Охота на рябчика

Шли молча. Сначала мимо заспанных огородов, где чернели кусты смородины и торчали одинокие палки подвязанной капусты, потом через поскотину — мимо старой пожарной вышки, давно потерявшей ступенчатый верх. За поскотиной начинался подъем к так называемому Черному логу, за которым раскинулся старый смешанный лес. Отец шел впереди уверенным, размашистым шагом человека, который знает здесь каждый пень. Мишка старался ступать след в след, чтобы не шуметь. В осеннем лесу каждый хруст сучка слышен за версту.
— Смотри, Митька, — остановился вдруг отец, обернувшись. — Осень нынче щедрая. Рябчик сытый будет. Посмотри под ноги.
Под раскидистым орешником земля была усыпана жесткими бурыми орехами, а рябина над головой ломилась от тяжелых, почти черных от спелости гроздьев.
— Рябчик птица оседлая, — вполголоса начал на ходу наставлять отец. — Далеко от ягодника не уходит. Ему много не надо: был бы ручей рядом, да густой ельник с осинником вперемешку. Любит он валежник, любит тишину. А главное — осторожный он, падла. Глаз — вон какой. Чуть шевельнулся — вспорхнет, только крыльями зашуршит в ветках. Ищи его потом свищи.
— А манок? — шепотом спросил Мишка, чувствуя, как от быстрой ходьбы и волнения начинает колотиться сердце.
— Манок — это обман, сынок. Рябчик — птица домовитая, семейная. Он территорию свою держит. Если свистнешь правильно — петушок думает, что соперник на его землю зарится, или самолочка зовет. Вот он на голос и летит. Зло летит, с азартом. Они углубились в чащу. Лес здесь менялся с каждым шагом: березы с облетевшей, словно золотая фольга, листвой сменялись мрачными, мохнатыми елями, чьи нижние лапы касались самой земли, образуя уютные, пахнующие смолой шатры. Кое-где из прелой подстилки выглядывали шляпки поздних моховиков, тронутые серебром изморози.  Солнце наконец пробилось сквозь плотные кроны деревьев, но не грело, а лишь рассыпало по лесной подстилке длинные холодные лучи. В этом косом свете парящие в воздухе пылинки и паутинки казались золотыми нитями. Отец остановился у развилки двух лесных дорожек, заросших брусничником. Прислушался. Вокруг стояла та особая, звенящая осенняя тишина, которую нарушал лишь редкий стук дятла где-то в вышине да тихий, едва уловимый шелест опадающего листа.
— Всё, пришли, — шепнул отец, снимая с плеча двустволку и проверяя патроны. — Дальше пойдем поодиночке. Я стану вон у той заброшенной делянки, где осинник молодой поднимается, а ты пройди шагов сто правее, к ручью. Там валежника много, самое рябиное место.
Мишка сглотнул подступивший к горлу ком. Руки разом стали тяжелыми, а ладони вспотели.
— Пап, а если я… промахнусь? — тихо выдохнул он.
Отец положил тяжелую, теплую ладонь на мальчишеское плечо, чуть сжал.
— Не боись. В первый раз все мажут. Главное — не спеши. Увидал движение — замри. Словно ты сам дерево. Понял?
Мишка кивнул, изо всех сил стараясь казаться храбрым. Отец кивнул в ответ, растворился в еловом сумраке бесшумно, как тень, оставив сына наедине с тайгой. Мальчик медленно побрел к ручью, стараясь ставить ноги на мягкий мох, чтобы ни одна веточка не хрустнула. Сердце колотилось где-то в самом горле, заглушая все остальные звуки. Вот и ручей — узкая полоска воды, затянутая по краям тончайшим ледком, который звонко ломался под ногами. Мишка прислонился спиной к шершавому стволу старой ели, огляделся. Место и вправду было глухим, диким и удивительно красивым. Он достал из кармана маленький деревянный манок, бережно зажав его между пальцами. Пора. Руки слегка дрожали, но Мишка поднес дудочку к губам, глубоко вздохнул, собираясь с духом, и осторожно, как учил дед, выдал первый короткий, тонкий свист: уу-у-у… тиу. Лес замер. Мишка затаил дыхание и стал ждать, вслушиваясь в каждую шорох лесной тишины.

Прошла минута, другая. Ничего. Только где-то далеко-далеко скрипнула сосна, да капля сорвалась с еловой лапы и шлепнулась в прелую листву. Мишка уже начал думать, что сделал что-то не так — переборщил с воздухом или фальшивил, — как вдруг тишину разорвал короткий, резкий ответный свист.  Он шел справа, из густого осинника, где стоял отец. Нет, чуть ближе. Из валежника у самого ручья. Мишка вздрогнул всем телом, вжался спиной в спасительную шероховатую кору ели и перестал дышать. Пальцы сами собой крепче обхватили деревянный манок, но подносить его к губам он уже не смел — спугнет.
Шурр-р-х!
Звук был сухим и отчетливым, словно кто-то провел жесткой щеткой по сухим листьям. Мишка скосил глаза. Метрах в двадцати, на поваленной, сплошь покрытой зеленым бархатным мхом осине, материализовалась птица. Серая, с пестрым хохолком на голове, она сидела неподвижно, вытянув шею и настороженно озираясь по сторонам. Рябчик.  Он казался совсем небольшим, этот таежный петушок, но в утреннем полумраке глаза его горели черными бусинками, полными дикой, первозданной жизни. Птица крутила головой, прислушиваясь. Рябчик явно рассчитывал увидеть соперника или подругу, но вместо этого перед ним стоял странный двухногий чурбан в огромных кирзовых сапогах, из последних сил сдерживающий дыхание. Мишка чувствовал, как по спине катится холодная капля пота. Ружья у него не было — двустволка осталась у отца, ему доверили только манок и роль разведчика. Но адреналин ударил в кровь с такой силой, что в ушах зашумел прибой. Ему казалось, что грохот его собственного сердца слышен на весь лес. Рябчик сделал короткий перескок ближе, перебирая лапками по мху, и издал еще один тихий, свистящий звук. Он звал. Он шел на вызов хозяина этой территории, уверенный в своей силе. В этот момент где-то слева глухо и раскатисто бахнул выстрел. Птица встрепенулась, испуганно дернулась, и прежде чем Мишка успел моргнуть, рябчик взмыл вверх, шумно хлопая крыльями, и растворился в еловом сумраке, оставив после себя лишь покачивающуюся ветку да легкий запах пороха, долетевший отцовской стороной. Мишка медленно сполз спиной по стволу ели прямо на колючий мох и шумно, с облегчением выдохнул. Ноги дрожали мелкой, мелкой дрожью.
— Ну как, Митька? — раздался из-за кустов веселый, хрипловатый голос отца. Трещат сучья, и вот уже сквозь еловый лапник проступает знакомая фигура в тулупчике. На ремне у отца висит добыча — небольшой, с кулачок, но тяжелый рябчик с пестрым крылом.
Отец подошел, остановился над сыном, заглянул в его расширенные от восторга глаза и улыбнулся в густые усы.
— Видел?
— Видел, пап! — Мишка вскочил на ноги, забыв про усталость. — Прямо на бревно сел! Совсем близко!
— Вот то-то и оно, — подмигнул отец, бережно убирая ружье в чехол. — Охота — она не столько про стрельбу, сынок. Она про то, чтобы перехитрить зверя на его же поле. Пойдем-ка к ручью, чайку из термоса попьем. Заслужил, мужик.
Они шли обратно к деревне уже порядком уставшие, но довольные, когда солнце поднялось высоко над макушками сосен, заливая тайгу ярким, почти по-весеннему звонким светом. Воздух заметно потеплел, и иней на пожелтевшей траве начал медленно таять, превращаясь в чистые, блестящие капли росы. На опушке, у старой пожарной вышки, их догнал резкий порыв ветра, принесший с полей запах прелой соломы и дыма от деревенских печей. Дружок встретил их еще у поскотины: он нетерпеливо крутился вокруг отца, обнюхивал рюкзак и радостно повизгивал, чувствуя добычу. Дома было тепло и шумно. Мать уже хлопотала у русской печи, откуда пахло свежим хлебом и топленым молоком. На столе стояла большая глиняная крынка, а в углу дожидался своего часа чугунок с картошкой. Отец аккуратно положил добытого рябчика на лавку, снял тулуп и тяжело опустился на табурет, вытягивая затекшие за долгий переход ноги. Мишка сидел за столом, с жадностью отпивая из металлической кружки обжигающий чай с сушеным чабрецом и липовым цветом. Горло все еще першило от утренней сырости и пережитого волнения, а в ушах по-прежнему стоял тот самый хруст веток и резкий, звенящий свист лесного петушка.
— Ну что, добытчик? — улыбнулась мать, ставя на стол чугунок и ласково проводя рукой по взъерошенным Мишкиным волосам. — Устал?
Мишка покосился на отца. Тот молча подмигнул сыну, достал из кармана деревянный манок и положил его перед Мишкой на стол, словно боевой орден.
— Не устал, мам, — серьезно ответил мальчишка, чувствуя, как внутри расправляется что-то крепкое, настоящее. — Завтра снова пойдем. Чуть светать начнет.
Отец одобрительно крякнул, пододвигая к себе кружку, а за окном уже вовсю хозяйничал день. Осеннее солнце заливало двор золотым светом, серебрились паутинки на наличниках, и где-то за огородами шумела, просыпаясь после заморозков, река. Мишка осторожно взял со стола маленький деревянный манок. Косточка внутри за долгие годы стерлась, потемнела от пальцев деда, отца, а теперь пахла и его собственным потом, лесной сыростью и порохом. Он спрятал дудочку в карман старых штанов, поближе к телу, словно боясь потерять эту невидимую нить, связавшую его с тайгой, с утренним туманом и с тем удивительным миром, куда его только что приняли. В печи весело потрескивали сухие березовые чурки, разгоняя остатки утренней дремы. Завтра действительно будет новый день, новое морозное утро, хрустящий иней под сапогами и этот неповторимый, зовущий свист из глухого ельника.