Горный пейзаж

Перед нами, без сомнения, выдающееся произведение гастрономического экспрессионизма — картина «Горный пейзаж», написанная не столько кистью, сколько приступом вдохновения на кухне, где художник, по-видимому, перепутал мастерскую с кладовой, а палитру — с бакалейным отделом.
Уже при первом взгляде становится очевидно: автор мыслил масштабно, питательно и слегка безрассудно. Для создания полотна, по всей вероятности, были использованы 2 кг гороха, 50 штук куриных яиц, стратегический запас фасоли всех возможных оттенков, россыпи чечевицы, деликатно рассыпанные крупы, несколько пригоршней кукурузных и, возможно, кондитерских шариков, а также солнечная субстанция, подозрительно напоминающая либо воздушный рис в сиропе, либо последствия особенно радостного завтрака. Облака выложены яйцами с такой трогательной монументальностью, будто небо здесь — это гигантский омлет, который только что задумался о вечном. Солнце собрано из оранжевых горошин и лучей-колбасок, хотя нельзя исключать, что это морковь, пережившая творческий кризис.
Цветы на переднем плане особенно примечательны. Один из них напоминает фасолевую маргаритку, выращенную на компоте из детских воспоминаний; другой — праздничный салат, который внезапно решил стать ботаническим объектом. Стебли из зеленых горошин выглядят удивительно жизнестойкими, хотя любой агроном подтвердит: в реальной природе растения из консервированного сырья встречаются редко. Горы на заднем плане сконструированы с деликатностью десерта и плотностью запеканки. Земля же представляет собой многоуровневый геологический разрез продуктового шкафа: снизу фасоль, выше чечевица, затем горох — словно художник честно показал, из чего на самом деле состоит мир, если смотреть на него глазами веселого повара.
Можно ли определить калорийность этого живописного полотна? Теоретически — да. Практически — страшно. Если исходить из представленного состава, картина тянет на весьма внушительный энергетический объект. Одни только яйца в облаках образуют белково-жировую метеосистему средней питательности. Бобовые добавляют серьезную углеводно-протеиновую глубину. Если учесть, что ни один уважающий себя сумасшедший повар-художник не остановился бы на сухой выкладке и наверняка мысленно приправил все это маслом, солью, щепоткой паприки и безответственным оптимизмом, то калорийность полотна может соперничать с небольшим семейным обедом, а при должной фантазии — и с банкетом на природе.
Но тут возникает важный искусствоведческий вопрос: следует ли считать калорийность произведения по факту его существования или только в случае, если кто-нибудь не выдержит и откусит кусочек горизонта? До акта дегустации картина пребывает в состоянии эстетической съедобности, то есть калории в ней как бы есть, но духовно. Это делает произведение уникальным: оно одновременно насыщает взгляд и провоцирует желудок, не всегда успешно различая, где заканчивается музей и начинается буфет.
Полезен ли просмотр этой картины людям, склонным к полноте? Ответ неоднозначен, как любая великая вещь. С одной стороны, зритель получает возможность наесться глазами: фасолевые лепестки, гороховые луга, яичные облака и солнечный витаминный взрыв способны создать иллюзию полноценного приема пищи. Некоторые особенно впечатлительные посетители, вероятно, выйдут из зала с ощущением, что уже съели салат, гарнир и десерт. С другой стороны, существует риск острого аппетитного возбуждения. После пятиминутного созерцания этого полотна человек может внезапно захотеть сварить суп, испечь запеканку, сделать оливье, пожарить омлет и зачем-то украсить все фасолью в форме ромашки.
Таким образом, для людей, склонных к полноте, картина может быть полезна только при соблюдении мер предосторожности: смотреть после еды, не облизывать экран, не носить с собой ложку и не пытаться заправить пейзаж сметаной. В идеале рядом должен дежурить искусствовед-диетолог, который будет мягко, но твердо повторять: «Это не завтрак. Это метафора».
В более широком смысле перед нами редкий пример произведения, где художник и повар заключили безумный, но счастливый союз. Автор явно был из сумасшедших — в самом праздничном, карнавальном смысле этого слова. Он не просто изобразил природу, он сервировал ее. Он не написал солнце — он вылепил его из чего-то круглого и подозрительно вкусного. Он не создал облака — он взбил их до состояния яичного эпоса. В этом чувствуется не мрачное безумие, а легкая, заразительная, почти суповая радость бытия.
Именно поэтому «Горный пейзаж» производит столь сильное впечатление: это единственная известная картина, на которую хочется одновременно смотреть, умиляться и подавать соус отдельно. Перед нами не просто натюрморт, не просто пейзаж, а полноценное кулинарно-художественное откровение, где каждая фасолина знает свое место в мироздании, а каждый горошек участвует в великом замысле веселого мастера, решившего, что искусство должно быть не только прекрасным, но и гипотетически съедобным.