Перед сном

Поседела степь, посеребрилась от первого холода, зашуршали ветры, убаюкивая – всё одно, пусть и мирно звучит ветряной гул, а лиходей он и мирность его обманна.
И всяк, кто со степью дружен, кто не спешно шёл по ней, а вдумчиво дорогу перебирал, тот знает – степь выседела прежде холода, но холод уже на пороге, и всего-то перед зимним холодным и тяжким сном остаётся по счёту дней.
А Сигрун точно сказать могла, что осталось девять дён до схода зимнего, до того, как зима придёт в полную власть, во весь свой рост поднимется, а потом упадёт-разольётся по степи и закуёт её в свои цепи.
Верно видела то Сигрун и на воске свечи и по луне прочитала – природа ведь верный друг, если слушать её, если знаки её принимать. А Сигрун эти знаки принимать умела и знала природу лучше многих живцов, что в горделивости своей себя величали в больших городах магами да колдунами. Сигрун посмеивалась на их гордость и наивность, знала – настоящая сила названия не имеет, некому было назвать её, несчастную!
Племя Сигрун давно научилось узнавать эту силу, но то, ведь если сказать откровенно, многим доступно – главное, слух иметь к природе и открытость. А вот как сохранить эту силу, как обученное передать – вот задача! Как не пиши, как не заучивай, одно слово по-разному понято будет…
От этого, пожалуй,  и шло разобщение. А вот племя Сигрун устояло в том разобщение и на обманы и на книжные знания не поддалось, устояло как умело, от отца к сыну, от матери к дочери расходились знания – от руки к руке, так и шло, текло время, менялись сезоны.
Как называться Сигрун не заботило. Если есть сила, если есть знание – зачем название им давать? Племя Сигрун было такого же мнения от самого начала, от истока – и от того, быть может, устояло, пусть и не разошлось ветвями по землям, но крепко жило, умело находить и истину, и лечить, и понимать природу, и, чего уж таить, врагов изводить умело.
Сигрун, впрочем, от неимения имени мастерству своему не страдала также. Довелось услышать ей как-то от одного хворого гостя, что есть на свете существа тёмные – страшные, зовутся они демонами. И одолеть этого демона можно, если знать его имя. Назови, мол, имя нечестивого, и он ослабнет. Не знала Сигрун правда то или нет, да и не попадались в её мире демоны такие, и племя о них не ведало, да только тогда подумалось ей, как правильно существует их сила – не имея имени. И они под нею живут, пригрелись, как под крылом, да так и спят, так и бродят, лечат, тащат свои маленькие жизни в тени её величия.
Сигрун зла не чинила. Не трогали её. Может от того, что в степь забралась, подальше от крупных городов и даже деревень – не все из её племени уединения жаждали, а ей хорошо было, сходило всякое раздумье и сомнение, да и одиночеством она не тяготилась. Помогать? Ну что ж, помогала. И тем, кто просил, и тем, кого на пути встречала – попадались и путники, что заблудились, и те, кто был в заблужденье дорог по чьей-то шутки – бывали и такие шутники, и те проходили, кто скрывался от закона. Но от закона людского, а его Сигрун не знала толком, не искала, видели лишь человека, которому помощь её нужна была – помогала, поила, кормила, выводила к тропе…
Жила!
И знала, что с наступлением холода, того самого, что безо всякой пощады хлещет, что лишь смерть несёт, надо спать. Во сне и сила придёт.
Так поступало всегда её племя, так поступала Сигрун, лишь в детстве задумывалась она о том, что слабеет к холодам, от того, наверное, что и сила спать ложится к зиме – может быть, не выносит мороза? А может быть, то сознательный выбор? А может быть, величие тоже истончается?
В детстве задумывалась, а с годами перестала. Просчитавши же теперь, что девять дён осталось, стала готовиться. Так как подобает готовиться. В сон-то впасть надо такой, чтобы никто не встревожил, чтобы никто не нашёл, чтобы лихое не пробудило – то сила, конечно, есть, но на одну силу надеяться нельзя – она дураков да ленных не любит, свои усилия применить надо. Девять дён до этого хватало.
В первый день поднялась Сигрун рано. За окном дымило серебряным дымком от земли – страдала земля, прихваченная заморозком, который уже проникал всё глубже и глубже в землю, укреплялся, зная, что некому его прогнать, вот и вгрызался в плоть земли.
Хотелось глупому телу поспать, к тому же в холод просыпаться – дурное дело, мысли спят ещё долго, да и тело ко сну клонит, но Сигрун была человеком своего племени и знала, что лучше переболеть неохотой, да сделать, чем позже метаться, что не успела перед сном своим зимний все дела переделать.
Наскоро выпила чашу травяного настоя – всё как учили предки, травинка к травинке, высушены летом, собраны с левой стороны, высушены солнцем – всё для бодрости. Сила, конечно, в племени их плескала в крови, в каждом было её много, но что же – самим не беречься теперь разве? Нет, так нельзя.
Подкрепилась Сигрун уже безо спешки – просыпалось тело, спадала от отвара неохота, наполнялись руки и ноги бодростью, сходила с них утренняя усталость, когда кроме лежания ничего и делать не желается.
Зашевелилась по дому.
Дом-то прост. Ну племя её никогда богатством и не жило – золото травило силу, гнало её, и те, кто по глупости хватал золото, слабел и терял связь с силой, что учила природу понимать и её угадывать. Дом-то прост, но и в нём порядок нужен – и самой себя уважить, и опять же – зимний сон, называй его хоть магией, хоть колдовством, хоть мороком, а всё же достойно должен проходить.
Чистила, скоблила, вымывала, тёрла с золой и снова мыла – хлопотала Сигрун целый день. Можно было повести руками, да потом сомкнуть ладони, чтобы между ними против тепла пошёл холодок, расползаясь от воли её, и порядок бы сам собою восстановился, и всё бы отошло, отмылось, заблестело. Но не поступало так племя Сигрун, и она не стала так поступать и руками своими, безо всякой помощи того, что чувствовала всю жизнь, но объяснить не могла, всё перемыла.
Так и упала на ночь – короткую, холодную, безо всяких сил и сон, пока ещё не морочный, а обыденный, принял её быстро.
Восемь дён осталось до холодов.
Новый день принёс новые хлопоты. Приведши жилище, пусть и скромное, но от того в порядке нуждавшееся никак не меньше, принялась Сигрун за починку одежды. В детстве ей это не нравилось страшно – можно же было заговорить иглу, да повелеть ей самой нитку вести, да лихо вести, чтоб плясала!
Но била по рукам мать:
– Чем силу свою тратить, ты б цену труду узнала! Не всем так везёт как тебе!
И сёстры, и она – все прилежно перенимали вязанье, шитьё и штопанье. Прошло уж много вод с тех дней, а Сигрун всё помнила уроки о том, что тратить силу нельзя впустую и цену труду надобно помнить, и провела весь день у окна, да так долго сидела, что занемела шея, да руки заболели – но всё за день было перешито и починено, что в починке нуждалось.
Умаялась больше не от того, что шить противно, а от того, что рутинное было дело! Упала без сил – уснула.
Семь дён до холодов остаётся. Семь дён, а дел ещё много!
Следующее утро было уже холоднее. Устоялся первый холодок, солнце спряталось в тучах, хмарно стало на небе и от того и в доме. Не хотелось Сигрун по мороку небесному трудиться, да что-то делать, но нужно было – каждый день на то и разложен, чтобы у каждого что-то было, да непременно нужное!
В этот день готовила Сигрун то, что нужно было часто, что принимали от неё путники и гости, прознавшие, что здесь живёт…
Да кто живёт? Кто ведьмой кликал, кто знахаркой звал, кто колдуньей!
– Хоть крапивой зовите, – смеялась Сигрун, не понимавшая почему всему нужно имя да слово.
Чаще всего требовалось зелье для сна, порошок от горячки, от лихой, от желудка… да много ли было трав? В первые годы своей одинокой жизни Сигрун отводила на подготовку всех этих зелий да снадобий целую неделю – тёрла безо всякого перерыва, сушила, жгла, плавила, парила, разливала. Теперь же с годами шёл и опыт. Легко справлялась Сигрун.
Да и, честно говоря, многое было наготовлено впрок. Племя учило – никогда нельзя сидеть без дела, всегда может быть так, что сила к тебе не придёт или оставит, или вдруг не хватит её в тебе. Сигрун не знала никакого такого случая за собой или в кругу своих близких, но верила во всё добродетельно и всякую свободную минуту заготовляла, а расход-то был небольшим, всегда оставалось.
В хмари небесной прошёл этот день.
Шесть дён до хлада. Через шесть дней придёт зимний ветер.
В этот день разбирала Сигрун съестные припасы. Племя всегда учило – надо довольствоваться малым, роскошь и изобилие развращают и притупляют силу. Сигрун верила и в это и никогда не гналась ни за сладким, ни за хмельным. Питалась просто, к зимнему сну готовилась так, как готовилась бы бедная баба-крестьянка, у которой излишку отродясь не бывает, а бывает полуголодное существование.
В этот раз Сигрун кольнуло, впрочем, как покалывало уже последние три года – перед тремя зимними снами:
– Сладкого хочется…
Монеты были. Немного, но были. Но что-то внутри мешало Сигрун купить то, что хочется. Да и что ей сладкое? Баловство! Ей надо быть выше этого, она ведь хранитель силы, она из племени, что эту силу несёт!
Самой смешно было. Но больше почему-то грустно. В скупости чувств прошёл этот день.
Пять дён до зимы, пять дён до долгого сна.
Дела переделаны основные, взялась степь обойти. Степь, впрочем, в ней всё меньше нуждалась. Но оно и понятно – это в городах да деревнях, где люду много, там колдуньи-знахарки-ведьмы, да хоть крапивой зови – всегда нужны, поскольку всегда кто-то болен или хочет кого-то известь.
А здесь-то? Здесь? В степи редко кто появится.
Да и честно сказать – смещалась, менялась степь. Отползали кустарники редкие, да всё меньше чувствовала Сигрун живую силу, что здесь обитала. Подползало что-то дурное. В городе, куда Сигрун ездила иной раз за товарами своими скупыми, говорили, что хочет вблизи степных земель какой-то богатый торговяк своё производство ставить.
Так оно или нет – Сигрун не знала. Но видела вдали мельтешенье людское. Как знать, глядишь – проснётся она весною, когда сходить будет и морок зимний, и сон спадать, а тут и жизнь кипит?
Не хотела того Сигрун. Не любила она шум. В степи забралась, чтобы ходу к ней каждому не было. Но как поспорить? В леса уходить разве?
А в степи всё умирает, блекнет, сереет и застывает под этой серостью – безжизненное оцепенение иногда спасает жизнь, лучше заснуть, или вовсе прикинуться что во сне, а там уж и видно будет, глядишь, жизнь снова потечёт.
В раздумьях прошёл этот день. Не хотела Сигрун сходить с того места, привычное тут, а в лесах каких-то отсиживаться разве ж выйдет? Да и природа там другая, и сила, наверное, тоже…
Одно утешало – зимой едва ль кто строиться будет всерьёз, а там уж придумать что-то можно будет, если всерьёз угроза будет.
Четыре дня до скованного сна, в котором всё будет равнодушно. Впрочем, в жизни ли разве не так? Может жизнь и есть сон?
Невесёлые мысли царапали Сигрун, пока обвешивала она своё жилище защитами от зверья и людья. Зверья не боялась, людей страшилась. Учили в племени:
– людям всю силу показывать нельзя, они могут её испугаться и погубить тебя!
– да разве ж я с ними не справлюсь? – удивлялась тогда Сигрун, чувствуя в молодом своём теле лихую мощь древней силы.
– А если много людья будет? Или если вооружатся они? Или если сонной тебя застанут? – спрашивало племя и смолчала Сигрун, затаилась. Братья-сёстры её ещё ничего, как-то сживались с людьми, а Сигрун наотрез от людского держалась подальше, опасалась, что может то дело для неё погибелью стать и наказанием от силы, за то, что открыла она её людям.
Вот и обвешивалась, пряталась – во сне-то она уязвима будет! Там ни рукой не поведёшь, ни чар бросить, ни зельем плеснуть… одно уязвление. Нет, лучше пусть вовсе её не находят!
Три дня до зимы. Три седых и ветреных дня.
Встала Сигрун позже обычного – дела основные кончились, остались так, пустяковые. Опробовать одно зелье, сварить и потолочь корешки какие остались, да подмести после себя.
После складных трудов решила себя побаловать – испекла пирог. Дышал он ещё жаром, румянился, а Сигрун уже чуяла стыд за то, что дозволила себе баловство – хоть и сама пекла, руками, безо всякой силы, что у простаков магией зовётся, а как-то неловко.
Давно она замечала, что всегда на неё такое неловкое сходит, когда пожелает она что-то для себя или сделает. Учили в племени:
– Прежде другие.
А ей-то что? Другие же разве на каждом шагу валяются?
– Тебе сила дана! – звучали голоса старейшин и вспоминался суровый взгляд отца и печальный вздох матери…
Дана… а Сигрун, к злости и тоске, что сменяла иногда равнодушие её, столь похожее на степь, размеренное, думала, что проще было бы ей жить обычную жизнь, да не думать о силах, о снах. Живут же как-то другие, людские-то? И ничего с ними не случается. И никто их не жжёт и не плавит. Живут как умеют.
А ей сила!
Но съела. Часть укутала – в город назавтра пойдёт, отдаст беднякам, ей-то что? Ей нельзя, у неё сила, а всякое роскошество ведёт к ослаблению и прочее, прочее – всё такое правильное и въевшееся, не подвергающееся сомнению.
Позже не утерпела. Пала на колени перед окном, обратилась к небу, а руки обернула к земле раскрытыми ладонями вниз, взмолилась:
– Ну прости ты меня, слабая я! Недостойная!
Молчала сила. Молчала и небесным своим существом, и земным – как всегда молчала.
В тоске уснула Сигрун, во мрачности отошла в сонное царство.
Два дня до зимнего сна.
Солнце выглянуло неожиданно – не то сила ответила Сигрун утешением, не то просто солнце оказалось сильнее подступающей временно смерти и оцепенения, но вышло солнце.
Вернувшись из города, где и правда отдала она остатки пирога бедняку, Сигрун занялась собою. Первое и важное, что нужно делать для силы – это следить за собой, за её сосудом.
Натаскала сама воды. Та была ледяная и быстро сковало её коркой ледяной, которую пришлось пробивать уже в доме. Но ничего – зато точно свежая.
Сигрун знала, что может лишь повести руками и вода закипит, станет горячей ли хотя бы не ледяной, но ведь это не по правилам, это не для силы уже будет, а для себя!
– Почему же так холодно? Разве нельзя нагреть? – возмущалась она в далёком невзрачном детстве.
– Холодная вода уносит плохие мысли, – объясняла ей мать. – Холодная вода унимает гордыню. Она отрезвляет мысли и напоминает тебе, что без силы ты ничего не стоишь.
Сигрун терпела. И сейчас тоже терпела. Когда окунула в воду серебряную монету, а после вынула её и дрогнули руки от холодной и неприятной воды, тоже терпела. И когда взяла она мочалку и глубоко вздохнув, принялась тереть своё тело, терпела. И когда вода поструилась по волосам её и телу, вызывая живую страшную дрожь – всё равно терпела.
Гордыни быть не должно, вода отрезвляет, это ради того, чтобы сила знала, что Сигрун не горда и терпелива, что она знает, что она есть ничто.
Один день до сна.
Солнце скрылось снова. Или наскучило ему смотреть на безжизненную пустыню, или с самого начала оно показалось лишь украдкой – это Сигрун уже не занимало.  Начало дня и всю его часть она посвятила тому, чтобы всё проверить и убедиться, что ничего не забыто и дела переделаны и нет ничего, что оставлено до весны и всё исполнено в точности так, как учило её племя.
И, конечно, воззваниям было отдано много времени.
– Я слабая, я ничтожная, но я твоя, полностью твоя. Наставь меня, веди меня, не оставляй меня, – повторяла Сигрун, обращаясь к небу и простирая раскрытые ладони к земле, не разрывая связь с природой.
Сила молчала. Одобряла она или нет? Слышала она или нет? Это Сигрун не волновало – она уже давно вышла из того возраста, когда вопросы задаются часто и в надежде на ответы. Она знала, что никто ей не ответит на эти вопросы, потому что сила не отзывается на пустые просьбы. Она просто есть. Она есть повсюду и нужно ценить то, что она снизошла до тебя.
– И держаться за это, – напоминали ей все, и она сама напоминала младшим сёстрам и братьям, когда те капризничали, отказывались лезть в холодную воду или ложиться спать на долгую зиму, в течение которой сила никому не откликалась, даже тем неловким храбрецам, которые решались остаться в жизни, словно они обычно могли жить.
Вечерело, сходили часы бодрствования, когда Сигрун в последний раз обходила свой дом. Немного и сон. А там всё по новой!
Она уже мыслями дремала, когда вдруг ясно – а по степи звуки расходятся страшно и далеко, услышала женский крик:
– Эй, кто-нибудь! Помогите! Люди?
А затем, очевидно, тоже самое только на незнакомом для слуха Сигрун языке.
Сигрун напряглась. Она не хотела пропустить момент угасания, и появление какой-то там женщины в темноте ей вообще не улыбалось – нужно было уходить, дела закончены, пусть приходит весной, пусть хоть в самый первый день весны, но не сейчас же!
Крик повторился:
– Люди! Пожалуйста, помогите! Меня зовут Маргрет! Я не причиню вам зла. Пожалуйста, укажите мне дорогу!
Или помочь? Есть же ещё пара часов! Ведь есть? Были, конечно, были. Но как же неудобно-то. Впрочем, если только дорогу показать, то, быть может…
Сигрун уже собиралась подсветить степь, вложить в это дело остатки силы, что собиралась спать, когда Маргрет крикнула в безысходную темноту и голос её отозвался явным отчаянием и плачем:
– Пожалуйста! Мне нужно к ведьме! Мой сын умирает!
Сигрун опустила руки. Помочь от смерти она быть может и могла, но вот только это не сейчас – не тогда, когда пора спать. И не тогда, когда сила тоже внутри спит. И это уже дело не пяти минут, это не указать дорогу.
Она напряжённо вглядывалась в темноту, ждала, думала какое принять решение. Само собой, из-за чар Маргрет никогда не увидит её дома, если Сигрун сама его не покажет. Ну и другие тоже. Но вот слышать всё это рядом как-то неловко. И потом – человек попросту может почуять неладное.
И если станет кричать над ухом тоже не уснёшь!
Или помочь?
– Пожалуйста… кто-нибудь. Что-нибудь… – Магрет уже не кричала. Она хрипела. Слёзы кончились. Отчаяние перед степью и темнотой сковали её.
Сигрун молчала. Она понимала, что эта женщина идёт к ней за помощью, вероятно – как к последней надежде и приди она раньше, хотя бы вчера, всё могло быть иначе. Но это сегодня. К ночи. Да, женщин в отчаянии. Да, она должна быть в безумстве, если пошла в одиночку в неизвестную степь.
Но разве люди не совершают в отчаянии и любви поступки безумства?
Совершают. Это племени Сигрун такое не дозволено. Они всегда должны думать, потому что они сохраняли силу и сохранили её.
– Люди… – хрипела незнакомка и Сигрун встряхнулась.
Она из своего племени. Она принадлежит силе. Она не будет рисковать ею. Она не будет себя изматывать помощью тому, кто пришёл поздно. Сила повелит – весной пусть приходит, если не поздно. А сейчас всё! Хватит!
Сигрун знала, что о своём комфорте нельзя заботиться, но ведь это было ради того, чтобы восстановиться для силы! Поэтому можно и не считать серьёзным воздействием лёгкое повеление воздуху, которое должно было заглушить крики и хрип умирающей в отчаянии и замерзающей в степи женщины.
В конце концов, в эту ночь должны были ударить морозы.
Сигрун это знала и поспешила в дом. У неё нет возможности решать. Она для силы! Так учило племя.
Засыпая, правда, подумалось почему-то, что всё как-то неправильно и холод идёт ощутимый, да и вообще – к чему сила, если нельзя жить так как хочется?
Но это было уже в сонном мороке и мысли не успели полностью сформироваться и обрести какие-то различимые черты. Мороз пришёл верно и быстро и сон пришёл вместе с ним.