобившихся диким зверям. Хотя, сравнивать человека
- это горделивое творение, эту ошибку мироздания с
невинностью и абсолютной преданностью животного -
было бы святотатством. Все равно что шмоток засохшей,
зловонной грязи с сапог моего отца сравнить с
чистейшим лепестком пунцовой розы, увядающей на
кухонном окне.
Переводя испуганный взгляд с грубого, заросшего
щетиной и изрезанного порочными морщинами лица
отца на искаженное злобой, но некогда приятное лицо
матери - смотря по тому, кто из них в данную секунду
изрыгал очередное проклятие, - я вдруг заметил тусклый,
поглощенный первобытным ужасом взгляд щенка.
Маленькое существо забилось в пыльный угол посреди
двух беснующихся исполинов. Одинокая голая лампа под
потолком безжалостно освещала его беззащитную
рыжую мордочку с белыми пятнами на носу, точно
театральный софит, выхвативший из тьмы главного героя
этой трагедии. Будучи столь юным, я не мог охватить
умом всю глубину и опустошение этих собачьих глаз.
Страх парализовал щенка. И казалось, этот пес понимал
фатальность происходящего намного лучше меня. Он
обреченно вздрагивал при каждом яростном взмахе
человеческих рук, пока я, оцепенев, перебирал пальцы у
гнилого шкафа.
В какой-то момент старая мебель пошатнулась от моего
судорожного напора, и внутри, за закрытыми дверцами, с
глухим, гробовым стуком упало что-то тяжелое. Этот
внезапный звук ворвался в их крик, заставив родителей
подавиться собственными словами. В прихожей
воцарилось тяжелое, вакуумное безмолвие. Спустя
вечность, жалостно и тяжело выдохнув, отец посмотрел
на меня мертвыми, воспаленными глазами. - Это девочка,
Кристиан. Ее зовут Джесси, - тихо, с надрывной
хрипотой в голосе произнес он. И, повернув голову к
щенку, но продолжая говорить, как бы со мной,
прошептал: - На нее напали у самого поворота к нашему
проклятому дому. Псы... Огромные твари, втрое больше
ее самой. Окружили, словно гиены, зажали в кольцо всей
своей бесчувственной, безжалостной шайкой. Прямо как
у нас... у людей. Отец ненадолго замолчал, нахмурив
кустистые брови, и, протянув ободранную руку к щенку,
выдохнул: - Но теперь ты в безопасности, маленькая...
В этот миг я снова заглянул в глаза Джесси. И в их
глубине блеснуло нечто такое, чего я больше никогда не
встречал в людских взорах, дожив до своих скромных и
безрадостных тридцати трех лет. Особенный,
фосфорический блеск темных зрачков, отражавший
чистую душу Джесси, напоминал мне хрупкие,
искрящиеся снежинки, улавливающие свет одинокого
уличного фонаря на фоне бездонного, черного неба. И
какая-то древняя, недетская грусть сковала мое сердце.
Тогда я впервые прикоснулся к этому чувству в своем
неосознанном возрасте. Эта взрослая, всепоглощающая,
парализующая тоска... Она раздражала, она резала меня
где-то глубоко изнутри, под сердцем. Словно та самая
стая бродячих собак мгновенно переселилась в мою
собственную грудную клетку. Пытаясь вырваться на
волю из темницы моих ребер, эти невидимые монстры
впивались своими когтями и клыками в мою живую
плоть. Я выглядел… да и был на самом деле - абсолютно
беззащитным перед этим экзистенциальным ужасом. Так
же, как беззащитна была Джесси на грязном перекрестке
в кольце безжалостной своры. Неужели это было
справедливо? Разве в тех яростных псах не горела точно
такая же искра жизни, зажженная Творцом? Может быть,
это слепое, жестокое насилие мира сего и означает слово
«плохо»? Мысли мои кружились безумным, хаотичным
вихрем. Я истошно кричал внутри себя, но снаружи
оставался безмолвным, точно каменное изваяние.
Пытаясь удержать подступающие слезы, я с силой
зажмурился до боли в веках и низко опустил голову к
коленям. Отец всегда вколачивал в меня истину, что
плакать - это слабость, карая меня плетьми за малейшую
провинность. Но если так... получается, те
привокзальные гиены, терзавшие щенка, тоже плакали
внутри себя? Имело ли вообще хоть какой-то высший,
Божественный смысл - это жестокое нападение? Я резко
открыл глаза, чтобы вновь отыскать взглядом Джесси.
Собака лежала, покорно опустив морду на худые
передние лапы. Она неотрывно смотрела в грязный пол -
в самую пустоту. Казалось, она, подобно великим
философам прошлого, предавалась глубокому, чисто
человеческому размышлению о фатальной
несправедливости и вечной скорби этого подлунного
мира.