А радость - неподалёку

Из дневника в семнадцать лет:
«Утоляю жажду радости «росинками дней»: ароматом хвойного леса после дождя, еще не упавшими каплями на листьях березы, золотистым отблеском луны на кроне липы, поскрипыванием кузнечика. И все это зыбко, мимолетно, но глубоко, - то, что и освящает жизнь».
Так почему же так рано начала уходить в поиски иного, творимого мечтами мира? Ведь эта отстранённость от реальности сразу подбрасывала коварные вопросы: зачем живу, для чего? И загасить их бывло невозможно, - сколько раз пыталась! - а те самые «росинки дней», которыми любовалась в далёкой юности, спасают и поныне.

«(Она моет посуду.) Что-то с утра грустновато. Может, попробовать радость схватить за хвост и не отпускать? Правда, для этого вначале надо её увидеть или услышать, а уж потом… (Эта керамическая тарелка так и норовит норовит выскользнуть из её из рук!) Ау, радость, где ты? Отзовись, явись пред мои очи! (И ложки что-то громко тренькают!). Нет, не отзывается, не является моя чуточная радость. Ну чем вызвать её, в чем найти? (Вытерла руки, налила в чашечку кофе, добавила коньяка, поставила на блюдечко.) Пойду в зал, сяду в своё любимое кресло, поставлю любимый диск и буду вспоминать что-либо радостное. (Села в кресло, взглянула на противоположную стену с пейзажем осени.) Талантливым художником был Юрий. Жаль, что спился, помер. (Ложка тренькнула о край чашки.) Да успокойся, рука, угомонись, ведь то было уже шесть лет назад. (Отпила несколько глотков, опустила блюдечко на колени.) Нет, что-то не получается сегодня с радостью.

(Теперь стоит на балконе, смотрит на ветки ивы, которые полощет еще холодный ветер.) Серая, неуютная пора. А ведь совсем недавно какой пёстро-оранжевый ковер был раскинут под балконом! (Над оголёнными, распростертыми ветвями деревьев пролетела галка.) А скоро и снег выпадет и для птах настанет пора сурового выживания и для голубей – тоже. (Вспорхнули голуба с крышки люка, на который соседка-старушка выносит им завтраки.) Помню, как один такой же, но хромой, прилетал на подоконник, как кормила его всё лето, а к осени кормушка понравилась сильному сородичу, и он стал каждый раз скапывать вниз моего подопечного, пока совсем не отвадил. (Голуби вспорхнули, резвой стайкой покружились над крышей соседнего дома и скрипичными ключами повисли на телевизионном кабеле, протянутом меж домами. Да, неважно у неё сегодня с радостью).

(Вернулась на кухню, открыла холодильник.) Итак, что сварить на первое? Вчера щи были, значит, сегодня надо суп... но из чего? (Присела на диванчик.) Просто из картошки или гороховый? А, впрочем, сварю-ка грибной... из опят, которые осенью собирали. Ах, на какие опята тогда набрели! Только-только повыскакивали на поваленном дереве и такие веселенькие стояли! Конечно, жалко было срезать, но... (Снова вышла на балкон, из укрытой корзины достала баночку опят, возвратилась на кухню.) И все же здорово было тогда бродить по осеннему лесу, выискивать грибные стайки, любоваться яркостью красок, вдыхать пахучий аромат леса. (Взболтнула баночку тех самых опят, полюбовалась ими.) Ну вот, вместе с грибками и пролетело маленькое облако радости. Но быстро, - не успела «схватить за хвост», - размылось, растаяло.

(Достала из холодильника подложку, обернутую прозрачной плёнкой.) Ну надо же, в магазинах – бройлеры, окорочка незамороженные. А в недавнем советском прошлом получить на работе раз в месяц синего цыплёнка, банку майонеза, двести грамм масла было радостью (Улыбнулась), которую теперь ищу. (Положила в гусятницу окорочка, плеснула на них несколько ложек домашнего вина, посолила, сбрызнула соевым уксусом.) Жаль, что мама только три года и пожила при магазинных полках, которые стали наполняться продуктами. И когда это было? Ну да, в начале девяностых. Но цены! Далеко не всё можно было и купить. (Сунула в запальник духовки спичку, поставила туда гусятницу.) Да-а, а теперь денег хватает не только на окорочка, но и на что-либо вкусненькое… хотя и в чЁсточку, как мама говорила, но вполне хватает. (От духовки потянуло теплом, запахло грибным супом, а за окном замелькали снежинки.) Ой, снег закружил! Может, к вечеру прикроет голую землю? (Подошла к окну, приоткрыла форточку. Вместе со струйкой воздуха впорхнули снежини, опустились на ладонь.) Какие лохматые да прохладные. Чудо и прелесть! (Снежинки стали быстро таять.) Жаль, что слишком хрупки… а, впрочем, как и всё прекрасное. Но всё равно, с ними и еще одна радость улыбнулась.

А потом был у неё день с рутинными, но столь необходимыми делами, - прибрать в квартире, сходить в магазин, навестить прихворнувшего брата, по просьбе одинокой подслеповатой соседки съездить в Универмаг и купить ей теплое одеяло. Да мало ли их было, дел и делишек, каждодневно и неотвязно выныривающих из «углов» с ухмылкой: «А вот и я!». И нельзя было от них отмахнуться, а терпеливо ублажать. И надо было мириться с ними, не уповая, что подарят те самые минуты радости, которых так не хватает.
Но всё же, когда брат благодарил за гостинцы, а соседка – за новое одеяло, и даже когда подсыпала пшено в кормушку для синичек и те с тихим писком вспархивали, то витала, витала над ней легкая тень радости! Да и когда в наползающих сумерках шла по только что «омытому» выпавшим снегом скверу, то искорки радости долетели и от припорошенных деревьев, и от вскриков озорно катающихся на ледяной горке детишек, и даже от ветки березы, едва покачивающейся на фоне предзакатного розового неба, ведь в её, чуть заметных почках, таилась та самая чудо-радость, которая выпорхнет грядущей весной