Жизнь продолжается на бис

Мария Ивановна зашла в торговый центр. Сезон осеннего шопинга официально открыт! Но больше всего в это время года Марию Ивановну увлекали посиделки за чашечкой кофе в кафешках. Это особая традиция — святое, как воспоминание о далёком-далёком детстве, когда мама пекла пироги, а не вот это всё.

Возраст Марии Ивановны колебался где-то между пятидесятью и шестидесятью  — как флюгер в ветреный день. Она с улыбкой называла его «стакан наполовину пуст, наполовину полон, но уже не важно». Пришёл тот возраст, когда цифры не имеют значения. Они подобны ладье, проходящей морской перевал, за которым открываются бескрайние океанские просторы, чтобы их преодолеть, достигнув горизонта. Правда, у Марии Ивановны после этого «перевала» по утрам штормило от давление и во всём теле поселялась тяжесть — как будто она всю ночь таскала мешки с цементом. Но она стойко держалась: слава Богу, силы ещё присутствуют! И вообще, жаловаться на свои слабости — это для тех, у кого нет чувства юмора. А у Марии Ивановны оно было. С чёрным оттенком, правда, но было.

Несмотря на столь щепетильный нюанс бытия, Мария Ивановна умудрялась выглядеть позитивно, бодро и по-детски наивно. Что само по себе было подвигом, учитывая всё вышеперечисленное.

Именно в первые дни октября Мария Ивановна торжественно открыла сезон посиделок в кафешках. Ей доставляло почти физическое удовольствие глядеть на художественную роспись белоснежного сердечка на воздушной бежевой пенке в керамической белоснежной кружке. Вкус, видимо, с возрастом притупился, но память услужливо возвращала её в те восхитительные моменты, когда каждый глоток маленького воздушного молочного облака лопался пузырьками на её губах. Ах, молодость! Тогда и кофе был слаще, и давление — как у космонавта - только в виде гормонального всплеска по весне.

Все эти осенние посиделки напоминали ей о тех временах, когда при наступлении холодов мама начинала печь свои воздушные пироги в духовке, собирая семью за столом на большой кухне — в самом тёплом месте квартиры. Видимо, помня о тех временах и так и не научившись обращаться с тестом, как мама, Мария Ивановна зародила свою традицию - баловать свою семью свежей выпечкой из булочной. Прогресс не стоит на месте!

Вот он — кризис среднего возраста, собственной персоной! Смакуя раф, Мария Ивановна, так долго не соглашавшаяся с реальной действительностью своей возрастной эпопеи, вдруг обрела согласие и умиротворение от своего одиночества. Дети выросли и разъехались. Для внуков она пока ещё воскресная бабушка — то есть бабушка по расписанию, с чётким графиком и без переработок. Вторую половинку найти так и не удалось по известной только ей и Богу причине. Карьера её не прельщала: это был не её конёк, хотя потенциал скрывался огромный. Мария Ивановна с лёгкостью брала вершины небольшой высоты: то ли не хватало амбиций, то ли из-за неуверенности, что получится, то ли из-за ответственности за большие амбиции. Короче, ей нравился сам процесс. Большие заработки её отпугивали — видимо, боялась, что деньги испортят её скромное обаяние.

Вся её трудовая деятельность основывалась на приобретении новых знаний и навыков, благодаря чему она и продвигалась по своему карьерному коридору. Может, она сама не позволяла амбициям развернуться до глобального размера, а может, у неё развился комплекс отсутствия высшего образования. Хотя и в этом направлении она пробовала уже ближе к сорока, за одну ночь решив поступить в Политех с недельным сроком подготовки. Вот это был размах! Настоящий бросок в неизвестность.

Тогда она решила: если поступит на бюджет — значит, все её амбиции это просто комплекс, а если на коммерцию — значит, никаких комплексов нет. Логика железная, спору нет.

Второй вариант стал её действительностью. До бюджета ей не хватило шести баллов — с математикой она так и не сдружилась, и та мстила ей до конца. Хотя из приёмной комиссии звонили, предлагали остаться до первого семестра: по статистике места освобождались после первого отсева. Но Мария Ивановна гордо отвечала, что на коммерцию она бы прошла и без экзаменов. Вот такова была её амбиция — маленькая, но гордая. Прямо как она сама.

Да только правда скрывалась в подсознании Марии Ивановны. Роль студентки ей была мелковата! О да, её мечта стать актрисой была отрезана под корень ещё в детстве — с её-то талантами перевоплощения! Но подсознание не обманешь. Теперь Мария Ивановна могла оправдать свою жизнь только одной этой мыслью: вся жизнь её — большая сцена маленького театра со сменой декораций и актёров. И, надо сказать, труппа подобралась так себе, но что уж теперь.

И сейчас, сидя в «Блинной ресторации» торгового центра, она вдруг поймала себя на мысли, что занавес опускать ещё рано. В её поседевшей голове уже созревал новый сценарий удивительного спектакля — «Жизнь продолжается на бис». И на этот раз она была не только актрисой, но и режиссёром. А значит — будет аншлаг.

Итак, решение было принято. Мария Ивановна допила раф, промокнула губы салфеткой с чувством собственного достоинства и взглянула на пустую кружку так, будто это был хрустальный шар, в котором она только что разглядела своё будущее. Будущее, надо сказать, выглядело многообещающе — во всяком случае, интереснее, чем прошлое.

Первым пунктом нового сценария значилось: «Найти сцену». Потому что какая же актриса без сцены? Мария Ивановна огляделась по сторонам с видом полководца, оценивающего поле будущей битвы. Торговый центр гудел, мерцал витринами и пах корицей и амбициями. Люди сновали туда-сюда, нагруженные пакетами и собственными проблемами, и никто из них не догадывался, что прямо сейчас, за столиком у окна, рождается новая театральная эпоха. Ну, или как минимум новая традиция.

«А почему бы и нет?» — подумала Мария Ивановна с той лёгкостью, которая, как она подозревала, и есть главный признак настоящей зрелости. Не та лёгкость, когда всё нипочём от незнания, а та, когда всё нипочём вопреки знанию. Это, доложу я вам, совершенно другой уровень. Штучная работа, можно сказать.

Она вышла из кафешки, расправила плечи — насколько позволяла осенняя куртка, купленная на распродаже и потому слегка жавшая в проймах, — и направилась в сторону книжного магазина. Потому что какая же актриса без материала? А материал, как известно, начинается с текста. Пусть даже этот текст придётся сочинить самой. В конце концов, кто сказал, что пьесу нельзя написать на салфетке из «Блинной ресторации»? Главное — вовремя её не выбросить.

В книжном Мария Ивановна провела сорок минут, листая всё подряд: от сборников пьес до книг по саморазвитию. Последние она листала с особым скептицизмом — тем самым, который вырабатывается у человека, пережившего несколько эпох и ни разу не увидевшего, чтобы жизнь следовала инструкции. «Всё, что мне нужно знать, я уже знаю, — заключила она, — а всё, чего не знаю, всё равно не напечатают».

Она купила красивый блокнот. Тот самый, с плотной бумагой и обложкой цвета осеннего неба. Дорогой, зараза. Но Мария Ивановна давно усвоила: если уж устраивать спектакль, то с приличными декорациями.

Дома, устроившись в своём любимом кресле — том самом, которое помнило ещё её молодость и потому скрипело с пониманием, — она открыла блокнот на первой странице и вывела красивым, чуть дрожащим от волнения почерком:

«АКТ ПЕРВЫЙ. Явление первое. Мария Ивановна осознаёт, что жизнь — это не репетиция. Репетиция была вчера. Сегодня — премьера.»

Она откинулась в кресле и посмотрела на написанное. Скрип кресла прозвучал одобрительно. Или, возможно, это был скрип её собственных коленей, но Мария Ивановна решила трактовать это в свою пользу. Актёрское чутьё подсказывало: она на верном пути.

На следующий день она записалась на курсы актёрского мастерства для взрослых. Взрослых в том смысле, что уже никого не нужно было убеждать, что они взрослые. Группа подобралась колоритная: бывший инженер с мечтой о Гамлете, женщина-бухгалтер, которая всю жизнь мечтала смеяться так, как смеются в рекламе, и ещё один мужчина, который молчал, но молчал так выразительно, что ему прочили будущее в немом кино. Мария Ивановна влилась в коллектив с лёгкостью, которая удивила даже её саму. Оказалось, что таланты перевоплощения никуда не делись — они просто ждали своего часа, как занавес в провинциальном театре.

Преподаватель, молодой человек с серьёзным лицом и шарфом, спросил её, зачем она здесь. Мария Ивановна посмотрела на него тем самым взглядом, которым смотрела на пустую кружку из-под рафа, и ответила:

— Видите ли, молодой человек, я всю жизнь играла второстепенные роли в чужом спектакле. А теперь хочу поставить свой. С антрактом, буфетом и полным залом.

Преподаватель моргнул. Потом ещё раз. Потом записал что-то в своём блокноте — видимо, пометку «клиент с потенциалом, наблюдать».

Шли недели. Мария Ивановна училась держать паузу, не бояться тишины и произносить монологи так, чтобы их слушали не из вежливости, а потому что невозможно не слушать. Она обнаружила в себе голос — тот самый, который раньше прятался за бытовыми фразами вроде «что купить на ужин» и «не забудь шапку». Голос оказался низким, с лёгкой хрипотцой и способностью звучать значительно даже когда она говорила сущие пустяки. Особенно когда говорила сущие пустяки.

Дома она репетировала перед зеркалом. Зеркало, надо сказать, за годы совместной жизни повидало всякое, но такого ещё не видело. Мария Ивановна декламировала отрывки из классики, изобретала собственные монологи и один раз даже попыталась изобразить Офелию, но вовремя остановилась: с её давлением в воду лезть не стоило даже в воображении.

К зиме у неё уже был готов черновик той самой пьесы. Называлась она просто и со вкусом: «Женщина, которая перестала ждать». Сюжет крутился вокруг героини, которая в какой-то момент поняла, что ждать — это не стратегия, а привычка. И что самая интересная роль в её жизни — та, которую она ещё не сыграла.

Премьера состоялась в маленьком зале дома культуры, том самом, где по выходным крутили мультики для детей и проводили собрания для пенсионеров. Зал был набит битком: пришли дети (которые, оказывается, всё-таки приезжают, если есть повод), внуки (которые смотрели на бабушку круглыми глазами, потому что бабушка, оказывается, умеет не только печь оладьи), знакомые из кафешки, знакомые из книжного и даже тот самый мужчина из группы, который молчал, но пришёл и молчал уже в качестве зрителя.

Мария Ивановна вышла на сцену. Свет был направлен ей в лицо — не самый удобный вариант, если честно, потому что слепил ужасно. Но она стояла. И когда произнесла первую реплику, зал затих. Не потому, что стало скучно, а потому что стало интересно.

В конце она поклонилась — низко, по-настоящему, как учили. Зал взорвался аплодисментами. Скромными, провинциальными, но от души. Аплодисментами людей, которые вдруг увидели, что жизнь-то, оказывается, продолжается. И не просто продолжается — а на бис.

Мария Ивановна выпрямилась, посмотрела в зал и улыбнулась той самой улыбкой — наполовину хитрой, наполовину счастливой. Той, которая говорила: «А вы думали, я сдамся?»

Занавес опустился. Но только для того, чтобы через минуту подняться снова.

Ведь это была только первая премьера.