Глава 27. Марк на виноградниках

Рассвет ещё только серебрил гребни холмов, когда телега с Марком въехала в ворота виноградника.

Астерикс сошёл на землю, достал из-за пазухи небольшую восковую табличку с печатью Гая Флавия и протянул её плотному загорелому мужчине, который уже шёл им навстречу.

— Валерий Септимий? — сказал он. — От господина Флавия. Юношу оставляю у вас до особого распоряжения. - Управляющий взял табличку, быстро пробежал глазами и кивнул:

— Понял. Принял. - Астерикс повернулся к Марку, положил ладонь ему на плечо и сказал негромко:

— Не бойся. Работай спокойно — здесь не обидят. Мы о тебе помним. Держись. - Он ещё раз коротко сжал плечо, сел в телегу и уехал.

Пыль ещё висела в воздухе, а Марк уже стоял один посреди двора со свёртком в руках. Валерий Септимий окинул его взглядом с ног до головы.

— Имя?

— Марк.

— Третья бригада. Западный склон. Сейчас построение. Пойдём.

Рабов уже выстроили полукругом у длинного сарая. Мужчины и женщины — разных возрастов, в грубых туниках, босые или в простых сандалиях. Никто не был в колодках. Лица усталые, но не измождённые. Когда Марк занял место в последнем ряду, несколько человек бросили на него любопытные взгляды, но тут же отвели глаза.

Валерий громко объявил:
— Сегодня работаем до заката. Кто без причины отстанет — лишится вечерней меры вина и трёх сестерциев из жалованья. Кто будет пойман на воровстве винограда сверх положенного — получит десять ударов! Вопросы есть?

В ответ была тишина.

Марк поднял глаза. На столбе у входа в сарай висели три деревянные таблички. Буквы были вырезаны глубоко и аккуратно:

«С товарищами делись и помогай им, но от работы не отвлекайся»,

«Труд кормит. Праздность — мать пороков»,

и даже в стихах:

«Болтать без дела иль злословно
Вы здесь нисколько не должны.
Лишь солнце в море сядет ровно,
Тогда — под взором старшины».

Марк прочитал первую табличку ещё раз и почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось.

– Нет, конечно же мой господин – это не Помпоний. С товарищами делиться разрешает и даже поощряет. Но как это «не отвлекаться от работы»? А если товарищ свалился с обрыва или с высокого дерева – неужели виноград важнее? Эх… всё-таки не моя родная Эллада здесь, кто бы ни был. Но, где это всё теперь, где мои ранние годы? О, не уберегли олимпийские боги! Сгорело всё в огне этого мертвеца Ксеркса-Гавия, да поглоти его ад. А теперь приходится всё время привыкать к чему-то совсем чужому… Но, впрочем, поживём, увидим. – думал он. – Ты сумел выжить, Марк из Коринфа, и не в таких испытаниях, - выживешь и сейчас. – сказал он сам себе. - И… ОНА теперь не даст пропасть тебе, где бы то ни было! – закончил он свою мысль.

Но размышлять дальше было некогда. Их повели на склон. Лозы стояли ровными зелёными рядами, тяжёлые гроздья уже наливались тёмным соком. Работа оказалась простой и изматывающей одновременно: срезать гроздья особыми ножами, складывать в корзины, относить к телегам. Солнце быстро поднялось и стало палить. Пот заливал глаза. Руки к полудню уже ныли.

Говорили мало. Лишь короткие команды: «подай», «подними», «насыпай». Иногда кто-то бросал соседу тихую реплику. Старшина смотрел сквозь пальцы, пока разговоры не мешали делу. К чести Гая Флавия, запрет разговаривать не был тотальным. Днём требовали не отвлекаться, но по вечерам работники могли вполголоса переговариваться и даже шутить.

Тяжёлая мысль не отпускала Марка весь день:
- Как же так? Я едва ли не своими руками одолел этого Стервятника. Он сиганул в море, как трусливый шакал — от моего взгляда, от моей жажды мести. Хотя я не тронул его и пальцем. Я даже говорил с ним как с человеком. Этого до меня не делал никто. А меня… вместо должной награды опять заковали в цепи и объявили «рабом римского народа». Лу, моя ненаглядная, заметила и возмутилась. И вот я здесь. По воле отца-благодетеля. Он пытается изобразить доброту. Его люди дают тюфяк, одеяло, подушку, несколько виноградин вечером… Но эти таблички! Клянусь Афиной и Зевсом, не ожидал я такого от Гая Флавия Лентулла! …Нет, здесь не секут насмерть и не морят голодом. Я бесконечно благодарен ему за то, что вырвал меня из сицилийского ада. За то, что дал мне Лу! Но разве это то, что я заслужил?
Марк украдкой посмотрел на перстень с Марсом. Перстень молчал холодом. Камень с Ковшом стал чуть теплее. Перед глазами встал тот первый день в римском саду. Лукреция велела сорвать лозу винограда, сама повязала ему вокруг головы вместо лаврового венка, вскочила на брусья и прогнулась дугой: «Пройди-пройди под моей аркой, триумфатор мой»! Он прошёл тогда авансом. А теперь, после падения Стервятника, неужели достоин только срезать эти гроздья и не иметь права положить ягоду в рот без разрешения?

Когда солнце уже клонилось к закату, бригаду повели обратно к усадьбе. Марк шёл в конце, усталый, с опущенной головой. Вдруг один из стражников — коренастый, с седой щетиной — незаметно кивнул ему и отвёл за угол сарая.

— Так, парень, — сказал он негромко, но строго. — Ты здесь в равном положении со всеми, а не… — он усмехнулся с лёгким сарказмом и указал пальцем на его ошейник, — а не чей-то любимчик. Сейчас отправлю тебя к кузнецу, и он живо перекусит эту твою железную штуку. Дружбой с самой domina minor тебе здесь негоже щеголять! Тебя неправильно понять могут. Да и саму достопочтенную дочь нашего господина тоже. - Марк выпрямился.

— Позвольте, я сам сниму. Она дала мне… — он спохватился, — мне дали ключ. Господин Флавий дал! У нас в доме я ошейник не ношу — таков порядок. А здесь и вообще вне дома мне сказали, что это для моей же защиты. - Стражник внимательно посмотрел на него, потом хмыкнул.

— Вот так-то лучше. Сними, парень. Спрячь. И никому здесь больше не показывай. Понял?

— Понял.

— И ключ поглубже убери. Не свети. - Он хлопнул Марка по плечу уже почти по-свойски и ушёл.

Вечером после ужина у костра перед бараком один из стариков, высокий седой грек, вдруг выпрямился и чистым, поставленным голосом произнёс:

«Первый там, предваряя других, в сопровожденье огромном
Лаокоонт бежит в горячке с вершины твердыни
И издали громко кричит: «Несчастные! Все вы безумны!
Верите вы, что отплыли враги? Что быть без обмана
Могут данайцев дары? Вы Улисса не знаете, что ли?
Либо ахейцы внутри за досками этими скрылись,
Либо враги возвели громаду эту, чтоб нашим
Стенам грозить, дома наблюдать и в город проникнуть.
Тевкры, не верьте коню: обман в нем некий таится!
Чем бы он ни был, страшусь и дары приносящих данайцев»».

- Да это ж «Энеида» Вергилия! – живо улыбнулся сам себе Марк.
И с гордостью вспомнил, как он сам декламировал этот фрагмент еще в коринфской школе. А позже, уже в доме Флавиев, со сломанной ногой, читал их Лукреции. Она тогда принесла ему аминейский виноград и сказала:— Дар тебе, троянец мой, — без коварных косточек.

Меж тем, старик прочёл уже следующий фрагмент, но Марк особо не прислушивался, будучи погружён в свои мысли, но было понятно, что старик произнёс все эти слова красиво, почти торжественно, будто просто демонстрировал своё искусство. Но намёк был изящным и понятным. Несколько человек тихо усмехнулись. Проходивший мимо стражник остановился, ухмыльнулся и неожиданно поднял большой палец вверх, а потом даже хлопнул в ладоши. Вслед за ним нестройно, но одобрительно зааплодировали и рабы.

Марк не присоединился. Он вернулся на свою лежанку, тихо снял ошейник, спрятал его вместе с ключом под тюфяк и повязал вместо него шёлковый платок. Провёл по нему ладонью медленно, снова и снова. Тонкий запах розового масла и моря ещё держался. Тепло разлилось от шеи по всему телу. Он закрыл глаза. В звёздном небе над виноградником снова возник знакомый силуэт — девочка из света и созвездий. Губы прошептали: «Лутросис»… «Лу-тросис».

- Нет, всё же клетка из виноградных лоз всё равно остаётся клеткой. – думал Марк. - Но сейчас, с её платком на шее, дышать становилось чуть легче.

На второй день работа шла так же. Солнце пекло ещё сильнее. К полудню у одного из пожилых рабов, седого фракийца по имени Тирс, подкосились ноги. Корзина с виноградом выскользнула у него из рук и покатилась вниз по склону. Несколько гроздей раздавило.

Марк, не раздумывая, бросил свою корзину и кинулся следом. Поймал, поднял, помог Тирсу выпрямиться. Старшина уже шёл к ним с нахмуренным лицом.
— Я же сказал — не отвлекаться! - Марк молча поставил корзину на место. Тирс хрипло выдохнул:

— Сам бы упал, хозяин… - Старшина посмотрел на раздавленные ягоды, потом на Марка и коротко бросил:

— В следующий раз оба останетесь без вина. А сейчас — обратно к работе.
Больше он ничего не сказал. Только вечером, когда выдавали ужин, Тирс тихо подвинул к Марку три свои виноградины. Марк покачал головой, но старик настаивал. Пришлось взять.

На третью ночь сосед по лежанке, молодой парень с перебитым когда-то носом, повернулся к нему и почти беззвучно спросил:
— Это правда… про Стервятника? Говорят, ты его глазами в море сбросил. - Марк долго молчал, глядя в потолок.

— Он сам прыгнул, — наконец ответил. — Я только смотрел. - Парень кивнул и больше ничего не сказал. Просто повернулся на другой бок. Но наутро, когда строились, он встал рядом с Марком чуть ближе, чем обычно.

По ночам тоска становилась тяжелее. Платок пах всё слабее. Иногда Марку казалось, что он различает в темноте барака запах розового масла и моря только потому, что очень хочет. Он только глубокой ночью, когда все уже спали, быстро повязывал платок и лежал, прижимая ладонь к шее, пока тепло не начинало разливаться по телу.

Однажды он снова увидел её во сне. Лукреция стояла далеко, за рядами лоз, и была вся из звёздного света. Она не протягивала рук. Только смотрела и едва заметно кивнула, будто говорила: «Держись». Марк проснулся с тяжёлым сердцем.

- Я держусь, — мысленно ответил он. — Но без тебя здесь очень тихо.

На пятый день перед построением управляющий Валерий вывел вперёд молодого раба, пойманного накануне с целой гроздью за пазухой. При всех объявил, что тот лишается жалованья за этот и следующий месяц. Порки не было. Только сухие, безжалостные слова. Марк смотрел и думал, что система здесь действительно работает без лишней крови — но от этого она не становилась мягче.

Вечера он по-прежнему проводил молча. Иногда слушал, как старики вполголоса спорят о погоде или вспоминают прежних хозяев. Иногда просто лежал, глядя на тёмный потолок и считая удары собственного сердца.

Дни тянулись медленно и похоже один на другой.
Солнце, лозы, корзины, пот, короткие команды, вечерняя каша и несколько виноградин. Потом — барак, тёмный потолок и шёлковый платок, который Марк надевал только глубокой ночью, когда все уже спали.

Он лежал на жёсткой лежанке и чувствовал, как внутри него растёт странная, тихая пустота. Не отчаяние — скорее глубокая, ноющая тоска. Руки от работы делались грубее, спина ныла, но это было ничего. Хуже было другое: мир сузился до рядов виноградных лоз и до деревянных стен барака. Никаких вестей. Ничьего голоса, который мог бы сказать ему хоть одно нужное слово.

Он думал о матери и о маленькой сестре Ксении.
Иногда ночью ему казалось, что он почти слышит их голоса. Стервятник сказал, что они погибли. Но вдруг соврал? Вдруг хоть кто-то ещё жив? На короткое мгновение Марк позволял себе представить: вот он свободен, вот он ищет их по портам и рынкам… И сразу же отбрасывал эту мысль. Сейчас он не мог найти даже дорогу к Лукреции.

На следующий день он всё-таки попробовал прорвать молчание.
Нашёл обрывок дощечки, угольком вывел несколько строк и осторожно подошёл к стражнику.

— Передай, если можно… ей. - Стражник коротко рассмеялся.

— Здесь тебе не Байи, парень! Работаешь — вот и вся твоя связь с миром. - Марк молча убрал дощечку. Внутри у него что-то горько сжалось.

Два с лишним месяца без единой весточки делали тоску почти физической. Иногда по ночам ему казалось, что платок уже почти не пахнет, и он прижимал его к лицу сильнее, пытаясь поймать хоть слабый след розового масла и моря.
Тогда он пошёл на хитрость. Из жалованья отложил несколько сестерциев, нашёл маленькую коробочку, которая оставил ему еще кузнец Гефест, и написал короткое послание. Но на сей раз не к Лу, а к Ливии:

«Привет, милая Ли, я помню о тебе и желаю счастья.
Марк из Коринфа».

А внутрь положил для нее монеты, а под них вложил крошечную табличку для Лукреции, но более сухую и «официальную» по тем временам:

«Госпоже Лукреции Флавии от раба Марка из Коринфа.
Остаюсь преданным тебе. И моя преданность — не в деньгах.
Лутросис. Звёзды Ковша светят тебе. Твой платок греет меня холодными ночами».

Когда стражник снова отказался, Марк предложил оплатить доставку. После торга коробочку положили вместе с тарой свежего винограда, которую отправляли на виллу.
Марк стоял и смотрел, как телега уезжает по пыльной дороге.

И вдруг вспомнил слова Гая Флавия, сказанные когда-то почти вскользь:
«Когда она получит на подносе новую гроздь винограда — вспомнит, чьими руками он был собран».

Теперь вместе с виноградом уходило и его слово.

Марк почувствовал странную, острую смесь чувств: и горечь оттого, что приходится прятаться и хитрить, и тихое, упрямое удовлетворение. Он как будто протянул руку через эти два месяца молчания и коснулся её.

После этого дни стали ещё тише. Он работал, помогал, молчал. Внутри всё чаще поднималось глухое чувство несправедливости. Ведь он смотрел в глаза самому Стервятнику! А теперь срезает чужой виноград и не может просто написать ей письмо. И всё же он не бунтовал. Только по ночам, надев платок, шептал: «Лутросис… Я здесь. Я жду».

…Так прошло два с половиной месяца.

И вот однажды, уже в первой декаде октября, когда сумерки только начали сгущаться, в воротах виноградника раздался тяжёлый, гулкий стук. Стражники откинули засовы. Створки медленно распахнулись.

За ними стоял нарядный экипаж. На козлах — Астерикс. Он спрыгнул вниз, быстро привязал лошадей и, не говоря ни слова, с какими-то свитками в руках направился к дому управляющего. А из экипажа, не дожидаясь помощи, легко и стремительно вышла Лукреция Флавия!

Марк остановился. Сердце ударило так сильно, что на миг перехватило дыхание. Всё, что копилось в нём эти долгие недели — глухая тоска, молчание, горечь, упрямое терпение — поднялось разом и стало горячим комом в горле. Она стояла в неровном свете факелов и смотрела прямо на него. И тогда он понял: два с половиной месяца без неё были длиннее, чем все его прежние страдания.

— Ты звал меня, — сказала она тихо, но так, что он услышал каждое слово. — Вот я и пришла. Лутросис. А потом в голосе появились привычные нотки командования: — Ну чего застыл столбом? Иди сюда и помогай. Пироги сами себя не донесут. - Марк хотел ответить — и не смог. Только через несколько мгновений сипло выдохнул:

— Я бы… рад, госпожа. Но здесь нельзя. Без приказа. Я теперь… как все. - Он чуть кивнул в сторону стражников. - Лукреция резко выпрямилась.

— Чьего ещё приказа? — громко спросила она. — Кто здесь хозяйка, если не считать отца? - Она подошла к старшине и сказала чётко, почти официально:

— Распорядитесь, чтобы этот юноша помог нести угощение. И остальные тоже. Сегодня Meditrinalia. Праздник конца сбора урожая. - Ей подали большой яблочный пирог. Лукреция приняла его обеими руками и высоко подняла, чтобы видели все: — С праздником вас, добрые люди! Вы хорошо потрудились. Пусть боги хранят вас и ваш дом! - А потом, уже совсем тихо, только для Марка, произнесла: — А ты завтра едешь домой. Я добилась у отца. Долго колебался – опасался чего-то. Вон Астерикс уже несёт бумаги управляющему.

- Спасибо тебе, Лу! – совсем шёпотом ответил он. – Тосковал по тебе, даже с платком. И уж не надеялся скоро тебя увидеть.

…Оставим же их сейчас — недоумённого, ещё не верящего своему счастью Марка и сияющую Лукрецию — у раскрытых ворот виноградника. Скажем лишь, что этому приезду предшествовали события бурные и немалые: и на вилле Флавия, и в самом Риме, и далеко за пределами Италии — там, где морские волны бьются о тёмные скалы одного известного острова.

(Продолжение следует)