Триединство. Ч2. Г2. Пир, или крещение огнём

Андрюша проснулся на удивление рано, что стало чудом, поскольку он был застарелым полуночником. Вероятно, в этом были виноваты странные сны, мучившие его всю ночь. Ещё страннее ему показалась кровать родителей, бывшая полупустой ещё с того момента, когда ночью он отобрал у матери подушку. Получается, Владимир пропадал где-то полночи? О, это будет прекрасным поводом для скандала, а потому он с предвкушением улыбнулся, ожидая этого. Андрюша растолкал мать, тряся её за по-старчески ослабевшее предплечье. Та сонно затрепетала ресницами, с трудом разлепив глаза, посмотрела, в непонимании, на сына, но тут же подскочила, поняв, что тот уже проснулся, а она – нет. Значит, никто не приготовил ему чай и завтрак, бедный ребёнок деликатного телосложения не может голодать или питаться скудно.

Женщина оправила мятую ночнушку, одёрнула рукава и начала суетиться. Включила газ, поставила на плиту чайник, нарезала хлеб и сыр, которые они брали с собой, и села только тогда, когда перед Андрюшей выстроилась пирамидка бутербродов, и обволоклась паром кружка с чайным пакетиком. Чуть после её и осенило: мужа нет. Ни куска не полезло ей в горло, в преддверии крупной ссоры, всё её существо изошлось в негодовании, где-то под горлом, подступая к нему, кипятилась жёлчь.

Владимир озяб, лёжа на холодной земле. Он сбросил с себя взмокшую от ледяного пота кошмаров кофту, сверху глянцевито потемневшую от утренней росы. Мужчина поднял голову, одна щека его была красноватой от борозд травинок и бугорков земли, которые всю ночь вжимались в небритое лицо. Глаза горели, как от начинавшейся простуды, и, казалось, иссохли, под ними явственно обозначилась тёмная полоса старого недосыпа. Владимир перевёл взгляд на порочное дерево, выросшее на множественных трупах, горе тех, кто знал похищенных, и страхе, пахнущем потом и мочой. Тонкий стволик блестел серебром, покрытый мелкими конденсатными каплями, красовался своей красотой и изяществом, молодостью. Мужчина же, измученный годами, сам стал как один из шершавых стволов, разбросанных по лесу на старых, вековых деревьях. Сама душа его избороздилась, словно лемехом, затупилась и истончилась донельзя, весь его несвежий, побитый вид – лишь следствие внутреннего разлада. Где же теперь тот мальчик, что любил бегать и громко смеяться, активно жестикулируя? А здесь же, похоронен под этим мелким деревом в ту ночь, когда он увидел тьму, густую и вязкую, как нефть, влившуюся в его жилы и истончавшую так же, как термиты, точащие дерево, обращая его в труху. И вот он здесь – труха, а не человек – кланяется в пол, принеся жертвы на заклание из разряда самых близких ему людей. Близких… но любит ли он их?..

Мужчина отряхнулся, сбивая со штанов былки травы и грязь, затем побрёл к выходу, предварительно оглядев из-за угла улицу, чтобы не пересечься со вчерашним существом. Он брёл домой, ослабевший, перебирая уставшими ногами – всё его тело будто одряхлело на десять лет. Отныне его нервозность будет выражаться только в незаметных изменениях лица, в глазах, буря, беснующаяся в душе, больше не плеснёт ни единой волной на берег. Активная молодость, перешедшая в дёрганную зрелость, вышла на новый этап. Владимир перешёл в фазу внешнего покоя, бурная деятельность, до того выходившая наружу в виде жестикуляции и артикуляции, теперь замкнулась внутри него. Он шёл и думал.

Является ли то, что сделал мужчина преступлением? Если не против закона, то хотя бы против совести. Убивать – это плохо. Казалось бы, абсолютная истина, но нет, она продиктована лишь современным обществом. Нормы морали диктуются средой. К примеру, в некоем Средневековом городе сожгли человека. Плохо ли это? Для нас – безусловно, но стоит вспомнить, что в то время убийство людей для высших целей было благом. И сколько же изобретено изощрённых методов умерщвления и пыток!.. Даже подумать жутко. Не придумали ещё столько способов лечить людей, сколько вариантов для их ликвидирования. Так что, слова «убивать – плохо», истина, но лишь относительная, как некогда было относительной истиной убеждение, что земля плоская, а держится на бедных зверях. К тому же, не стоит забывать: смертные казни существуют и в наше время, правда, их целью, является возмездие. Жесточайшие преступления караются самым гуманным способом – безболезненной смертью. Итак, убийства стали чем-то нехорошим не так давно, соответственно, и жертвоприношения тоже. Но так же, путём логических цепочек, можно сделать вывод, что мораль определяется обществом и не может существовать в отрыве от него. «Наш ПГТ всегда был рядом с Лесом, значит, мы от него зависим, – убеждал себя Владимир, – мы ему подчиняемся, служим. Значит, жертвоприношения в пользу Леса не могут являться для нас чем-то плохим априори». В общем, он, конечно, был не виноват, ведь так сложились обстоятельства. Так, успокоив себя, он подошёл к дому, пытаясь вытравить тихий, но навязчивый, недобрый голосок.

Упругим теплом обдало продрогшее тело, но ему было мало. Хотелось укутаться и сесть рядом с конфорками, выкрутив огонь на максимум, а потом дрожать, пока тело не прогреется, не пропотеет, как в бане, потому что за ночь Владимир замёрз до внутренностей. Он вошёл в кухню, сел, как ни в чём не бывало, а затем налил себе чай, не обращая внимания на красноречивый взгляд жены.

– Ну, и где ты шлялся, полуночник? – прервала молчание Любовь.

Он выпил горячую, чуть помутневшую воду залпом, затем потянулся за чайником, чтобы налить себе ещё порцию. Обжёгши язык и пищевод, мужчина всё равно не согрелся.

– В домике, рядом с Лесом. Всё же, для меня это память.

Его голос был неохотным, ведь он слишком хорошо знал, что будет дальше. Любовь же этот тон возмутил ещё больше, чем мужнина выходка.

– Память, значит. А когда мы билеты брали, что у тебя с этой памятью произошло, а? Почему не проверил, не проследил? Я же просила! Или тебе захотелось в эту непонятную глушь приехать и нас с собой затащить? Память у него!.. Сам бы и поехал сюда, нам-то что здесь делать две недели, со скуки помирать?!

Любовь разошлась, вымещая своё разочарование от неудавшегося отпуска на муже, не помогал и тот факт, что целую ночь он провёл не понятно где. В историю про домик на краю Леса она не поверила, но охотно предполагала, что у него здесь есть старые знакомые, к которым можно уйти посреди ночи и остаться у них до утра. Владимир же морщился от подступающей головной боли, от ломоты в конечностях и от холода, что намертво осел в костях и потрохах, не желая уходить. Андрюша же тихо похихикивал над ситуацией, ему нравилось натравливать маму на отца и наблюдать, как тот корчится, извиваясь и надеясь выйти из спора с минимальными для себя потерями. К тому же, после ссоры с мужем, Любовь становилась куда ласковее к сыну, и тот, заметив такую тенденцию, стал главным противником их жизни в согласии. Владимир, услышав сдавленные смешки, с застарелой злобой и обидой посмотрел на Андрюшу.

– А ты чего ржёшь? Не надо тут такого. Как приедем, быстро тебе работу найду, чтоб не пойми чем не занимался больше! – раздражённо проговорил тот.

– А не надо тут на Андрюшу бузить! Ты же знаешь, какой он ранимый – везде мальчишку обижают, не щадят! Ну, ладно уж чужие, они его не знают, не холят, не лелеют, но ты то!.. Я же вижу, что ты родного сына невзлюбил, всё прогнать его пытаешься. Ты же прекрасно видел, как мир жесток к нему, нам надо приголубить, помочь, а не вышвыривать, он не кутёнок, а кровиночка родная. После нас, кто останется? Он! – прервав свою тираду, и как бы опомнившись, что говорит эти вещи при сыне, она ласково к нему обернулась и проворковала, – иди, Андрюша, погуляй, мама с папой тут сами разберутся. Сходи, вон, в магазин за батоном, деньги в сумке возьми. Ну, не делай такое недовольнее лицо, на сдачу можешь купить, что захочешь.

Андрюша, желавший послушать одну из бесконечных ссор, организованных им, чуть расстроился, что его выгнали. Он не любил прогулки, во время которых у него начиналась одышка, но предложение купить, что вздумается, подкупило его. Мальчик вышел в коридор под звуки ругани, впрочем, только женской, а затем обулся, и, прихватив деньги, вышел.

Если идти по просёлочной дороге от трассы в сторону ПГТ, первым делом можно наткнуться на пару магазинов: продуктовый и с товарами для быта. Они стояли, как два стражника, охраняя основную, центральную дорогу, по которой можно выйти на квадратную площадь. По левую руку на ней стоял серый, одноэтажный домик местной администрации, которая, впрочем, почти всегда была закрыта за неимением постоянной работы, а потому различного рода вопросы решались в квартирах работников, благо все знали кто и где живёт. Очень желательно же было, чтобы просящий и сам что-то давал, например, домашнее молоко, яйца, овощи, или, на худой конец, просто аккуратно подкладывал в карман красивого номинала бумажку. Там же, почти впритык, стоял деревянный домик с обширным внутренним двором, и табличкой на двери, гласящей, что это детский сад. Да уж, небольшое пополнение ждало это заведение каждый год. На самой площади, разрезаемой почти на две равные половины дорогой, тут и там стояли столики, лавочки, беседки, а в одном из углов была небольшая выставка деревянных фигур в человеческий рост. По правую руку дома были всё трёхэтажные, кирпичные, появившиеся довольно недавно, относительно всей истории этого места, – они изначально предназначались для рабочих лесопилки. По левую же сторону вплоть до болота стояли деревянные домики, разместившиеся там исторически, ещё с тех времён, когда река не заболотилась, а поселение ещё не стало ПГТ. Если идти дальше, в сторону Леса, по специально выровненной дороге, рано или поздно можно прийти на лесопилку, если же свернуть с дороги направо, то в небольшом отдалении от жилых домов, будет стоять школа. Учебное заведение было не последним местом: там находилась единственная библиотека, так же, в актовом зале со сценой и множеством стульев проводились абсолютно все мероприятия в ПГТ, начиная от детских утренников, заканчивая выступлениями местного ансамбля скучающих пенсионеров.

Но сейчас Андрюша шёл в противоположную сторону, от ПГТ к трассе, подставляя беззащитную спину колючему взгляду Леса, а потому всё вокруг превратилось в инверсию: левое стало правым. Он всё старался приметить хоть какое-то развлечение на эти две недели, но не нашёл ничего. Продуктовый выглядел обшарпано, его окна были не прозрачны, а покрыты изнутри какой-то белой краской. Андрюша потянул за дверь, которая натужно поддалась, и он оказался в помещении, пахнущем всей едой разом. Продавщица, не обратила внимания на зашедшего Андрюшу, над которым глухо брякнул колокольчик. Дородная женщина в чепце и переднике оживлённо болтала с другой женщиной лет тридцати пяти, в цветастом платье. Выбирая марку пива, из двух неизвестных ему названий, он невзначай подслушал их диалог.

– Ужас какой! Правда покусал? – спросила покупательница почему-то благоговейным полушепотом.

– Да, мне Сергей Патлатый передал!..

Продавщица хотела сказать ещё что-то и набирала воздуха в лёгкие, но женщина напротив раздражённо, с разочарованием, перебила:

– Тю! Патлатый!.. – всплеснула руками она, – да он же пьёт не просыхая, какой уж из него свидетель! Ну ты, Нюра, нашла кого слушать!

– Так его и покусали! Он тут за опохмелом еле приполз – весь перевязанный!

Собеседница протянула понимающее «а», пока Андрюша прислушивался к разговору, который его заинтересовал.

– Вот тебе и «а»! Наши, мужики-то, говорят, пристрелить волка хотят, а то совсем распоясался. Если раньше скот душил, то сейчас, раз уж человечинки откушал, то не остановится. Патлатый-то палкой отбился кой-как, а вот на ребёнка если!.. Что будет-то, Радочка!..

Рада будто хотела уточнить ещё кое-что, но покосилась на приезжего, который явно подслушивал, и оборвала сама себя на полуслове. Она с дерзостью, свойственной её характеру, и раздражением, вызванным серьёзностью ситуации, обратилась к Андрюше:

– А вы что ж, мужчина, подслушиваете? Из города приехали, а темнее нас. У нас и то в школе правила приличия объясняют.

– Да вот, ждал, пока курицы прокудахтаются, а то уж и слова вставить нельзя.

Андрюша привык всем дерзить и всех оскорблять в сети, но мог позволить себе это и в реальной жизни, когда пред собой видел женщин, от которых не мог получить по лицу. Он улыбнулся своими зубами с желтоватым налётом, которые забыл их почистить, с бесстыдством обнажая их. Раду не устроило такое обращение, а потому она отпустила едкую фразу в ответ:

– М, курицы, значит. Тогда не кукарекай, петушок, пока не заклевали.

Сделав вид, что не слышал, поскольку фантазией для ответного выпада не обладал, он обратился к продавщице:

– Нюрочка…

– Для вас не Нюра, а Анна Кирилловна, запомни-ка хорошенько, а то в следующий раз ничего не продам.

– Хорошо, Анна Кирилловна, а дайте батона штуку и пивка того, с жёлтой этикеткой, бутылки две.

Получив всё и рассчитавшись, он вылетел из магазина, как пробка, заходясь в негодовании. Его лицо покраснело от ускоренной, злобной ходьбы, коротко постриженные волосы стали потными шипами, торчащими, как у ёжика, в разные стороны. Андрюша сжимал в руке одну из полторашек пива, стараясь успокоится обещанием будущего отдыха перед телевизором и словами о том, что женщины по отношению к мужчине вторичны, а потому не стоят такой бурной реакции.

Тут, один из пенсионеров, активно бьющих кости домино о стол, его окликнул:

– Эй, а там, случаем, не Владимир приехал? Ты не его сынок? – спросил тот громким, зычным голосом.

– Его, конечно! – с агрессией кратко огрызнулся Андрюша, восприняв безобидный вопрос на свой счёт; ему слишком часто говорили слова, вроде «маменькин, папенькин сынок».

Боровом влетев в квартиру, он застал мать, уставшую и покрасневшую от ссоры, на кухне, а затем всучил ей батон. Женщина же улыбнулась, поглядев на бутылки:

– Это ты молодец, что квас взял, а не пиво. Хоть мы и не в пансионат приехали, но и тут же можно отдохнуть, подлечиться свежим воздухом! – с уставшим, но не угасающим от оптимизма голосом сказала она, тоном, которым обращалась только к сыну, когда хвалила или ласкала его.

«Какой, к чёрту, квас!? Я же пиво брал, слепая ты кротиха!» – подумал он и хотел произнести это вслух, но тут вгляделся в этикетку. Это был и вправду квас. Продавщица, в отместку, пока мальчик от злобы плохо видел, подменила пиво на квас, чтобы испортить ему день, как он испортил день им. «Точно! А я ещё обрадовался, что сдачи больше, чем нужно получил! А оказывается ровно столько, сколько надо. И ведь не поругаешься же, скажет, что я так и просил!» – вскипел Андрюша, и, обругав её с ног до головы, всё же пошёл смотреть телевизор. Он привык, что работников сервиса можно оскорблять как и сколько душе будет угодно, но не учёл того факта, что сейчас находится не в городе, а в глуши, в общине, которая действует по своим правилам. А Андрюша, в первый же день, стал там инородным элементом, что, впрочем, ему было и невдомёк.

В спальне, занятой родителями, стоял допотопный, пузатый телевизор с усиками антенн. Он, потрескивая, показывал пиксельную, тусклую картинку, ловя пару каналов с новостями. Андрюша, бессмысленными глазами поморгал в сторону экрана, ему наскучили сухие изложения фактов, а потому он выключил телевизор, и побрёл в свою комнату подремать, в раздражении отбросив тёплый квас. День не задался с самого утра.

Поворочавшись на диване, который под его весом жалобно стонал и прогибался, мужчина понял, что не может уснуть. Он достал телефон, без намёка на интерес, скорее механически полистал галерею, погонял в единственную игру, работающую без Интернета около получаса, и снова погрузился в бессмысленное созерцание белого потолка с желтоватым пятном. Затем, вспышка краткого воспоминания блеснула в его голове, и, поднявшись, он разложил диван, заглядывая внутрь. Синяя, с пожелтевшими страницами тетрадь, снова глядела на него неаккуратной надписью «мои дела». Конечно, и Андрюше была знакома концепция совести, но в его мировоззрении отсутствовала причина её необходимости, а потому, он, не терзаясь, открыл тетрадь, подозрительно напоминавшую чужой дневник.

Андрюша со скукой почитал первые две записи явно очень молодого человека – всё внутри было преисполнено подросткового максимализма. Мужчина порадовался, что он никогда не питал ложных иллюзий, а потому никогда не ошибался и не заблуждался; впрочем, настоящая причина была прозаичнее: он просто ничего не делал и почти не думал. Как проста и понятна жизнь, нет причин выдумывать ей смысл! Биологи давно вдалбливают, как прописную истину, что человек не более, чем желание поесть, выспаться и размножиться. Физики говорят, что мы сочленение атомов, химики же, что собрание элементов. И только философы, литераторы, музыканты и художники выдумывают невесть что, почему-то оскорбляясь нашей низменной, но зато правдивой, природой, и выдумывая иные причины для существования. Коты, собаки, птицы – животные не думают о таком, являясь самыми счастливыми на земле. По крайней мере, даже самые грустные из них не вызывают такую тоску как человек, с пустотой смотрящий в точку после бурной ночи вечеринок. Но, Андрюша был готов великодушно простить пылкость молодости, он слишком часто видел, как люди, пытаясь взлететь, падают, мужчина же был куда счастливее – он всегда полз.

Насытившись бредовыми мечтами, он вышел из комнаты, никого не было дома. Любовь оставила записку, что ушла погулять, Владимир же ушёл из дому сразу после ссоры и пока не объявлялся. Андрюша подошёл к телевизору, нажав на кнопку, а тот не включился. Мужчина и антенны подвигал, и по корпусу постучал, пока не догадался подойти к включателю света. Лампочки не загорелись, а, значит, не было электричества. «Сегодня не мой день!» – в сердцах воскликнул он, а после вернулся в свою комнату, чтобы читать дневник мальчика по имени Глеб. Перед тем, как вернуться на диван, он нажал на выключатель, чтобы, когда электричество снова подадут, он понял это сразу, по вспыхнувшим лампочкам, и пошёл смотреть телевизор. Впрочем, начав читать новую запись, он не на шутку заинтересовался ею. Он опустил все витиеватости и украшательства, которые Глеб пустил в ход, написав свою третью запись, и почувствовал что-то неприятное. Эта паранормальщина заставила его обратить внимание на рубрику с другой пометкой. Решив, что это просто детское развлечение, Андрюша пропустил страницы с «делами» и «слухами», но теперь, после истории с Клинскими, он решил их прочитать, не зная, сошёл ли с ума Глеб или тени действительно показывали ему историю помещиков.

Дело 1. Выставка фигур.

Мне известно, что Лес любит тех, кто умеет работать с деревом, придавать ему красивую форму. Дом, где мужчина сам вырезал наличники, будет иметь больший урожай, чем дом, в котором и табуретку не могут сколотить. Это я знал. Но почему никто не говорит о том, кто вырезал те фигуры на главной площади? Если бы они были слишком стары, то развалились бы, значит, ещё должны быть живы те, кто помнит этого человека.

Дано: неизвестного происхождения фигуры.

Расследование: хоть я уже и знаю ответ, но напишу всё с самого начала. Прежде всего я решил пойти самым простым путём и дождался маму с работы, но она не знала или не хотела говорить мне ответа на вопрос. На следующий день, когда меня вызвали к доске, чтобы рассказать доклад, заданный мне на дом, я сделал это на максимальную оценку. Учитель обратился к классу со словами: «У вас остались вопросы?» – но лишь молчание было ему ответом. Тогда задал вопрос я. «А вы не знаете, кто сделал те деревянные фигуры на площади?» Нервный, слишком очевидный переход на другую тему сказал мне многое, но я и не собирался дожимать учителя. Я смотрел на реакцию класса. И вот оно! Один из моих одноклассников опустил взгляд, затем снова посмотрел на меня, и, увидев как я гляжу на него, как-то нервно отвернулся в сторону окна. Его я и решил дожать.

Честно говоря, я не ожидал, что всё пройдёт так быстро и гладко. Мне казалось, что мне придётся потратить больше усилий, чтобы найти знающего человека.

Не буду долго описывать, как я таскался за ним недели полторы, но убедить его всё же получилось. Этот скульптор оказался братом его деда, и ему рассказали эту историю только потому, что она связана с их семьёй. Остальные же взрослые сговорились не рассказывать. Но я считаю, что в этом событии нет ничего такого страшного, что стоило бы скрывать, не понимаю их молчания.

Ответ: тот человек был прекрасным столяром. Он и зарабатывал этим, и это же было его увлечением. После долгих лет резьбы по дереву, он превзошёл сам себя и сделал те скульптуры, которые поставил на площадь, чтобы ими мог любоваться кто угодно. Лесу они тоже понравились, да настолько, что он передал ему какое-то видение или откровение. Так, тот человек сошёл с ума и сжёг сам себя. В буквальном смысле. Он пропитал свою одежду горючим и чиркнул спичкой. А скульптуры остались.

В отличие от записей его личного дневника, здесь Глеб не пытался писать красиво. Даже его почерк выглядел хуже, будто он писал это всё только ради того, чтобы поскорее отделаться. Разочарованность сквозила сквозь строки. Снизу на линованном листе стояла приписка: «Дополнение: я действительно не понимаю почему эта история является тайной. Она вполне обычна и нормально. Единственное, что мне интересно, что он узнал такого, что заставило его убиться. Это странно, я бы так точно не поступил. Я бы воспользовался этим новым знанием».

Андрюша напряжённо вчитывался в текст и вздрогнул, когда внезапно загорелись лампочки в комнате. Он откинул от себя тетрадь, встал и отправился смотреть телевизор с неясным чувством в груди – мужчина не часто копался в себе, а потому не мог определить и назвать сложную совокупность эмоций. Благо, своим монотонным бормотанием, телеканалы заглушили в нём намёки на мысли, для него не слишком приятные. Впрочем, Любовь бы, посмотрев на сына, сказала бы, что у него несварение. Владимир же промолчал, но с отвращением подумал бы, что тот опять чем-то недоволен и манипулирует. И никто из них не был бы прав. Что-то внутри Андрюши начало меняться, ибо он испытал жалось к другому человеку, не осознавая этого. Бедный мальчик, из дневников которого становится ясно, что от жестокого обращения и страшных ситуаций, свидетелем которых он поневоле стал, постепенно сошёл ума, вызвал в мужчине инородное чувство. Не могут тени плясать и рассказывать, ведь они не живые. К тому же странные, почти бредовые мысли, что насилие имеет два начала: бессмысленное и порочное, с целью и оправданное, не поднимали Глеба в глазах Андрюши тоже. Если бы Андрей Владимирович мог складывать свои смутные ощущения и обрывки идей в связные мысли, то сказал бы: «насилие бывает только одного вида – с целью, поскольку причинение вреда другому может являться и самоцелью, подсознательным желанием ради которого и производится насилие, а не просто средством достижения другой, куда более возвышенной. Нет, люди так устроены, и это отличает их от других животных куда сильнее, чем разум: человек может делать другому больно ради удовольствия». Впрочем, ни тогда, ни сейчас, мужчина не смог бы произнести такого, а потому относился к дневниковым записям Глеба со снисходительностью и жалостью, правда, не без бунта несогласия. Не признавая того, он грустил о мальчишке не глупом, с головой на плечах, но абсолютно и безвозвратно, как ему казалось, потерянным.

Владимир не терял времени, с самого утра, как только Любовь решила, что её голосовые связки больше не должны так напрягаться ради него, дурака, он отправился на улицу. Тщательно избегая взглядов в сторону Леса, но и не поворачиваясь к нему спиной, мужчина бродил, пытаясь отыскать старых знакомых. Конечно, желательнее было найти своих ровесников, но те, скорее всего были на работе, а поскольку почти единственными рабочими местами были должности на лесопилке, то он решил поискать на площади. В конце концов, ему абсолютно не хотелось снова приближаться к деревьям после ужаса вчерашней ночи, он ещё не до конца оправился от осознания, что следующие две недели ему придётся провести в ПГТ, поскольку денег на новые билеты обратно и пораньше попросту не было.

Чуть издали он вгляделся в группу стариков, сидящих за домино, и узнал их. Они уже работали, когда Владимир уехал, а потому он помнил их смутно и с трудом понял, кто есть кто. Правда, он был уверен, что уже весь ПГТ знает об его приезде, поскольку слухи в этом месте расползались, как огонь по сухой траве. Тут, один из них, потянулся, Алексей, вроде бы, и заметил Владимира.

– Эй, Вовка, давай к нам! – молодецки и зазывно прикрикнул он.

Вовка… звучит так, будто он помолодел лет на сорок. Да, всё это ощущалось как машина времени, ведь он уехал отсюда ребёнком, а, значит, здесь он ребёнком и остался. И будто не было в его суставах боли. Он резвым шагом двинулся к сидящим вокруг столика людям, ничуть не удивившись лёгкости в походке и детской непосредственности, на миг озарившей его душу. Так, за разговорами о жизни, как, что и у кого сложилось, пролетело несколько часов.

Тут, один из них, разойдясь от активного разговора, посетовал, что из-за возраста не может поучаствовать в вечернем предприятии. Владимир не преминул спросить, что же такого произойдёт, на что ему ответили, мол, решили поймать и убить того волка.

– Знаешь, он из Лесу приходит и нас терроризирует. Сначала подумали, что Посланник, ведь в Лесу мало живности, но нет, это точно волк. На четырёх лапах, шкура волчья, нам так Степан Патлатый сказал. Его на днях покусали. А раз уж животное отведало крови человеческой, то уж жди беды. У Тараса и у Стаса ружья есть, но мы решили все идти, кто сможем, чтобы загнать; палки заострим и пойдём. Чем больше людей, тем безопаснее, да и шансов поймать больше.

Владимир промолчал. У него было подозрение, что именно этого «волка» он видел, когда вынужденно заночевал в домике, и мог с точностью заверить – не зверь это. Но и человеком он бы назвать его не посмел. Какая-то карикатура на оба вида прошествовала мимо него перемежающейся походкой, в паре шкур, которые с трудом обтягивали тело. Он ничего не сказал, но с решительным видом изъявил желание участвовать в этой охоте.

– О, там как раз одного и не хватало! Хорошо, что ты остался всё тем же, быстрым и любопытным.

Ему назвали место и точку сбора, а, поскольку ночь намечалась бурная, его отправили спать, сказав, что сами обо всём договорятся. Придя домой, он вынужденно прогнал Андрюшу из спальни, выключил телевизор. Сквозь полупрозрачные шторы бил солнечный свет, даже с открытым окном было душно, но мужчина, поворочавшись и прикрыв глаза рукой, с трудом, но забылся в беспокойной полудрёме. Проснувшись через пару часов, Владимир, весь вспотевший, пошёл в душ. Там он включил прохладную воду и долго лил её на себя, на самую макушку, чтобы избавиться от зарождающейся мигрени, но потом, всё же, сдался и выпил таблетку. Мужчина только сейчас начал постепенно понимать, во что ввязался, дневной сон подарил ему множество ярких, обрывочных образов, будоражащих воображение и весьма пугающих. Он помедлил одеваться, остановился и задумался, зачем вообще согласился. Чтобы побороть страх перед Лесом? Нет, он всегда будет пред ним благоговеть и пресмыкаться. Ради Любови и Андрюши? Тоже не похоже на правду, ведь это он привёз их сюда, будто бы отдавая в жертву, уподобляясь тем старикам. Но что-то подсознательное не давало ему покоя, принуждая застегнуть молнию кофты. Возможно, каким-то чутьём, повязанный с Лесом намертво, он понимал, что нечто было не так. Как бы то ни было, он вышел из дому на площадь, успев снова кратко поругаться с вернувшейся Любовью. На улице темнело.

Редкие фонари зажглись вдоль главной улицы: их было шесть на всём пути от магазинов до лесопилки, и они служили ориентиром в этой охоте, своеобразным убежищем и утешением, ведь на свету всё кажется безопаснее. Шли по двое, с острыми шестами, стараясь сначала найти волка, а потом погнать его в сторону ближайшего из стрелков, напугав светом фонариков и громкими криками. На волков, несомненно, эффективнее действует флажковая охота, но не было такого количества ветоши, чтобы оградить всю территорию сектора с деревянными домиками.

Условились, поговорили, разошлись. С Владимиром в пару попал молодой парень лет двадцати пяти, а потому они не были знакомы, он храбрился, но мужчина видел, как дрожит кончик импровизированного копья. Во многих квартирах и домах горел свет – никто не ложился спать, либо с интересом ожидая результата, либо беспокоясь за благополучие тех, кто отправился на охоту. Владимир, не без обиды, подумал, что, скорее всего, его жена и сын легли спать.

Тишина пугала. Не было шелеста листьев, звуков шагов, разговора – всё вокруг застыло в безмолвии, только наблюдая сияющими глазницами домов. Внезапно и так же беззвучно мир погрузился во мрак. Дневной сбой с электричеством снова дал о себе знать, потушив лампочки, и, что самое страшное, фонари – продолжать охоту было нельзя. Кто-то зычно крикнул: «Сворачиваемся!», и все, включив фонарики, двинулись обратно, понимая, что на сегодня всё кончено. Тишины больше не было, послышались слова, шаги, бойкие выкрики, отдалённые разговоры в домах, ругань на перебои с электричеством. Тихий, но неотвязный шум, прорезал хлопок выстрела, эхом прогремев по округе. Владимир испугался, встрепенулся и побежал. Он не понимал, бежит ли он к выстрелу или, наоборот, от него, но весь обратился к этому занятию, и душой, и телом. В голове мелькнула мысль, что ведь не молодого парня копьё дрожало, а его собственное, в чём он не хотел себе признаваться, что он просто перенёс свой страх и дрожь на другого человека. Но, попав ногой в какую-то неровность, он упал, ощутив жуткую боль в щиколотке, громко застонал, сдерживая крик.

Любови, решившей всё же дождаться мужа, в полумраке зажжённых свечей, предстала такая картина: неизвестного вида молодой парень помогает её мужу попасть домой, поскольку тот не может наступить на левую ногу. Она закопошилась, позвала сына, кое-как они уложили Владимира на кровать, женщина пошла за льдом, и, в итоге, поняв, что его нет, приложила к ноге мужа пакет молока. Тот охал и вздыхал, от ноющей боли и в ту ночь не смог уснуть. Адреналин будоражил его голову, а неприятные ощущения в ноге поминутно беспокоили.



***



Терион с величавым видом патриарха рассматривал бесплодную пустошь, раскинувшуюся на весь его мир. Внизу, под скалой, на четвереньках бегали, поигрывая, молодые особи Низменных, тех, кто полностью утратил разум и способность к обучению, они годятся лишь на простейшие в умственном плане работы, и признают только силу. Неясное подобие тоски разрывало ему грудь, укрытую рубашкой и жилетом – редкое в том месте одеяние, ведь большая часть довольствовалась набедренными повязками. Фрагментарно всплыли обрывки давней трагедии, а затем вновь опустились на дно слабевшей с каждым годом жизни памяти. Искусственное бессмертие для смертного, по своей природе, существа есть сущее наказание и проклятие, но столп света, пронизавший мир, когда Терион был на волоске от смерти, избрал его. Неужели из оставшихся он был самым способным? Он, и трое других Посланников.

Пир наблюдал из-за скалы за Терионом. Каждой фиброй души он испытывал ярость к этому существу, которое забрало его место. Вожак, цепляющийся за прошлое и мнимое человекоподобие не достоин своего места. Здесь никто не терзается, живя, как звери, одним днём. Ему была непонятна тоска того, кто только что покрыл пару самок, перед тем отобедав куском лучшего мяса и отпив самой чистой воды, которую только можно было найти. Конечно и Пиру, с его ролью, позволялось всё это, но то были объедки с барского стола. И он завидовал, обозлившись. Ни Комос, устраивавший гульбища вместе со стерильными особями, ни Морос, живущий строгим аскетом, и упорно отказывающийся от благ, дарованных ему благодаря роли Посланника, не понимали его. Только он, Пир, по-настоящему беспокоился из-за странного поведения вожака, который не мог отпустить прошлое, о котором они втроём позабыли, а остальные и вовсе не знали о нём, поскольку не жили тогда. Почему же тогда только Терион мог разобрать бормотание, идущее от столпа света, из мира по ту сторону, почему только он понимал шелест листьев? Впившись когтями в скалу, он ощутил боль в пальцах, но проигнорировал это. О, как же он хотел сбросить его вниз, пока тот стоит и глядит вдаль с этим раздражающе-меланхоличным выражением лица! Впрочем, даже упав с такой высоты, Терион легко выживет, а вот ему, Пиру, не поздоровится. Ну, ничего, он уже приготовил ему подлость, которая должна подорвать его авторитет.



***



– Нет, ты пойдёшь, и это не вопрос для обсуждения, мне не интересно твоё нежелание! Пора тебе хоть немного взять себя в руки и понести ответственность за себя и других! Если ты не хочешь думать о других людях, то подумай о матери, которая тоже может пострадать! Я и так помог тебе откосить от армии, но хоть сейчас, сделайся уже мужчиной! – поднял Владимир голос на сына, а затем обратился к Любови, пытавшейся его переспорить, – Молчи и ты, довольно он под твоей юбкой ходил? Или ты пойдёшь волка загонять? Ничего с ним не станет, животное его самого побоится с такими габаритами. Он нужен в пару. Я пострадал, потому что с дуру по темноте побежал, а Андрюше это не грозит, он бегать не может!

Так, после долгих споров и уговоров Андрюша согласился, не без выгоды для себя заключив сделку: отец должен отдать ему все деньги, которые тот копил для себя отдельно, чтобы на отдыхе потратить их лишь на свои желания. Да и мать, после того, как он расскажет ей, как напугался и устал, пожалеет его и даже некоторое время не будет иметь ничего против его курения в квартире. В общем, одна ночь бодрой прогулки делала его царём до конца отпуска и маминым героем до скончания жизни, к тому же, и людям в Интернете это можно будет подавать как доказательство его правоты, ведь он – храбрец.

Андрюша шёл по дороге с заострённым шестом для самообороны, второй рукой теребя в кармане фонарик. Он дышал тяжело и весь вспотел, неся дозор, и с потаённым гневом отмечая, что парень, который привёл вчера его отца, тихо и исподтишка посмеивается над ним. Помимо этого, не делало этому парню чести и то, что тот приволок Владимира; Андрюша предпочёл бы, чтобы тот куда-нибудь ушёл и не возвращался, поскольку бесконечное соревнование за внимание Любови утомляло. А потому, человек лет двадцати пяти, имя которого он не удосужился запомнить, был приписан к глупым и недалёким людям. По сути, просто так.

Ночь была звёздная, с полной луной, а потому не кромешный мрак царил кругом, а лёгкая, полупрозрачная серебряная вуаль накрывала предметы. На этот раз условились: никакого света в окнах, это может испугать волка и он не появится. Андрюша, устав патрулировать, чуть отстал от своего спутника, решив, что тот справится и без него, раз уж такой умный и насмехается над старшими. Он грузно опустился на лавочку, протяжно заскрипевшую и чуть пошатнувшуюся под ним, а затем закурил. Сигарета почти кончилась, а её тление уже начало греть пальцы, а Андрюша не двигался, прислушиваясь. По траве, шелестя ею в чуть заметном движении, кто-то двигался. Это было странно, поскольку договор был не выходить на улицу, но окончательно удостоверил его в том, что он повстречал волка, звук цокающих когтей по дереву. По ступенькам, за его спиной, поднимался тот самый зверь, которого они отправились загонять. Какая ирония, понадеявшись, что он отдохнёт, и не будет участвовать в этом предприятии активно, Андрюша, в итоге, встретился со зверем лично, и не было с ним рядом напарника, чтобы помочь.

Выронив из головы все инструкции, и, напротив, крепче сжав копьё, он собирался отступить. Андрюша слышал дыхание с лёгким рыком, как волк когтит дверь. Но, когда он встал, лавочка, от облегчения, снова заскрипела, зверь задержал дыхание, прислушиваясь, мужчина тоже замер. В следующую секунду он попытался убежать, по крайней мере, очень быстро пойти, зато волк, судя по звуку, легко преодолел расстояние от двери до забора, и, без труда перепрыгнув через него, приземлился не так уж и далеко. Андрюшу от волка отделяла пара крупных прыжков, и, понимая, что не убежит, Андрей развернулся, выставив палку вперёд. Это произошло вовремя; волк уже летел в его сторону, с намерением вгрызться в шею, и, благодаря скорости и невозможности остановиться, он, по инерции, насадился на палку прямо своей открытой пастью, всем весом навалившись на мужчину. Оба лежали в дорожной пыли, и, с закрытыми глазами, он чувствовал на себе конвульсирующую тушу, кровь, пропитывающую его кофту с отвратительной быстротой. Голова Андрюши болела от удара затылком о землю, но он приподнялся, скинув с себя мёртвое тело. Как сквозь беруши слышал он голос, смутно знакомый, и, видимо, обращённый именно к нему. Похожий на котёнка, с не открывшимися ушками и глазками, в шоке сидел он на холодной земле, пока не посмотрел на волка.

Это было не животное – мысль, как гвоздь, вошла в него на уровне лёгких и застряла там, пульсируя в невыносимой агонии. Неестественные конечности, форма черепа и лап, нелепо натянутая шкура выглядели как шарж. Нет, пред ним лежал человек, странный, чуть не похожий, но человекоподобный. Андрюша, от увиденного упал в обморок, под крики знакомого женского голоса, зовущего на помощь.

Рада же, как только услышала скрежет когтей, взяла в руки нож и готовилась открыть дверь, но этот звук резко прекратился. Услышав глухой грохот, она обождала пару секунд, прежде чем выйти на крыльцо. Она увидела, как тот отвратительный мужчина из магазина лежит в дорожной пыли и крови не менее отвратительного существа. Рада позвала на помощь.



***



Прошло некоторое время, с тех пор как Терион подходил послушать, что ему скажет Лес. В этом не было необходимости, поскольку их план требовал некоторого времени отстранённости и бездействия. Но, безвылазная скука одолела его, и, прислонившись к столпу света ухом, он прикрыл глаза и перестал дышать, полностью отдаваясь во власть слуха, целиком становясь ушной раковиной. Сначала, он не поверил, затем же пришёл в ярость, убив парочку самцов среднего возраста, подвернувшихся под руку. И, занеся руку над ещё одним, почувствовал, как на его плечо легла твёрдая рука. Обернулся – Пир.

– Не стоит, их и так мало, – спокойно аргументировал он.

Терион нахмурился, он понимал, что его собеседник говорит правдивую вещь, но всё равно злился. Впрочем, ему не шло быть в ярости, костюм от этого часто становился грязным.

– Что произошло, Терион? – спросил Пир с беспокойством в голосе, его выражение лица было скрыто за черепом.

– Один из Массы сбежал в тот мир, нацепил костюм волка, а затем попался. Ты ведь понимаешь, что это значит?

Пир кивнул, скрестив руки на груди, изображая мрачность. Этот инцидент действительно был ударом для их плана, поскольку теперь, люди, наверное, догадаются, что Посланники – это не сверхъестественные, хтонические сущности, а такие же человекоподобные, как и они, только на порядок сильнее физически, и стоящие на короткой ноге с Лесом. Терион ярился также и потому, что случай был беспрецедентный, поскольку его авторитету не перечили, опасаясь. Вход в тот мир не охранялся, все слишком боялись последствий для себя, чтобы идти туда, пусть даже и от сильного голода. Но, поскольку тот из Массы уже умер, то и последствий для него быть не может.

Распорядившись, Терион выставил охрану из Массы, которые ещё обладали разумом, чаще обладали способностью к прямохождению; и, для острастки всей стаи, вновь пытал тех несчастных, что имели неосторожность когда-то провиниться, хоть мелко, хоть очень давно. Все расступались пред ним, прячась за скалы или припадая к земле, желая стать меньше.

Пир, стоя ровно, кратко улыбнулся, наблюдая за суматохой. К нему присоединился Комос, хмельной и любящий хаотичные и громкий действия, но разочаровался, поскольку нашёл происходящее вполне последовательным. Он, с тенью снисходительного понимания, глядел на Пира, покачиваясь, а затем, хохотнув, ушёл. «Понял ведь, пройдоха. Хоть и дурак, но меня видит насквозь», – с неодобрением сморщившись подумал он.

Происходящее было его прямой ответственностью – это он наврал тому жалкому существу, что за его верную службу Терион позволил ему охотиться сколько тот захочет. «Миссия важная. Нужно напугать тех людей, но в награду ты сможешь наконец-то наесться вдоволь. Возрадуйся же, тебе дарована великая милость!» – втолковывая это, он не мог сдержать предвкушающей ухмылки. И тот обрадовался, поверил, с удовольствием надевая волчью шкуру. Пир наслаждался тоже, ведь всё прошло по плану: репутация Териона стала не такой непререкаемой, а «волк» умер, и не сможет рассказать, кто послал его в тот мир. Конечно, Пир не был врагом своего народа, желал ему лучшего, но искренне считал, что Терион не подходит на роль вожака. В честном бою ему не победить, зато можно поиграть в интригана.