Чел и Марья...

Телефонный звонок резал вязкую, прокуренную тишину студии с навязчивостью циркулярной пилы. Чел снял трубку нехотя, удерживая её плечом.
— Серый? — голос одного из доброхотов сочился той трусливой, восторженной жалостью, с какой театральные приживалки сообщают о смерти худрука. — Телевизор смотрел? Марья с болгарским перцем венчается в Иерусалиме. Всё, отпели соловьи.
Не то чтобы новость застала его врасплох — сюжет с новым фаворитом тянулся ещё с прошлого года, — но во всём этом присутствовал некий элемент игры, который теперь явно подошел к концу.
Положив трубку, Чел достал бутылку коньяка, которую ребята припасли, чтобы отметить окончание альбома, и сделал три тяжелых, обжигающих глотка прямо из горлышка. Горькая жидкость прокатилась по пищеводу, и вместе с этим теплом время, точно сорвавшаяся шестеренка, с хрустом прокрутилось назад.
Перед глазами поплыли гастроли, в том числе и в родном Балаково. Они с Марьей свалились как снег на голову к его родителям в обычную квартиру с рассадой на подоконнике и стопками старой «Роман-газеты». Весь эстрадный пафос вдруг сжался и растворился в уютной тесноте родительской кухни. Его мать, Нина Петровна, суетилась, выставляя на стол нехитрые угощения, а отец, Василий Васильевич, глядел на VIP-гостью с неподдельным интересом сурового пролетария. А Маша пила чай из щербатой чашки, смеялась и травила анекдоты так, словно не было никакой многомиллионной известности и статуса суперзвезды. Она умела мгновенно становиться своей со всеми. Правда выйти из подъезда тогда получилось с трудом, вся округа пришла посмотреть на неё.
Тогда же Марья, обаяв главврача местного наркодиспансера, забрала его черную метку — учетную карту, пообещав заняться трудным пациентом лично. Тем же вечером они её сожгли… Но пепел, как показало время, грехов с собой не забирает.
Хмель продолжал вести обратный отчёт его удивительной судьбы, так похожей на сказку о золотой рыбке. Показать широкой публике она его решила на «Рождественских встречах», концерт должен был проходить в «Олимпийском». Имидж Марья придумала ему с нуля, от белой бабочки до носков, отправив к модному в их среде модельеру. Со сцены она сама представила его залу. Всех по имени, а его — по отечеству. Был ли он для неё игрушкой? Если только трудной, с характером. Его жена, и её муж всё понимали. Никто никого не напрягал и тактично не мешал происходящему. Уж слишком бессмысленно ревновать к Марье, давно переставшей быть просто певицей. Часто она сама предлагала: «Бери своих на гастроли», где непринуждённо общалась с его младшими.
Коньяк в бутылке поубавился. Чел затянулся сигаретой, и дым увлек его еще глубже, в девяносто первый. Подмосковная дача на Истре, съемки клипа «Незваный гость», куда Марья собрала многих, будто на смотрины. Именно после его выхода всё стало понятно не только близким. Они изображали любовь перед камерами — красиво, томно и ненаигранно. А между дублями проживали её.  Она уже тогда понимала: этот клип и песня — лучшая возможность зафиксировать то, что неизбежно закончится.
Еще один глоток, долгий и тягучий, провалил его в первую точку отсчета — в квартиру на Тверской, залитую мягким светом. Чел стоял посреди роскошного паркета в своих сапогах, которые сам выкрасил белой масляной краской. Красота требует жертв.
— Интересные у тебя шузы, — сказала тогда Маша, лениво поводя бокалом и разглядывая его с той хищной, оценивающей полуулыбкой, с какой смотрят на диковинного зверя. Его записи, которые ей посоветовал послушать любимый зять, сразу сбили с толку: анонимный наглец вальяжно завывал в микрофон, ломая мелодическую конструкцию и явно не признавал ничьих авторитетов.
— Это не шузы, — хрипло отрезал Чел, глядя ей прямо в глаза. — Это гады.
Она рассмеялась — громко, раскатисто, признавая в нем эту дикую, неформатную подлинность. Укупник, притащивший его сюда уже испарился, почуяв, что здесь начинается совсем другое кино. В ту ночь они что-то играли друг другу на рояле, танцевали, и физически ощущалось, как в эту душную, благополучную эстрадную матрицу ворвалось нечто настоящее, сквозное и неукротимое. А наутро он проснулся на диване весь в губной помаде, со стойким запахом её духов и ощущением, что империя пала к его ногам — или он к её.
Чел встряхнул головой. Флешбек рассыпался, а бутылка опустела. Вся эта столичная тусовка, крутившаяся вокруг него последнее время, всё чаще вызывала глухое раздражение. Они ведь липли к нему не ради его мелированной челки и не ради его безумного джаз-попа. Они искали в нем человека, который может шепнуть нужное слово на ухо эстрадной барыне, пока она благосклонно с ним напивается. Вокруг него суетились, заискивали, а он — он никогда не умел, да и брезговал изображать звезду. Он ею просто работал: если не на гастролях, то не вылезая из студии, где оставлял литры собственной творческой крови, превращая сырые, плоские заготовки коллег в передовой западный звук. Свою дозу порочного, породистого саунда получили почти все — от прыгучего Лемоха с его «Кар-Мэн» до самой Марьи. Кажется, первым её гонораром ему стали ботинки — ужасно дорогие, по мнению парней. Плохой или хороший, но и он был донором этой безумной эпохи под названием «девяностые».
За окном пухла как на дрожжах шальных денег Мокба — так этот город называл знакомый американец. Маша сделала свой выбор и ушла в глянцевый, предсказуемый карнавал, устав от его демонов и разрушительной свободы, которую они так и не смогли переварить. И не только они: через год застрелят Влада Листьева и начнётся первая чеченская война. Исчезнет «Жар-птица», где в девяносто третьем гремели «Рождественские встречи», уступив место заморской вывеске Beverly Hills, впрочем, тоже ненадолго.
Чел накинул потертую кожаную куртку и, пошатываясь, вышел в коридор, оставив королеве её нового принца, а себе — себя. Сказка о золотой рыбке закончилась ровно так, как она должна была закончиться.