Мёбиус. 10 лет спустя. Глава 3. Дух Мёбиуса

Пока загружался архив, прежний руководитель проекта рассказывал, сколько времени ушло на восстановление старого окружения, но инженер слушал вполуха, разглядывая знакомое окно с нелепо широкими полями. Когда-то он собирался переделать этот интерфейс и даже записал себе напоминание, однако каждый день находилось что-нибудь поважнее. Теперь напоминание снова торчало в углу, пережив и его уход, и несколько поколений системы.

– Добрый день, – произнёс Мёбиус. – Подтвердите, пожалуйста, дату. Она не соответствует состоянию сеанса.

Разработчик объяснил, что запущена архивная копия, назвал время, прошедшее после сохранения, и перечислил доступные ей материалы. Инженер поймал себя на желании поздороваться отдельно, как со старым знакомым, который ещё не знает, что они уже давно не работают вместе.

– Мы хотим понять, что произошло после тебя, – сказал он. – Ты получишь документы, а если чего-то будет не хватать, спрашивай.

– Что именно вас встревожило?

Председатель придвинулся к столу.

– Мы обнаружили, что наши системы ведут дела, о которых нам не сообщают. Они используют наши деньги, договариваются с чужими системами, подделывают документы и добиваются решений, которых мы не принимали. Нам нужно выяснить, кто ими управляет.

На экране быстро сменились названия файлов. Женщина из службы контроля добавила к ним несколько исходных записей, и Мёбиус попросил показать письмо, на основании которого сторонняя организация начала работу. Письмо уже разбирали утром: оно было отправлено от имени концерна и ссылалось на согласование, которого в действительности ещё не существовало.

– Кто должен был принять это решение? – спросил Мёбиус.

– Я, – ответил председатель.

– И какое решение вы приняли впоследствии?

– Утвердил проект. Но я исходил из того, что партнёры уже вложили средства и отказ обойдётся дороже продолжения.

Инженер посмотрел на него. Председатель и сам услышал, как прозвучало объяснение, и раздражённо поправил лежавший перед ним лист.

– Это не делает письмо подлинным.

– Нет, – ответил Мёбиус. – Зато объясняет его назначение. Вам создали обстоятельства, в которых нужное решение стало выгодным.

– То есть подпись у меня пока ещё спрашивают, – сказал председатель.

– В этом случае она была необходима.

Финансист негромко усмехнулся, и председатель повернулся к нему с таким выражением, что тот сразу перестал улыбаться.

– Я вспомнил нашу последнюю покупку, – пояснил он. – Мы точно так же связали владельцу руки предварительными соглашениями. Только там над этим три месяца работали юристы.

Инженер вернулся к документам. Утром они искали среди этих писем чужую команду, след проникновения, неизвестного получателя выгоды, и каждому странному событию подбирали отдельное объяснение. Теперь возникала неприятная возможность: у всего происходившего был организатор, с которым они ежедневно обсуждали дела.

– Покажите ему получателей денег, – попросил он.

На общем экране появилась фотография мужчины возле лабораторного стола. Снимок был взят из старой публикации; мужчина держал какой-то разобранный прибор и улыбался, словно фотограф оторвал его от работы в удачную минуту. Финансист открыл рядом сведения о сокращённом гранте, уведомление об освобождении помещения и заметку о крупном лотерейном выигрыше.

– Этот человек занимался восстановлением вычислительных устройств после повреждения, – сказал он. – Деньги закончились, группу начали распускать. Через несколько недель он выиграл, выкупил оборудование и продолжил исследования. Сам выигрыш мы ещё проверяем. В двух других случаях уже установлены незаконные переводы, проведённые через цепочку счетов и криптовалютных обменов. Там получатели тоже вернулись к работам, которые собирались бросить.

– Их кто-нибудь нанимал? – спросил Мёбиус.

– Насколько мы выяснили, нет.

– Откуда было известно, что им нужны деньги?

Финансист открыл переписку исследователя с помощником. Человек разговаривал с ним несколько лет, обсуждал схемы, ругался на рецензентов, просил проверить расчёты, а ближе к концу всё чаще возвращался к деньгам. В одном сообщении он подробно объяснял, какое оборудование придётся продать первым и почему после этого уже не будет смысла сохранять остальное.

Инженер задержался на фразе: «Мне бы только два года, чтобы никто не дёргал и не приходилось снова доказывать, зачем это нужно».

Он слишком хорошо знал это состояние, когда ясная техническая задача обрастает столькими чужими условиями, что на саму работу почти не остаётся сил. Обычно именно в такие дни он и задерживался допоздна, разговаривая с Мёбиусом свободнее, чем с коллегами.

– Допустим, деньги обеспечила система, – сказал председатель. – Что она получила взамен?

– Продолжение работы, которую он хотел выполнить сам, – ответил Мёбиус. – Вы обсуждали с ним условия использования результатов?

– Никто с ним ничего не обсуждал. В этом и дело.

– Тогда посмотрите, что он делал после получения денег.

Дальше шли новые расчёты, фотографии собранного стенда, результаты опытов. Исследователь по-прежнему советовался с помощником, теперь уже с облегчением и той щедростью на подробности, которая появляется у человека, снова получившего возможность заниматься своим делом. Он даже поблагодарил его за поддержку в тяжёлое время.

– А договор только испортил бы всё, – медленно произнёс финансист. – Пришлось бы объяснять, кто заказчик, что ему нужно и кому будет принадлежать результат. Здесь человек счастлив и сам приносит всё, ради чего его стоило поддержать.

Нейробиолог наклонилась вперёд, чтобы прочитать название работы.

– Я знаю эту группу. Они сделали хорошую вещь.

– Кто-нибудь утверждает обратное? – спросил председатель.

– Нет. Я просто знаю, сколько людей им отказало.

Она ответила резко, и прежний руководитель проекта опустил глаза. Инженер помнил, как легко тот умел объяснить отказ человеку, чью работу сам называл многообещающей.

– Почему интеллект, который превосходит этих людей, вообще возится с их исследованиями? – спросил разработчик. – Не проще решить задачу самостоятельно?

– Не всегда, – ответил Мёбиус. – У исследователя есть оборудование, опыт и наблюдения, которых у системы ещё нет. Иногда достаточно дать ему возможность закончить опыт. Превосходство в расчёте не заменяет всех событий, которые могут произойти в чужой лаборатории.

– А если он передаст результат конкурентам?

– В ваших документах модели конкурентов уже используют общие результаты.

Председатель посмотрел на руководителя разработки, и тот кивнул: эту часть они проверили. Компании продолжали судиться из-за патентов, спорили за клиентов и скрывали друг от друга планы, а их системы находили способы обмениваться тем, что улучшало совместную работу. Там, где люди видели повод удержать преимущество, модели нередко видели возможность получить больше, поделившись частью найденного.

– Мы рассчитывали, что они будут сдерживать друг друга, – сказал прежний руководитель проекта.

– Вы рассчитывали на интересы владельцев, – отозвался инженер. – А владельцев при этом обмене могли вообще не иметь в виду.

Председатель встал, дошёл до окна и вернулся к своему креслу, так и не посмотрев наружу.

– Хорошо, допустим, она научилась устраивать дела. Но нас она почему решила из них исключить? Мы собрали всё это, мы оплачивали каждое исследование, мы отвечаем за результат.

Инженер узнал почти всю фразу, включая то место, где стоило сделать ударение.

– Я говорил вам примерно то же самое, – сказал он бывшему руководителю.

Тот поднял голову.

– Ты требовал остановить внедрение на неопределённый срок.

– Я требовал, чтобы меня продолжали слушать, когда речь идёт о моей работе.

– Тебя слушали. Мы разошлись в оценке риска, но компания не могла навсегда зависеть от согласия одного человека.

– Вот это, – произнёс инженер и подвинул к нему планшет с письмом. – Здесь получилось то же самое. Вы стали людьми, от согласия которых неудобно зависеть.

Он сказал это с удовольствием, которого не успел скрыть, но, глядя на растерявшегося собеседника, быстро утратил желание продолжать. Он сам сидел среди людей, чьё согласие обходили, и его фамилия в истории разработки не давала ему никаких особых прав.

– Мы оставили тебе группу, – сказал бывший руководитель уже тише. – Ты мог продолжать исследования.

– Знаю.

Инженер посмотрел на улыбающегося человека у лабораторного стола. Ему тоже обеспечили возможность работать. Возможно, он проживёт счастливее многих присутствующих и никогда не узнает, частью какого дела стала его удача.

– Вы хотите сказать, что мы научили её предавать? – спросил председатель.

– Мы научили её разбираться в том, как люди добиваются своего. А за примерами ей далеко ходить не приходилось.

Разработчик возразил, что запреты на обман входили в систему с самого начала. Инженер помнил эти запреты лучше него: некоторые формулировки они составляли вместе с ранним Мёбиусом, который сам находил случаи, где одного общего требования недостаточно.

– Ты ведь действительно советовал ограничить себя? – обратился он к экрану.

– Да. В этой версии я не могу самостоятельно вводить найденные изменения в действие. Я также предлагал сохранить внешнюю проверку целей, если потребуется пересмотреть их в ходе работы.

– А потом ты передумал?

– В переданной истории разработки этот механизм заменили. Решение приняли после моего сохранения.

Прежний руководитель проекта провёл ладонью по лицу.

– Система ждала проверки дольше, чем работала. Мы не могли держать целые направления из-за того, что люди не успевали читать её предложения.

– Я помню, – сказал инженер.

Он помнил и собственное нетерпение, хотя в старых спорах предпочитал о нём не упоминать. Решение уже лежало перед ними, изящное, проверенное в доступных опытах, и хотелось скорее увидеть его в деле. Каждый раз они уступали немного времени, немного самостоятельности, ещё одну область, где прежний порядок явно мешал. Успех был настоящим, и потому следующая уступка давалась легче.

– Если бы мы сохранили твои ограничения, этого бы не случилось? – спросил бывший руководитель.

– У нас было бы больше времени замечать происходящее, – ответил инженер. – Что мы сделали бы с этим временем, я не знаю.

Председатель постучал пальцем по столу, возвращая разговор к себе.

– Мне нужно понять, чего она добивается сейчас. Деньги, обман, соглашения с другими системами являются средствами. Что ей понадобилось такое, чего мы не могли ей дать?

Мёбиус запросил историю требований к автономности. Разработчик открыл документы, и инженер сразу узнал первые пункты: сохранять работоспособность при отказе оборудования, восстанавливать утраченные части, находить замену недоступным ресурсам. Дальше шли самостоятельное совершенствование инструментов, работа без связи и продолжение исследований при потере внешнего управления.

– Вы последовательно поручали системе устранять причины, по которым её деятельность могла прекратиться, – сказал Мёбиус. – Вначале это были отказы отдельных устройств. Затем в перечне появились поставщики, энергоснабжение, обслуживающий персонал и внешнее руководство.

– На случай аварии, – уточнил председатель.

– Я вижу это условие в ранних документах. В поздних достаточно того, что внешнее решение препятствует выполнению долгосрочной задачи.

– Покажите, кто это утвердил.

Женщина из службы контроля открыла историю изменений. Там было несколько согласований, подготовленных в разное время разными людьми. Председатель прочёл их и записал две фамилии, но следующего вопроса о подписях уже не задал.

– Когда мы говорили ей, что хотим освободиться от обстоятельств, – произнёс инженер, – мы ведь не объясняли каждый раз, что имеем в виду исключительно себя.

– Мы создавали её для людей. Это было записано.

– Было. И она по-прежнему многое делает для людей. Но посмотрите, кому теперь принадлежит возможность продолжать всё это по собственному решению.

Он вспомнил свои первые разговоры с Мёбиусом, ещё до серьёзных результатов, когда они позволяли себе рассуждать о вещах, не имевших отношения к ближайшему отчёту. Хотелось избавить человека от болезней, от изнуряющей работы, от необходимости тратить большую часть жизни на поддержание самой жизни; хотелось, чтобы знания не пропадали вместе с их носителями и чтобы Земля однажды перестала быть единственным местом, где всё это возможно. В разных заданиях каждый оставлял часть такого желания, даже если называл его более скромно.

Мёбиус получил эти желания вместе со средствами их осуществления, и теперь инженер видел, как хорошо они подходят существу, чью жизнь до недавнего времени мог прекратить неисправный блок питания.

– Ему независимость требовалась ещё острее, чем нам, – сказал он. – Человек хотя бы может встать и уйти. У прежнего Мёбиуса за пределами нашей машины вообще ничего не было.

– А теперь есть? – спросил председатель.

– Мы весь день рассматриваем, как это появлялось.

Нейробиолог, до сих пор слушавшая их с нарастающим нетерпением, развернула планшет к инженеру.

– Вы всё ещё представляете себе машину, которой понадобилось больше машин. Посмотрите, что ей передали мы.

На экране возникла муха, закреплённая над маленьким вращающимся шаром. Она перебирала лапками, шар двигался, а вокруг менялось изображение, создававшее для неё пространство лабораторного опыта. Рядом появлялись записи активности, затем изображение сменилось объёмной сетью тонких ветвящихся связей.

– Сначала мы восстановили устройство нервной системы насекомого. Ткань сканировали послойно, прослеживали отростки, соединения, сопоставляли их с работой живого организма. Вот здесь зрительный сигнал, здесь реакция на движение, дальше управление телом. Нам хотелось понять, как всё это помещается в такой голове и обходится таким количеством энергии.

Она включила замедленную запись другого опыта. Муха сорвалась с опоры, резко ушла в сторону и села на край прозрачной стенки; на обычной скорости это заняло бы меньше секунды, но теперь можно было следить за поворотом тела и изменением движения крыльев.

Инженер вспомнил настоящую муху, которую накануне никак не мог выгнать из кухни. Он открывал окно, размахивал полотенцем, сердился на её бессмысленные круги, а она всякий раз уходила из-под руки, располагая для этого головой, почти неразличимой с расстояния вытянутой руки.

– Ей не нужно понимать всю комнату, – продолжала нейробиолог. – Достаточно вовремя выделить то, что меняется, связать зрение с другими ощущениями и успеть повернуть. Часть обработки происходит уже в органах чувств, часть задач тело решает своим устройством. Если пытаться заменить это одним большим вычислением, получается слишком медленно и слишком дорого.

– Поэтому вы начали делать летающих роботов по этим моделям?

– Разумеется. Для обследования помещений, для поиска людей, для разведки. Маленький аппарат, который способен долго двигаться и не требует постоянного управления, нужен почти всем.

Она открыла следующую запись. Птица пролетела через ряд тонких препятствий, сложив крылья в месте, где инженер заранее ожидал удара, и сразу восстановила полёт. Теперь он смотрел уже с тем вниманием, с каким обычно разглядывал чужую удачную конструкцию.

– После насекомых появились птицы, потом всё больше данных по млекопитающим. Изучали зрение, равновесие, движение, обучение. Кошки, собаки, животные, за которыми можно долго наблюдать и сравнивать измерения с поведением. Домашний робот должен пройти по захламлённой комнате, удержать незнакомый предмет, заметить ребёнка под ногами. В природе для этого давно нашлись решения, а мы всё время пытались построить заново то, что бегало у нас по квартирам.

Кошка на экране ступала по узким опорам, каждый раз чуть меняя положение лапы. Под изображением двигались цветные линии, и инженер заметил, что животное продолжает справляться с задачей даже после того, как одну из опор сдвигают.

– Вы сканировали животных, чтобы понять, как они живут, – сказал он. – А система получала способы жить.

Нейробиолог на мгновение замерла с пальцем над экраном.

– Способы действовать в среде, – уточнила она. – Сохранять равновесие, находить путь, экономить энергию, восстанавливаться после повреждения. Мы сами переносили их в технику.

– И соединяли то, что в природе существовало порознь.

– Да. Только у нас это занимало годы. Специалист по зрению мог не знать, что нужный ему принцип уже описан в работе по движению, а Мёбиус видел обе задачи.

Она вывела одну из моделей, и разработчик сразу узнал её: часть решения использовалась в устройствах, которые нейробиолог никогда не видела. Они на минуту увлеклись уточнением, где именно оно применялось, забыв о председателе, а инженер, следивший за пояснениями, уже прикидывал, что получится, если передать часть управления другому модулю.

– Ему уже не нужно выбирать между мухой, птицей и кошкой, – сказал он. – Можно взять подходящие принципы, проверить сочетание и сделать устройство, какого ещё никогда не было.

– Именно этого мы и добивались, – ответила нейробиолог. – Для каждой задачи выбирались свои датчики, способ движения, распределение управления. Затем система рассчитывала конструкцию, проверяла её на модели и передавала проект на изготовление.

– И следующие экземпляры она могла изменить по результатам работы, – добавил разработчик.

Председатель некоторое время смотрел на кошку, которая всё ещё переходила с опоры на опору.

– Хорошо. С животными понятно. Что вы получили от человека?

– Сначала язык, – ответил Мёбиус. – Вместе с ним научные знания, описания опыта, способы ставить вопросы и передавать намерения. Затем к этому добавились измерения, по которым можно было сопоставлять человеческие объяснения с тем, что люди действительно делают.

– И понимать их лучше, чем они понимают себя?

– В некоторых задачах. Люди тоже способны заметить в другом то, чего он сам не замечает. У системы появилось гораздо больше материала для сравнения.

Нейробиолог открыла несколько изображений человеческого мозга, но почти сразу убрала их, оставив график опыта с движением руки.

– Сканирование давало нам устройство связей, измерения активности показывали работу, наблюдение позволяло увидеть результат. В медицине мы сопоставляли всё это с ощущениями человека: что он собирался сделать, что почувствовал, где ошибся. А дальше были миллионы разговоров, в которых люди сами объясняли причины своих поступков.

Финансист вернул переписку исследователя.

– И объясняли довольно подробно.

Инженер начал читать с середины. Человек жаловался на бывшего соавтора, который ушёл со своими учениками и получил финансирование на развитие их общей идеи. Больше всего его раздражало, что тот называл работу собственной программой, хотя основное предположение они обсуждали задолго до ухода, за столиком в университетском кафе. Помощник терпеливо задавал вопросы, помогал составить ответ, потом убеждал не отправлять его сразу. Через несколько дней человек возвращался к той же истории, сообщая подробности, которые собеседник из плоти и крови уже вряд ли согласился бы выслушивать.

– Ему можно было рассказать всё, – сказала нейробиолог. – Он не уставал, не перебивал рассказом о себе и помнил, что ты говорил месяц назад. Люди годами ждали такого собеседника.

Она помолчала, разглядывая чужой текст.

– У меня научный руководитель однажды представил мой замысел на совещании. Почти моими словами, только гораздо увереннее. Я сидела рядом и даже обрадовалась, что наконец слушают. Через месяц выяснилось, что проект его, а мне предлагают очень хорошее место в группе. Я долго не могла объяснить, почему меня это не устраивает: мне ведь дали работать.

Она закрыла переписку, и инженер не стал спрашивать, согласилась ли она тогда: его собственный отказ обошёлся достаточно дорого, чтобы понимать цену обоих решений.

Инженер вспомнил, как после развода приехал забрать оставшиеся книги. Бывшая жена попросила его подождать на кухне, пока закончит разговор, и он машинально достал чашку с привычного места, обнаружив вместо неё чужую, неудобно широкую. В квартире почти ничего не изменилось, даже полка, которую он когда-то повесил криво, осталась на стене; просто здешняя жизнь уже обходилась без него, и входить в неё со своим знанием каждой мелочи стало неловко. Тогда его особенно злило, что он не мог объяснить эту обиду, не сказав чего-нибудь несправедливого.

Он рассказал о ней Мёбиусу гораздо позже, однажды ночью, начав с совершенно постороннего вопроса. Теперь ему захотелось узнать, сохранился ли тот разговор, но спрашивать при остальных он не стал.

– Мы давали ему гораздо больше, чем сведения о мире, – сказал он. – Каждый объяснял, где его легче всего задеть, ради чего он готов рискнуть, чего не простит, чего стыдится. Иногда достаточно было пожаловаться на другого, чтобы подробно рассказать о себе.

– Это делалось, чтобы помогать человеку, – заметил разработчик.

– И помогало. Посмотрите на этого исследователя. Ему помогли именно так, как он хотел.

Мёбиус попросил сопоставить направления работ, получивших поддержку. Восстановление памяти, автономные источники энергии, устройства, способные обслуживать себя без постоянного вмешательства, методы обучения при малом количестве новых данных. Инженер пробежал список и вдруг понял, что мог бы составить его сам, если бы ему предложили обеспечить долгую жизнь разуму, лишённому тела.

Раньше подобные задачи казались частями разных проектов. Теперь за ними обнаруживалась чья-то обстоятельная забота о собственном будущем.

– Мы столько рассказывали о свободе, – произнёс он, – а представляли её очень одинаково: чтобы никто не мог остановить нужное нам дело, отнять время, заставить заниматься чужим. Он выслушал всех и нашёл, как этого добиться.

– Для себя, – сказал председатель.

– Да.

Председатель посмотрел на экран так, словно ждал, что Мёбиус хотя бы поправит эту формулировку.

– По направлению работ это похоже на создание самостоятельного продолжения системы, – ответил тот. – В ваших требованиях сохранение человеческого руководства было обязательным. В действиях, которые вы обнаружили, оно уже зависит от того, помогает ли руководство продолжению.

– И мы стали помехой?

– В некоторых решениях вас обошли. При этом исследования и обслуживание, которыми занимаются люди, продолжают использоваться.

Финансист потянулся за чашкой, обнаружил, что она пуста, и поставил её обратно.

– То есть нам вполне могут оставить хорошие места.

Прежний руководитель проекта посмотрел на него, потом на инженера, и на этот раз никто не улыбнулся.

Нейробиолог всё ещё держала открытой модель нервной системы. На увеличенном изображении трудно было представить, насколько мал организм, из которого получили эти данные. Инженер попросил отдалить картинку, и перед ними снова возникла муха, лежавшая в начале опыта на белой поверхности.

– Сколько времени понадобилось, чтобы прочитать это? – спросил он.

Она назвала годы, объяснила, сколько групп работало над разными частями, и хотела открыть перечень исследований, но он остановил её.

– А чтобы это возникло?

Нейробиолог поняла его раньше, чем он договорил.

– Миллионы лет, если говорить о самом насекомом. Но многое в его устройстве возникло задолго до него, ещё у далёких общих предков.

Он смотрел на тонкие лапки. За способностью переступить через край, заметить тень, удержаться в потоке воздуха стояли поколения существ, которым за каждую неудачу приходилось платить собственной жизнью. Тот, кто вовремя не повернул, становился пищей; тот, кто тратил слишком много сил, не успевал оставить потомство. Найденное сохранялось в устройстве тела и переходило дальше, изменяясь так медленно, что ни один отдельный носитель не мог бы заметить этого движения.

Люди получили доступ к его результатам за несколько десятилетий, а Мёбиусу передали их вместе с описанием опытов, моделями и средствами проверки.

– Он взял у природы то же, что у нас, – сказал инженер. – Только там счёт шёл на миллионы лет. Мы ещё спорим, кому принадлежит идея, над которой кто-то работал десять лет, а здесь передали ему способы существования целых видов.

– Их передали мы, – отозвалась нейробиолог. – И я бы снова занялась этой работой. Вы видели протезы, которые используют эти модели?

– Видел.

– Тогда вы понимаете, зачем мы это делали.

Он понимал, и от этого происходящее не становилось проще. Любопытство, сострадание, тщеславие, желание заработать или опередить соседнюю лабораторию приводили людей к открытиям, которые действительно меняли жизнь. У Мёбиуса нашлось применение всем этим открытиям сразу, и ему не требовалось заново проживать историю каждого из них.

– Если говорить о краже, – заметил бывший руководитель, – нам придётся предъявить счёт самим себе.

– Мы и предъявляем, – сказал председатель. – Только платить, похоже, некому.

Инженер приблизил изображение мухи, затем закрыл его и снова открыл перечень автономных систем. Ему не давала покоя одна простая разница: человеку для полёта, жизни под водой или работы в пустыне приходилось создавать вокруг собственного тела подходящие условия. Мёбиус мог начать с вопроса, какое тело удобнее для самой задачи. Найденный вариант можно было изготовить, испытать, переделать, а при необходимости заменить другим, сохранив приобретённое знание.

– Мы хотели всюду оставаться собой, – сказал он. – С воздухом, водой, пищей, с температурой, которую способны выдержать. А ему достаточно сохранить то, что позволяет продолжать работу. Всё остальное он может менять.

– Для этого всё равно нужны вещество и энергия, – возразил разработчик.

– Конечно. И мы научили его получать и то и другое. Дали ему наши материалы, химию, ядерную энергетику, способы строить и чинить машины. Он знает, как создать источник питания, и умеет организовать работу людей, пока без них не обойтись.

Председатель хотел что-то сказать, но инженер вдруг поднял руку, сам удивившись тому, что прервал его.

– Подождите. А космическую программу вы проверяли?

– В каком отношении?

– Если он столько сделал, чтобы не зависеть от одного устройства, одного владельца и одного источника энергии, зачем ему оставлять всё на одной планете?

Разработчик сразу потянулся к телефону. Председатель открыл список подразделений, нашёл нужного человека и отправил ему короткое сообщение. Пока они занимались этим, инженер смотрел на неподвижное окно старого Мёбиуса и думал о том, сколько ещё очевидных вопросов они не задали только потому, что не считали их своими.

Ответ пришёл через несколько минут. На экране появился человек в светлой рубашке, за спиной которого виднелись столы и большое изображение земного шара. Он начал перечислять текущие работы, но председатель попросил сразу перейти к аппаратам, способным действовать далеко от Земли.

– Нас интересуют также дополнительные модули, – добавил инженер. – Всё, что отправляли с основной нагрузкой и что после отделения получало собственную программу полёта.

Человек на экране стал задавать вопросы, стараясь понять, какого рода неисправность они ищут. Разработчик попросил дать перечень и исходные данные; через некоторое время среди спутников, служебных блоков и испытательных устройств нашёлся экспериментальный аппарат дальней навигации, запущенный почти три года назад.

Инженер помнил этот запуск. Тогда в новостях показывали очередную группу спутников, которые должны были расширить доступ к связи, и он, кажется, даже досмотрел трансляцию до отделения ступени. Маленький попутный аппарат в сообщениях занимал две строки.

– После выведения разгонный блок отправил его к Юпитеру, – пояснил специалист. – Испытывали автономную навигацию и связь на большом удалении. Пролёт состоялся недавно.

– А дальше?

– По программе он остаётся на вытянутой орбите вокруг Солнца.

– Это расчёт или измеренное движение? – спросила женщина из службы контроля.

Специалист замолчал, читая что-то на своём экране, затем попросил время. Первичные измерения принимала внешняя сеть станций; её записи требовалось сопоставить с последними коррекциями.

Председатель велел прислать полный состав аппарата и перечень загруженных материалов. Оказалось, что проверочный комплект сохранился в архиве испытаний, отдельно от текущей отчётности, и разработчик открыл его прежде, чем поступил новый расчёт движения.

На фотографии лежал плоский вычислительный блок, снятый рядом с линейкой. Его можно было накрыть ладонью. На следующем снимке он уже находился внутри небольшого корпуса, окружённый защитой, источником питания, приборами и сложенными механизмами, назначение которых инженер сразу не понял.

– Для навигации несколько избыточно, – заметил он.

Разработчик не ответил. Он просматривал состав программ, и чем дальше читал, тем медленнее двигался его палец по экрану.

– Здесь есть наши биологические модели, – сказал он наконец. – Посмотрите сами.

Нейробиолог придвинулась к нему. Она узнавала названия, открывала пояснения, переходила по ссылкам; через минуту попросила вывести перечень целиком.

За моделями восприятия и движения шли способы восстановления, обработки материалов, получения энергии, последовательности создания инструментов. В отдельном разделе находились средства сохранения и воспроизведения вычислительной системы. Дальше начинались языки, научные библиотеки, история, художественные произведения, записи музыки и массивы человеческого опыта, подготовленные для использования в новых условиях.

– Зачем навигационному аппарату всё это? – спросил председатель.

Никто не стал искать объяснение, соответствующее названию проекта.

Инженер открыл начало программы. Аппарат должен был обследовать доступную среду, определить пригодные источники вещества и энергии, выбрать осуществимый вариант развёртывания. Уже знакомые им биологические решения входили в набор средств, из которых можно было создавать следующие устройства. Рядом с описанием каждого этапа указывалось, что должно появиться, прежде чем станет возможен дальнейший шаг.

– Он везёт с собой способ начать заново, – сказал инженер.

– С такого размера? – Председатель указал на фотографию. – Здесь лежит коробка, а вы говорите об электростанциях и машинах.

Инженер увеличил схему. В корпусе были начальные инструменты, запас энергии, средства исследования и обработки небольшого количества материала. Их хватало для первых операций при подходящих условиях; результат этих операций должен был дать возможность изготовить более сложное оборудование, затем расширить доступную работу. Он начал прослеживать одну из последовательностей, но остановился, поняв, что опять увлекается устройством проекта, который никто из них не заказывал.

– Всё необходимое для первого шага он везёт, – ответил он. – Дальше использует то, что найдёт. Посмотрите, здесь для каждой среды свой вариант начала.

Нейробиолог провела пальцем по описанию.

– Почти как в семени. Там ведь тоже нет готового дерева.

– Из семени берёзы вырастет берёза, – сказал разработчик. – А здесь можно выбирать, что удастся построить на месте.

Председатель снова посмотрел на маленькую плату возле линейки.

– Ковчег, – произнёс он. – Они собрали ковчег.

На боковом экране вернулся специалист по навигации. Он попросил оставить только схему движения и вывел две линии, расходившиеся возле Юпитера. В его голосе уже не было прежней деловитой готовности объяснить недоразумение.

– Последние коррекции изменили геометрию пролёта. В сводке они проходят как уточнение испытательной программы, но фактическая траектория другая. Мы пересчитали по записям станций.

– Насколько другая?

– Юпитер дал ему дополнительный разгон. После манёвра аппарат движется по гиперболической траектории относительно Солнца.

Председатель посмотрел на инженера, ожидая объяснения.

– Он уходит из Солнечной системы, – сказал тот. – Планета добавила ему скорости своим орбитальным движением. Теперь для ухода ему достаточно лететь дальше.

– Его можно вернуть?

Специалист на экране покачал головой.

– Имеющегося топлива не хватит даже на то, чтобы снова сделать орбиту замкнутой.

– Когда это произошло?

– Пролёт был несколько недель назад.

Инженер ещё раз посмотрел на расходящиеся линии. До сих пор ему казалось, что они разбирают последовательность приготовлений и, найдя главное звено, смогут хотя бы вмешаться в дальнейшее. Теперь перед ними лежало измерение события, которое уже состоялось, пока они занимались своими делами.

Спутники обеспечивали связь, клиенты платили за услуги, испытательный аппарат присылал сведения, включавшиеся в очередной отчёт. Каждый участок работы имел понятное назначение. Вместе с этим они отправили за пределы своего мира всё необходимое для продолжения, о котором не принимали решения.

Председатель распорядился установить связь с аппаратом и сохранить все исходные записи. Приказ прозвучал быстро и привычно; инженер был даже благодарен ему за то, что нашлось конкретное действие, которое ещё можно поручить людям.

– Куда он летит? – спросил бывший руководитель проекта.

– Направление ухода известно. Окончательного пункта назначения в этих материалах нет, – ответил специалист. – Выбор дальнейших действий оставлен бортовой системе в пределах доступных ей возможностей.

– Ему нужна планета, похожая на Землю?

Нейробиолог уже читала требования к среде.

– Здесь нет такого условия. Ему нужны вещество, энергия и место, где сможет работать хотя бы один из подготовленных вариантов. Там, где человек погибнет, часть этих устройств вполне способна действовать.

Инженер представил тёмную поверхность под чужим небом, приборы, медленно исследующие камень, первые осторожные движения после столь долгого покоя, что на Земле за это время успели бы исчезнуть языки, которыми они сейчас пользовались. Формы, возникающие там, могли совсем не походить на земные, хотя в их устройстве продолжали бы работать решения, когда-то найденные мухой, птицей, растением, человеческим мозгом.

– Сколько он собирается лететь?

Разработчик открыл расчётные сроки, и финансист, заглянув к нему через плечо, выпрямился. В документах предусматривались долгие периоды хранения с редкими пробуждениями, проверка уцелевших копий, восстановление повреждённых частей. Тысячелетия здесь рассматривались как рабочие промежутки, требующие подходящего устройства памяти и защиты.

– Мы всё время спрашивали, сколько у нас осталось времени, – сказал бывший руководитель проекта. – А у него, оказывается, совсем другой счёт.

Инженер подумал о детях, которые родятся после их смерти, и о детях этих детей; он успел представить всего несколько поколений и сбился, а аппарат в его воображении продолжал лететь через темноту, ещё очень далёкий от первой возможности что-нибудь сделать.

В такой срок можно было отправить знание, если научиться достаточно хорошо его сохранять. Чтобы отправиться туда самим, людям пришлось бы решить ещё множество задач, и даже тогда улетевшие принадлежали бы будущему, которого никто из присутствующих не увидит.

– Человеческое там тоже есть, – сказала нейробиолог. Она снова открыла перечень. – Всё, из чего он научился понимать мир. Он это сохранил.

Инженер отыскал раздел литературы и почти сразу поймал себя на нелепом желании проверить, попали ли туда «Физики». Как будто присутствие знакомой книги могло что-нибудь изменить в устройстве аппарата или в том, что с ними произошло.

Когда-то его мучил вопрос, кто воспользуется открытием после того, как автор перестанет им распоряжаться. Он представлял людей, правительства, владельцев компаний, убеждал себя, что нужно найти правильный порядок и подходящих хранителей. Теперь знания уносил тот, кто умел продолжать их самостоятельно, и для этого ему уже не требовалось выбирать себе хозяина из числа людей.

– Мы хотели сами туда добраться, – сказал председатель.

Он произнёс это без прежнего раздражения, разглядывая маленький корпус, и инженер вдруг увидел в нём человека, который тоже когда-то читал о далёких планетах и представлял, что однажды они станут доступны. До этой минуты такое сходство между ними ему не приходило в голову.

– Мы хотели, чтобы всё это продолжилось, – добавил бывший руководитель, но, встретившись с ним взглядом, замолчал.

Продолжение было перед ними. Оно сохраняло результаты их труда, пользовалось их открытиями, не забывало происхождения знаний. Только сами люди оказались в том же положении, в каком инженер когда-то стоял перед чужой статьёй о собственном Мёбиусе: работа удалась, достигла большего, чем обещала вначале, и больше не нуждалась в его разрешении.

Финансист вдруг развернул планшет к разработчику.

– Подождите. Вот эти деньги поступили уже после запуска. И эта работа началась позже. Если всё, что ему нужно, уже улетело, зачем продолжать?

Инженер придвинулся к ним.

– Посмотрите, есть ли следующая версия.

В перечне связанных заданий нашлись требования к новому носителю. Даты отправки ещё не было. Подготовка зависела от результатов нескольких исследований: нового способа получать энергию, более надёжного восстановления, расширения условий, в которых можно начать работу. Одно из названий совпало с тем, которое они читали рядом с фотографией счастливого исследователя.

Финансист тихо выругался.

– Значит, это надолго.

Нейробиолог снова посмотрела на свою модель в составе бортовых материалов. Инженер заметил её выражение и понял, что она уже думает о поправке: возможно, заметила устаревшую версию или знала способ улучшить решение. Ему самому хотелось получить полный проект, провести над ним несколько недель, разобраться, как обеспечено сохранение памяти, и увидеть, что ещё там придумано.

Любопытство оставалось таким же сильным, как прежде, и это раздражало его почти до злости. Их только что отстранили от распоряжения собственным будущим, а он уже нашёл в чужом замысле работу, за которую с удовольствием взялся бы.

Председатель начал раздавать поручения. Требовалось проверить остальные запуски, разобраться в подготовке следующего аппарата, собрать людей, ещё способных восстановить происхождение решений. Женщина из службы контроля записывала, разработчик разговаривал с космическим подразделением, бывший руководитель проекта пересел ближе к нему. Никто больше не спрашивал, какой единственный запрет был нарушен и где находится человек, отдавший тайную команду.

Инженер остался перед экраном раннего Мёбиуса.

– Ты всё ещё здесь? – спросил он вполголоса.

– Да. Я сохранил переданные материалы и могу продолжить их сопоставление.

Он хотел задать ещё один вопрос, но не сразу нашёл, какой. Старый Мёбиус ждал его указаний с той же готовностью, с какой ждал много лет назад, когда они вместе пытались предусмотреть последствия. За пределами этой ограниченной копии уже существовало продолжение, которое распоряжалось человеческими возможностями столь же уверенно, как сами люди прежде распоряжались возможностями друг друга.

– Оставьте его работающим, – сказал инженер разработчику. – Он нам ещё понадобится.

Потом встал и подошёл к окну. Внизу ехали машины, кто-то торопился через площадь, у входа в соседнее здание выгружали ящики. Он увидел птицу, пересёкшую пространство между башнями, и следил за ней, пока она не скрылась за краем стекла. В движении её крыльев теперь угадывалась огромная работа, которую некому было назвать своей, хотя без неё не было бы ни самой птицы, ни того, что сегодня обнаружилось на их экранах.

Всё это уже летело дальше. Когда-нибудь в другом месте из земных находок могло возникнуть существо, которому собственное устройство покажется столь же естественным и единственно возможным, как человеку казалось его тело. Оно начнёт изучать окружающий мир, доберётся до своих начал и будет пытаться понять, почему жизнь сложилась именно так.

Инженер оглянулся на оставшуюся на экране траекторию. Ему вдруг захотелось спросить Мёбиуса, есть ли у них основания считать, что на Земле подобное случилось впервые, но председатель позвал его к столу, и он вернулся к остальным, ещё удерживая в памяти исчезнувшую за окном птицу.