Во дворце Анны Дольской

Покрылись златом дерева,
Стояла осень поздняя,
Горели в очаге дрова,
И ночь спускалась звёздная.

Висят портреты на стенах,
Искрясь, трещали свечи.
Огнём играя в зеркалах,
Они украсят вечер.

Здесь гости знатные сидят,
Пред ними блюда, кубки...
Они на гетмана глядят,
Презрительно сжав губки.

За круглым, полным яств, столом,
По праву руку Дольской,
Сидел, надувшись, важный пан, —
То был сенатор польский.

По руку левую ее —
С лицом холодным, серым,
Сидел от шведов визитёр —
Взяла б его холера!

Напротив, восседал толстяк,
Одетый строго в ризу.
Он жадно смотрит на еду,
Склоняясь телом книзу.

Видать, проголодался он,
И втихаря зевает,
По лику видно, что монах
Постов не соблюдает.

Монаха звали Доминик,
Он в замке неспроста возник.
Он именем Римского папы
Повсюду сует свои лапы.

С ним рядом, соблюдая чин,
Сидел суровый господин —
На нем сутана, в цвет смолы,
Как ночь, черны её полы.

Чуть дальше, словно тень из тьмы,
Одетый в выцветший камзол,
С отделкой серой бахромы
Облокотившийся на стол
Сидел школяр, совсем младой,
Что принят Дольской на постой.

Вошёл Мазепа — грозный пан,
Одетый в шёлковый жупан.
И разговор за чашей винной
Начался без молитвы длинной.

Тост прозвучал: «За короля!»,
Второй — «За шляхты вольность!»
И «За хозяйский щедрый дом!»
 «За воинскую доблесть!»