Пукуцинуу противоположные воины команчей

Обычай «пукуцу» у команчей ныне исчез. Пукуцинуу были храбрыми до крайности, даже какими-то отчаянно, безрассудно храбрыми. Эти пукуцину были противоположными воинами. Они жили в полной противоположности тому, что исповедовали остальные команчи. Происхождение этого обычая неясно, а мировоззрение этих бесстрашных воинов не было передано современным команчам. Эти противоположные пукуцинуу, вероятно, могли выставлять на посмешище самых смелых конных воинов племени, в качестве отважных бойцов, стремящихся превзойти друг друга своими проявлениями дерзости. Но в то время как подвиги ведущих воинов племени обычно вели к смерти врага или к смерти самого команча, пукуцину редко убивали врагов команчей.

Обычно пукуци нес только тыквенную погремушку. Некий команчский пукуци однажды убил и содрал кожу с воина пауни, а затем растянул кожу на земле с помощью кольев на манер того, как женщина сушит шкуру животного перед тем, как выдубить ее. Он растянул кожу пауни ночью перед типи старой женщины. Эта старуха попросила его принести ей шкуру бизона, убитого им, чтобы она выдубила ее и затем использовала как накидку.

Последний известный команчский пукуци не сильно придерживался этого обычая; он следовал ему только в какой-нибудь подходящий момент. Этим последним известным пукуци был Черный Конь, хорошо известный команч в истории Южных равнин. Возможно, кто-то из членов его семьи убедил его отказаться от образа жизни пукуци.

Еще в то время, когда Черный Конь практиковал обычай пукуци, была проведена Круговая Церемония, сигнализирующая о начале войны и организации кампании против каких-то врагов. Когда различные группы воинов парадом проходили по селению, распевая песни своих групп, пукуци Черный Конь пел собственную песню на своем пути через селение. Время от времени его пение прерывалось: увидев лагерных собак, он прикладывал к тетиве своего лука стрелы и пускал их во всех собак, на которых падал его взгляд. Однажды, когда пукуци Черный Конь совершал свой такой певческий проход по селению, он увидел старую женщину, стоявшую у костра, над которым висел котелок, полный варившегося мяса. Когда содержимое горшка начало кипеть и булькать, Черный Конь повернулся и, распевая свою песню, поехал прямо к старухе. Та крикнула ему, что он должен быть осторожен, чтобы не обжечься. Но тот, не обращая на нее внимания, подошел к кипящему котлу, приладил к тетиве стрелу и выстрелил прямо в бурлящее содержимое. Когда он достал стрелу из котелка, то на ее зазубренном наконечнике висел кусок мяса. Этот обжигающе горячий кусок он засунул себе под ремень, поддерживающий его набедренную повязку, и, следовательно, между голой кожей и горячим мясом не было ничего. Он непроизвольно выгнулся от полученного ожога, и было видно, как его бедра напряглись при ходьбе. Он с трудом сохранял стройность своей песни, пока мясо немного не остыло.

Старуха произнесла со смехом: «Посмотрите на его искривленный зад, он не смог бы так сделать. Да, я верю, что пукуци не чувствуют боли».

Говорили, что Кавайо намеревался стать противоположным, но так и не стал полностью пукуци. Однажды пукуци шел через селение. Ничего примечательного во внешности этого человека не запомнилось, за исключением, может быть, того, что он нашел безжизненный плод от женского выкидыша, подвесил себе его на пояс, и в таком виде шел, распевая свою песню.

Команчские воины, принимавшие участие в Танце Солнца, назывались куцу или бизон. Однажды в бою с ютами два пукуцину скакали навстречу верной смерти, сидя вдвоем на одной лошади, лицами к хвосту своего скакуна. Они развернули коня мордой к ютам, хлестнули его и поскакали галопом прямо на врагов, потрясая тыквенными погремушками в такт своему пению. Они пели особую песню команчских воинов-пукуцину. Они въехали прямо в укрепление врагов. Юты, видимо, подумали, что их место стало слишком многолюдным, и выбежали из форта. Пукуци ударил переднего врага по голове своей тыквенной погремушкой, и та сразу разлетелась на куски, а ее семена просыпались на землю белым ливнем. Ошеломленные юты не заметили, что команч, пробравшийся в их форт, не вооружен. Они внезапно оказались в трудном положении: конные команчи топтали их копытами своих скакунов или насаживали на копья. Никто из горного народа не ушел живым, чтобы принести дурные вести своим людям.

Однажды враждебные арапахо пришли в место, где теперь округ Команч, и похитили лошадиный табун команчей. Их настигли примерно в двух милях к северу от места, где когда-то был парк Крейтервилль в округе Команч. Они тоже соорудили нечто похожее на баррикаду из древесных стволов и кустов. Они тоже были хорошо вооружены ружьями, и подстрелили у команчей двух или трех лошадей. Такая точность стрельбы со стороны арапахо заставила команчей отступить. Несколько вооруженных ружьями команчей выстрелили в ответ, но большинство конных воинов находились вне пределов досягаемости укрепления арапахо.

Через некоторое время этого неудачно складывающегося боя, послышались крики: «Вернись! Езжай назад! Не рискуй своей жизнью!» Причиной этих криков оказался команчский всадник, в котором все узнали одного из пукуцину по имени Йокома. Он галопом направил своего коня к позиции арапахо, которые немедленно открыли по нему но это лишь заставило Йокому яростно стегать своего скакуна, чтобы тот увеличил скорость. Он во весь опор погнал коня к баррикаде из древесных стволов и кустов. Когда он стремительно въехал внутрь баррикады, арапахо суетливо обратили свои ружья и луки со стрелами на этого команча. Пукуци быстро спрыгнул со своего коня и яростно принялся хлестать плетью своего полудикого животного по морде. При этом он, казалось, оставался совершенно безразличным к неистовым попыткам арапахо сбить его с ног. В тесном пространстве за баррикадой царила полная неразбериха, усугублявшаяся тем, что все стреляли в упор по живому врагу, который яростно хлестал по морде обезумевшего коня, отчаянно пятившегося назад внутри баррикады. Во время этих отчаянных попыток увернуться от своего мучителя, дававший задний ход конь толкал и топтал ошеломленных арапахо, которые сталкивались друг с другом в попытке уйти с пути фыркающего коня с дикими глазами. Теперь невозможно выяснить, почему арапахо не смогли застрелить или применить другие меры воздействия на противоположного укротителя лошадей. Этот очень короткий, но очень насыщенный активными действиями эпизод в ограниченном пространстве внутри баррикады, арапахо не смогли перенести. Они оставили в покое Йокому и бежали из своего укрепления на юг, к ближайшей скалистой горе. Шестеро из спасающихся бегством арапахо были насажены на копья конными команчами, остальные забрались на вершину ближайшей каменистой возвышенности и беспомощно стояли, наблюдая, как команчи скальпируют их еще теплых, беспомощных товарищей. Йокома, противоположный воин, изгнавший врагов с их укрепленной позиции на вершине холма таким эффективным и необычайным способом, всё ещё находился внутри баррикады после того, как враги бежали оттуда. Наш рассказчик сообщил, что затем команчи начали подавать своим неожиданным визитерам знаки руками и, в конце концов, недавние противники договорились о перемирии. Арапахо спустились вниз и завалили останки своих шестерых соплеменников камнями. Арапахо сказали команчам, что они ошиблись, приняв их за ютов, которые были двоюродными братьями команчей со Скалистых гор. Однако география места происшествия делает такую ошибку маловероятной.

Противоположный воин Йокома, безрассудно храбрый, больше остальных выделялся в зрелище, когда он руководил пением в воинском прощальном танце. Пеквиовапит сказал, что он видел, как Йокома с большим энтузиазмом бил по сыромятной коже, служившей уходящим воинам барабаном, а его голова и тело, казалось, при этом двигались в такт музыке. Когда Хаюни, отец Пеквиовапита, услышал пение группы Йокомы, он сказал своим женам, которых в то время у него было три: «Идите и помогите моему брату, подпевайте, он уходит по тропе войны во вражескую землю». В последующие годы Пеквиовапит вспоминал песню, посвященную отъезду, свидетелем чего он был: «Так поступал мой дядя Йокома, когда он выходил на тропу войны, предполагая, что это может стать поездкой в один конец». Она так звучала: «Су-кви-пут-су-ту-ку-су-ми-ат (путь, только в один конец)».

Аттокни, Кавана, "Жизнь Десяти Медведей".