Основы внешней политики

Почва наконец выпустила из себя взятую в заложники дождевую воду. Глубокие рваные ямы разбухали день за днём, чтобы сегодня наполнится мутной коричневой жидкостью. Листва схлынула с деревьев и сразу же стала гнить, наполняя пространство под холмом сладковатым запахом.

Нищенка шла короткой дорогой, через поле. На ней были резиновые сапоги и похожий на плащ-палатку дождевик белого цвета. При приближении к холму она сняла его с себя и, уронив в перегной, быстро наклонилась и немного повозила по земле. Она никогда не хотела вызывать жалость, но сейчас у неё просто не было выбора.

Женщина не снимала коричневых, всех в катышках, перчаток, когда-то мягко шерстяных, но давно застиранных до белёсых просветов. Под плащ-палаткой на ней была серая посконная рубаха, в каких в её государстве в последний путь провожали приговорённых к смерти.

Остановившись перед необходимостью взбираться по красноватой глине с проплешинами ныне сливающейся с ней по цвету травы, она трижды перекрестилась.

Ноги скользили опасно. За метр до вершины, чуть не скатившись обратно к подножию, нищенка схватилась за останки засухой низведённого до коряги дерева. Они, подожжённые неумолимым солнцем, а затем замурованные оползнями, вызванными вымоленными проливными дождями, когда-то в немаленьком количестве росли и на склонах, собирая в свои ветви перелётных птиц – равнодушных к равнинному лесу. Но грустные события последнего года полностью изменили ландшафт.

Добравшись до вершины, женщина быстрой походкой пошла к единственному священному зданию в этой местности.

Храм был деревянным, ни разу не реставрированным. Вокруг него шёл ни от чего не загораживающий, осевший до уровня пояса взрослого человека забор, редкими островками голубой краски напоминающий о хороших временах.

Нищенка открыла калитку изнутри и, немного не доходя до источника со святой водой, уселась в позу лотоса, достав из кармана кремовую чашку.

Ждать можно было не больше двадцати четырёх часов.


Одновременно с ней в семи милях вверх по серой каменной дороге на серой с тёмной гривой лошадке рысью мчался юноша: из тех, коих в этих местах принято было величать рыцарями.

Было ему девятнадцать, происходил он из знатного, благородного, а потому держащегося на грани разорения рода.

Тёмные, вьющиеся от влажности воздуха волосы молодого мужчины были собраны в тугой узел. Скакал он уже много часов, сначала заботливо переходя на шаг, как только ему казалось, что кобыла начала припадать на одну ногу, а затем и вовсе останавливаясь и спрыгивая, чтобы она могла отдохнуть.

С собой у него была фляжка с целительным бальзамом. При остановке юноша открывал её и вдыхал запах мускуса, гвоздики и сандала.

Замок уже показался вдали: серый, круглый, с пятью слегка выступающими, так что сверху круг обернулся бы ромбом, башенками и готическими шпилями на каждой, - он казался сказочным на рассвете, но молодой мужчина отлично помнил, каким зловещим тот был в темноте.

Доскакав до ворот, увенчанных двуглавой птицей посередине, путник спешился и стал ждать, пока головы разъедутся в разные стороны.

Лошадку принял сам коннетабль – высокий, прямой как палка, старик - он же взял плащ и подал кубок вина. Рыцарь почтительно принял кубок, подержал в руках и вернул обратно, не сделав ни глотка.

Дворецкий, экипированный так, что не было видно даже лица, уже распахнул двери и, кашлянув, пропустил путника вперёд.

В зале было удивительно много народа. Фрейлины сновали туда-сюда, выполняя мелкие поручения княгинь. Княгини, сидя чинно, нервно, однако, перебирали складки своих пышных платьев и периодически подзывали к себе детей, которые бегали вокруг фрейлин, корча рожи, но не смеясь.

Убранство замка было относительно скромным: деревянный из широких панелей пол с синей ковровой дорожкой, начинающейся прямо от порога и далее идущей вверх по лестнице сквозь все этажи, синие бархатные кушетки, несколько люстр в форме канделябров. Стены снизу были украшены решётками – того же узора, что и камины, расположенные по центру каждой. На полу справа и слева от лестницы стояли два огромных истинных канделябра, свечи в которых вместе с огнём образовывали те же светящиеся формы, что и хрусталики под потолком.

Юношу проводили на второй этаж. Король, мужчина неопределённого возраста, вышел навстречу, не дожидаясь доклада, и провёл рыцаря в несвойственного для обитания столь важных персон размера комнату, в которой были только стол, стул и шкаф – все красного дерева. Комната была полностью деревянной, скатерть на столе и обивка стула - того же синего цвета, но более тёмного оттенка, чем мебель и ковёр залы первого этажа.

- Боюсь, у меня очень плохие новости, Ваше величество. – молодой мужчина склонил голову. – У нас три монеты, а значит если у вас будет всего одна

- Ещё двадцать три часа и сорок пять минут, - жёстко перебил его король, - Вы нагнетаете, как и ваш отец.

Юноша старался не смотреть на собеседника. Его всегда пугало это лицо: обтянутое, как у мумии, с глубоко посаженными, ничего не выражающими металлическими глазами.
 
- Ваше величество, отец пока ничего не знает, но его уже надо ставить в известность, мы должны быть готовы.

- Вы поставите его в известность, когда моя жена, наша королева, вернётся домой.

- Хорошо, Ваше величество.

- Мы не можем изменить закон.

- Я понимаю, Ваше величество. Могу я остаться здесь, со всеми?

- Вы можете делать всё, что считаете благоразумным – кроме распространения информации без моего ведома.

- Ваша супруга… простите, королева, пошла в народ говорить о

- Моя супруга, наша королева, - нетерпеливо прервал монарх, - поступает так, как велит ей сердце, но в рамках раз и навсегда установленного закона, который, я повторюсь, мы изменить не в силах.


Через два с половиной часа ожиданий нищенка встала и потёрла затёкшие ноги. На небе каркнула одна ворона, затем другая. Стая закружила над начинающей замерзать женщиной, но она, обойдя церковь, вернулась на своё место и достала из кармана дождевика кусок хлеба.

Прожевав свою бедную еду, посмотрела на небо: полдень ждёт, значит я могу пока побыть в Храме.

Внутри церкви был всего один священник, он подошёл к женщине, сердито, но бесшумно выдохнув: узнал.

Святой отец никогда не понимал, зачем приходить за милостыней сюда, в забытую богом деревню, когда в столице несколько месяцев назад отстроили новый Храм: с семью золотыми куполами и множеством пристроек вокруг. Вот уж где монеты буквально сыпятся на голову, - думал он, впрочем, совсем не уверенный в своей правоте: нет людей более жадных, чем благополучные.

- Вы можете погреться у кануна, - сухо, но вежливо предложил он.

- Здравствуйте, батюшка. Да, Бог не против.

- Вы всё ещё на что-то надеетесь, - утвердил он, немного помолчав.

- Я надеюсь, что мне хватит сил дождаться приговора.

Священник неопределённо кивнул, а нищенка пошла к главной иконе.


Король спустился в залу через десять минут после того, как его кабинет покинул рыцарь.

- Нам осталось немного времени, и конечно мы должны быть готовы к худшему раскладу.

- Думаете, королева не сможет договориться? - Cпросила главная фрейлина, уже старая, но очень красивая женщина тридцати трёх лет.

- Договориться с народом, а особенно нашим, не очень-то и просто, - усмехнулся король, и вся знать почтительно засмеялась.


Через шесть часов нищенка вышла из церкви, чтобы вернуться на своё место. Вороны улетели, солнце нагрело землю, и сидеть было совсем не холодно, но вокруг не было ни одного человека, а в кружке, которую она оставляла на лежащем дождевике, ни одной монеты, несмотря на то, что в земле проявилось несколько свежих следов: люди точно приходили за водой.

Женщина отчаянно выдохнула. Она знала, что оставшиеся часы почти ничего не решают: если к полудню никто не подал, то к вечеру, а тем более ночи – шансы уменьшаются в разы.

При этом она старалась гнать от себя самые чёрные мысли.

- Господи, если ты всё уже решил, то пусть будет хотя бы одна – спасти моего мужа, нашего короля.


Король, тем временем, снова позвал к себе рыцаря.

- Ваше величество, - пользуясь моментом набрался смелости тот, - вы знаете, что за океаном правила о количестве монет другие

- У океана свои законы, - досадливо перебил его король, знающий куда больше рыцаря, - они не пример: нашим порядкам и нашим традициям.

- Но у них никто не ждёт самого тяжёлого дня года, чтобы

- Вы ставите в укор моей стране, что поступаем максимально честно, не доверяя случайности? – В очередной раз прервал монарх младшего в иерархии, потому что это позволял любой закон.

- Но они не случайно тоже идут тоже в самый бедный город, - сбивался с речи пылкий юноша.

- Они идут в самый бедный город, хотя бедный он не по причине стихии? Замечательный пример театральной дипломатии, - разве что не хмыкнул король.

- Да, но у них давно не было войн, хотя население оно, - юноша опасливо кашлянул, будучи знакомым с гневом своего величественного соседа, - оно же в несколько раз больше вашего. И в очень много раз больше нашего, - предупреждая вспышку ярости, поспешно добавил он.

- Для населения я делаю всё, что можно. И разве не ради сохранения нашего населения мы много веков ходили на ваше.

Здесь рыцарь не знал, что ответить.


На закате к нищенке подошла женщина. Она пришла за водой с двумя вёдрами, и когда оба были наполнены, заметила, что находится здесь не одна.

Женщина была очень бедной, но дети её давно выросли и уехали за океан в поисках лучшей жизни. Оставшись одна, она не испытывала проблем с едой – привыкла - но денег у неё с собой не было, поэтому она схватила вёдра и так быстро, как это возможно со столь нелёгкой ношей, поспешила домой. Откуда-то, не понятно откуда, ей было известно, что надо успеть до начала нового дня. А раз надо – она успеет.


Через двадцать четыре часа, к времени очередного рассвета, нищенка окончательно проснулась. Абсолютно замёрзшая, она не нашла в себе сил проявить эмоции.

Дорога к месту её пристанища, однако, была более короткой, чем могло показаться истощённому голодом и напрасным ожиданием человеку.

Ворота распахнулись мгновенно, из замка выбежали дамы, а рыцарь подхватил королеву чужой страны на руки и внёс внутрь.

Монарх был бледен, но уверен в себе.

- Вам приготовили ванну.

И женщину забрали из рук юноши и понесли прочь две фрейлины.

Король временами испытывал к своей жене, взятой им из народа против воли родителей, вынужденных внести исправление в один из законов, настоящее пренебрежение. Он понимал, что можно вытащить человека из деревни, но деревню из человека никогда, и потому, не чиня супруге препятствий в сегодняшнем поступке, молча не одобрял его: нужно было послать свою верную старуху, а не самой тащиться к во’ронам.

Зная, что вынужден узнать ближайшую судьбу прямо сейчас, он сразу передал чашку рыцарю, чтобы тот, побледнев сильнее короля, быстро вернул её обратно.

- Ваше величество, сколько хотя бы по примерным подсчётам должно погибнуть с нашей стороны?

Король долго молчал. Затем, поняв каков расклад, постарался не выдать своего облегчения:

- Не меньше тридцати тысяч. Строго в соответствии с законом и соглашением между нашими странами. Мы никогда его не нарушали, и я прошу и вас приложить все возможные усилия к уважению наших с вами предков.

- Но сколько людей потеряете вы?

- А это уже не ваше дело, - жёстко ответил монарх, всё ещё боящийся возвращения мысли, что случилось бы, если бы в чаше не оказалось ни одной монеты, - я не позволю вам распространять ложную информацию о внутренней политике нашего государства.

И бедный рыцарь вынужден был покинуть замок.


- Бог видит, мы сделали, что могли, - вернулся король к своим подданным.
 
- Королева испила эту чашу до самого дна. Вернулась измученной и, возможно, навсегда потерявшей веру в пусть выдуманный и свой, но, всё же, мир. Но я, как мужчина, и все вы, как мои и её подданные, живущие здесь, в нашем, реальном мире, должны выполнить свой долг и собрать по десять тысяч самых верных солдат из каждого города нашей большой страны.

- Солдат, которые смогут постоять за честь нашего государства. Которые кровью истекут, но не дадут ложным слухам о нашей якобы разобщённости распространиться за пределы океана.

Все захлопали дружно и яростно.

- Люди в вашем распоряжении, Ваше величество.

- У нас много, очень много людей.

- Наши солдаты – самые верные подданные.

- Они - соль земли, и удобрят её, как и положено древним и мудрым законом.



- Лаз, два, тли, четыле – ворковала маленькая принцесса, временно забытая в зале верхнего этажа, и, будучи предоставленная сама себе, добравшаяся наконец до папиного шкафа.

- Лаз, два, тли, четыле, пять.

- Лаз…, – проговорила она растерянно и, сердито потерев нос, не стала заглядывать в следующий кубок, а просто перевернула его. Монеты посыпались на пол, одна из них застряла в розовом цветке платьица. Девочка сняла её с себя и положила в кремовую чашку

- два, – сказала она и улыбнулась.