Не его дочь. Глава 3

Улица

Дом опустел.
Не в том смысле, что в нём не стало людей — я в нём осталась. Но дом без мамы — это не дом, это стены. Стены, на которых остался след от гвоздя, где висел её платок. Стены, у которых стоял стол, о который она ударилась. Я убрала стол в первый же вечер, задвинула его в угол и больше не подходила к нему.
Через неделю пришли чужие люди. Двое в городских плащах, с бумагами и печатью. Они сказали, что дом записан на имя отца, а значит, я не имею права здесь жить, если он не оставил письменного распоряжения. Он не оставил. Разумеется, он не оставил. Я собрала вещи — немного, всё помещалось в один узел — и вышла на улицу. Мне было двенадцать, и у меня не было ничего: ни дома, ни семьи, ни денег, ни защиты. Только ненависть к человеку, который сделал это, и — где-то очень глубоко, под слоями боли и ярости — страх. Страх, что я стану такой же. Что его кровь во мне — это не просто кровь, а программа, которая однажды запустится, и я окажусь такой же: безжалостной, эгоистичной, способной ударить того, кто слабее.
Этот страх стал моим вторым сердцем. Он бился рядом с первым, и иногда бился громче.
Улица научила меня большему, чем все годы в доме. Она научила меня спать, не закрывая глаз: свернувшись клубком, спиной к стене, с ножом — первым, который я нашла на свалке, — зажатым в руке. Она научила меня есть так, чтобы никто не заметил: быстро, тихо, отворачиваясь к стене. Она научила меня молчать, когда хочется кричать, и кричать, когда молчать опасно.
Первая зима на улице чуть не убила меня. Я спала под мостом, и холод пробирался под одежду, забирался в кости, в мысли, и я лежала и думала: вот так, наверное, чувствовала себя мама, когда он ушёл. Только у неё была я, а у меня не было никого. И от этой мысли — не от холода — я начинала плакать. Тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал.
Но улица научила меня и другому: замечать людей. Не тех, кто проходит мимо, — а тех, кто задерживает взгляд. Тех, кто смотрит на тебя и прикидывает: что с неё можно взять? Я научилась читать этот взгляд раньше, чем он превращается в слова. Научилась уходить до того, как тебя попросят остаться. Научилась не доверять доброте, потому что доброта на улице никогда не бывает бесплатной.
Был человек по имени Бэрт — трактирщик, который предложил мне еду и крышу. Я была голодна, мне было тринадцать, и я почти согласилась. Почти — потому что заметила, как он смотрит. Не на лицо. Не на руки. А на что-то другое. Я вышла из трактира и не вернулась. В ту ночь я спала в стогу сена и тряслась — не от холода, от осознания того, как близко была к тому, чтобы отдать себя за миску похлёбки. С тех пор я научилась есть меньше, и никогда — не принимать еду из рук, которые хотят чего-то взамен.
Была женщина, Марта, которая приютила меня на неделю. Она была добрая — по-настоящему добрая, без задней мысли, — и я почти поверила, что можно остаться. Но у неё были свои дети, трое, и еды хватало только на них. На седьмой день я услышала, как она шепчет мужу: «Ещё одна — и мы все умрём с голоду». Я ушла утром, прежде чем кто-то проснулся. Ушла с благодарностью, которую не смогла выразить словами, потому что слова застряли в горле.
Была банда мальчишек, которые решили, что девочка на улице — лёгкая добыча. Пятеро, все старше меня. Я дралась. Проиграла — но так, что двое из них запомнили: один хромал неделю, другой не мог шевельнуть рукой. После этого меня оставили в покое. Не из уважения — из расчёта: добыча не стоит ран.