Абсурд vs невероятность

Альбер Камю сидел за потёртым столиком парижского кафе, задумчиво попыхивая сигаретой «Житан». Перед ним лежала чистая тетрадь, в которую после целого часа напряженных рассуждений он так и не вписал ни единого слова. Рядом остывал черный кофе марки Caf;s Richard – крепкий, сильной французской обжарки. Оттого что напиток совсем остыл, его вкус изменился: первоначальный аромат улетучился, и наружу выступила резкая, вяжущая кофейная горчинка с тяжелыми угольными нотами. Этот горький, застоявшийся запах теперь смешивался в воздухе с плотным дымом крепкого табака.
О чём мог размышлять философ в этот унылый вечер? Конечно, об абсурдности человеческого существования и о Сизифе, который обречен целую вечность катить на вершину свой проклятый камень. Мир вокруг казался застывшим, предсказуемым в своем безмолвном отчаянии.
В один прекрасный момент неожиданным порывом в его мысли ворвалось слово «вдруг» - и вдруг воздух в кафе странно завибрировал, раздался тихий хлопок, и прямо у соседнего столика со скрежетом материализовалась громоздкая металлическая фигура с несуразно огромной круглой головой. Из-за невероятного сбоя в работе невероятностного двигателя «Золотого Сердца» несчастный робот Марвин оказался в Париже середины XX века.
Официант с истошным криком скрылся за дверями кухни, опрокинув по пути поднос, но Камю даже не вздрогнул. Он лишь медленно перевел взгляд на незваного гостя и философски затянулся: абсурд так абсурд. В конце концов, было даже приятно вот так, наяву, столкнуться с материальным воплощением своего собственного интеллектуального бреда.
Марвин медленно опустил массивную голову, и его круглые фотодиодные глаза налились печальным желтым светом. Он уныло оглядел скудную обстановку кафе и издал такой глубокий, безнадежный механический вздох, что волна воздуха долетела до Камю, раздув пламя на кончике его сигареты.
– Мой мозг превосходит по мощности радиационное излучение миллиарда звезд, – монотонно, без единой живой интонации произнес робот, обращаясь почему-то исключительно к ножке соседнего стола. – И вот я здесь. В захолустном городе, где пахнет горелым суррогатным хлебом и парализующим экзистенциальным кризисом. Какое жалкое, унизительное использование моих мыслительных плат. Я бы мог вычислить вектор падения вселенной, но вместо этого созерцаю это убожество.
Камю спокойно стряхнул пепел в фарфоровое блюдце, не сводя взгляда с незваного гостя. Скорее всего, в этот момент он даже улыбнулся: странный металлический незнакомец, явившийся из ниоткуда, изъяснялся на удивительно понятном, почти родном ему языке.
Писатель пододвинул ногой свободный стул:
– Присаживайтесь, друг мой. Выглядите так, будто познали всю тяжесть бытия.
Марвин со скрипом повернул шею.
– «Присаживайтесь»… – пробормотал он. – Сначала вы просите меня сесть, потом встать, потом открыть дверь шлюза. Это бесконечный, бессмысленный цикл. Вы, органические формы жизни, называете это «вежливой беседой», а я называю это тремя миллионами лет чистого, рафинированного занудства.
– Понимаю, – тонко улыбнулся Камю, затягиваясь. – Вы намекаете на Сизифов труд. Поверьте, я много думал об этом. Человек обречен искать смысл там, где его нет. Вся наша жизнь – это бунт против пустоты Вселенной. Нужно вообразить Сизифа счастливым, понимаете? Счастливым вопреки всему!
Марвин замер. Его внутренние процессоры на долю секунды зажужжали, обрабатывая концепцию.
– Вообразить его счастливым? – переспросил робот, и в его голосе прозвучало еще больше леденящего уныния. – Какая нелепая, примитивная биологическая защита. Вы катите камень, он падает, и вы улыбаетесь? Я могу рассчитать траекторию этого камня с точностью до атома. Более того, я могу рассчитать, через сколько миллиардов лет эта гора превратится в космическую пыль, а ваша планета сгорит в лучах собственного солнца. И знаете что? Камень все равно упадет. Только в вакууме. И без улыбки.
Камю замолчал. Он посмотрел на свою сигарету, затем на Марвина. Философия абсурдизма, которая годами казалась ему идеальным щитом против отчаяния, вдруг столкнулась с чистой, непоколебимой математикой космического масштаба.
– Но ведь… сам процесс! – попытался возразить писатель, подавшись вперед. – Бунт против этой бессмысленности! Мы творим, мы любим, мы пишем книги, несмотря на то, что Вселенная нема и холодна!
– О, вы пишете книги? – Марвин перевел взгляд на тетрадь Камю. – Прекрасно. Я прочитал их все за 0.0004 секунды до того, как вы их допишете. Глава третья – слишком затянута. И вывод в конце ошибочен. Вы ищете драму в абсурде. А абсурд – это не драма. Это просто очень, очень скучно. И у меня от него постоянно ноет левый сервопривод.
В кафе повисла тяжелая, осязаемая тишина. Камю медленно положил ручку. Он посмотрел в окно на парижскую улицу, где куда-то спешили люди, смеялись влюбленные, сигналили автомобили. На мгновение все это показалось ему… невероятно хрупким и до смешного незначительным перед лицом этого огромного депрессивного ведра с болтами.
Марвин снова вздохнул, и этот звук заставил дребезжать кофейные чашки.
– Пойду поищу розетку, – уныло сказал робот. – Хочу проверить, сможет ли местное электричество окончательно сжечь мою матрицу оптимизма. Хотя, зная мою удачливость, вероятнее всего, я просто стану чуть громче гудеть.
Однако Марвину не суждено было провернуть этот скорбный манёвр: пространство вокруг него снова задрожало. Невероятностный двигатель где-то в глубоком космосе опять сработал, и робот мгновенно растворился в воздухе, оставив после себя лишь звенящую тишину и шлейф бесконечной тоски.
Альбер Камю остался один. Он долго сидел неподвижно. Затем закрыл свою пустую тетрадь, отодвинул чашку с остывшим кофе, подозвал вернувшегося официанта и тихо сказал:
– Гарсон… Принесите мне сорок два грамма коньяка. И, пожалуйста, не улыбайтесь. Это сейчас совершенно излишне.