Собачья доля

Бомж Гаврилыч, проходя мимо мясной лавки, сначала заметил узкую полоску света, а затем, приоткрытую дверь в подсобку. Озираясь по сторонам, он торопливо перекрестился, прошептал под нос короткую молитву и скользнул внутрь.
На топчане спал старик. Рядом с ним, свернувшись калачиком, дремала болонка.
Дурманящий мясной запах, ударивший в нос, начисто лишил голодного бродягу сил. Голова закружилась. Сдерживая дрожь в руках, он уставился на висевшие под потолком колбасные круги.

От чужого присутствия и шороха старик открыл глаза, приподнял голову и уставился на ночного гостя.
— Ты кто? — хриплым спросонья голосом спросил он.
— Никто... Прохожий. Увидел свет в лавке, подумал: может, случилось чего, помощь нужна.
— Ты больше на вора похож, чем на спасителя, — буркнул старик.

Проснувшаяся болонка вскинула голову, принюхалась и спрыгнула с топчана. Она подошла к Гаврилычу, по-хозяйски обнюхала его стоптанные ботинки, но вместо лая вдруг тихонько ткнулась носом в его ладонь и спокойно вернулась на место.
Хозяин лавки, внимательно наблюдавший за собакой, с удивлением посмотрел на бомжа.
— М-м-м… Чудно.
— Что именно?
— Моя Муся чужаков не жалует. Может облаять и даже покусать.
— Ничего удивительного, — тихо ответил Гаврилыч. — Меня за всю жизнь ни одна собака не то что не укусила — даже не гавкнула ни разу…

Он хотел добавить что-то еще, но ноги вдруг подкосились, и он бессильно сполз по стене на холодный пол.

Старик сердито поднялся, собираясь выставить непрошеного гостя, но Муся уже крутилась у ног Гаврилыча. Она жалобно повизгивала и преданно заглядывала хозяину в глаза. Старик нахмурился, разглядывая бледное лицо ночного визитера:
— Эй… Ты чего это? Что случилось?
— Сейчас пройдет... Это от колбасного духа меня замутило. С непривычки.
Старик пододвинул стоящий в углу стул.
— Садись.

Он подошел к вешалам, снял увесистый круг краковской и протянул Гаврилычу.
— На, подкрепись.
Бродяга неуверенно отстранил угощение:
— Не надо… Сейчас все пройдет.
Старик усмехнулся:
— Первый раз вижу стеснительного вора. Ешь и не кочевряжься! Мне и без тебя тошно.

Вернувшись на топчан, он позвал собаку, но та не двинулась с места. Муся сидела у ног Гаврилыча и виновато смотрела на хозяина.
Бродяга с жадностью вгрызался в колбасу. Кое-как утолив первый голод, он смущенно произнес:
— Я… я заплачу. Позже.
Старик, глядя на него, горько усмехнулся:
— Умора. Заплатит он. Чем?
— Работой. Я все умею делать.
— Ешь давай, доходяга. Потом разберемся.

Болонка легла, опустив морду прямо на грязные ботинки гостя. Старик с ревностью смотрел на них.
— И чем ты околдовал мою Мусю, не пойму?
— Так меня все собаки любят. Это правда. — Гаврилыч ласково погладил болонку между ушей и вздохнул: — Хотя сам я больше крупных люблю. А мелкие породы — шпицы там, мопсы, болонки — это, признаться, и не собаки вовсе.

Старик негодующе прищурился:
— Зря ты это сказал. Муся — умная собачка, она все понимает.
— Извини, Муся, — искренне обратился к болонке Гаврилыч. — Я не хотел обидеть тебя. Я же вообще, в целом говорю, а не про тебя...
— И откуда тебе знать, какие они, пропащий ты человек? — спросил старик, но уже без злобы.
— Прости, а вот тут ты неправ. Как тебя звать-то?
— Леонид.
— А меня Гаврилычем кличут. Так вот, Леонид, животных я знаю получше многих. Долгое время приютом руководил, о собаках знаю почти все. Сколько лет прошло, а до сих пор помню не только клички, но и характеры. Собаку ведь сначала по глазам узнаешь. Вот у твоей Муси — очень преданные глаза. Такая никогда не предаст, всегда рядом будет. Да…

Гаврилыч замолчал, уставившись в одну точку.

— Что притих-то? — Старику все больше нравился этот странный ночной гость, а слова о верности Муси окончательно растопили сердце. — Ну, по глазам узнаешь. А дальше что?
— А дальше — по голосу и повадкам. По лаю нашей Пуни я сразу понимал, чего она хочет. По протяжному, жуткому завыванию Рекса, чуял опасность. Он ведь однажды приют от поджога спас. А старую Люську помню за ее невероятную любовь к детям. Взрослых она на шаг не подпускала, оскаливалась, а с ребятней была как шелковая.

Леонид слушал, не перебивая. Наконец тихо спросил:
— Что, прямо всех и помнишь?
— Всех до единой.
Старика до глубины души тронул этот рассказ. Он пошарил под подушкой и достал чекушку водки. Откуда-то из ящика стола появился граненый стакан. Леонид налил полстакана и протянул бомжу:
— Выпей, Гаврилыч.
Тот принял стакан, выпил медленно, словно горькое лекарство, и вытер рот рукавом:
— Спасибо, добрый человек.

Старик налил себе и привычным движением опрокинул водку в рот. Поморщился.
— Ты вот, Гаврилыч, первый, кто назвал меня добрым. Все вокруг, даже родные, жмотом считают. Да если бы я не был жмотом, у меня ничего бы и не было: ни этой лавки, ни двухэтажного дома, ни красавицы-жены. Да и Муси бы не было. Стал бы таким же неприкаянным, по миру пошел… — Он вздохнул и снова плеснул водки в стакан. Протянул гостю.

Гаврилыч принял угощение, пил так же неторопливо и сосредоточенно.
— Вот скажи мне, собачник, как ты до такой жизни докатился?
— А все с одного живодера началось, — тихо заговорил Гаврилыч. — Поставил я эту гниду на место, а он оказался из «крутых», с большими связями. В общем, за животных я и пострадал. Через год вышел — приют сожгли, квартиру под шумок отжали. Куда идти, что делать — бог весть. Ну и дал слабину. Украл с голодухи сумку на вокзале. Год отсидел. Вышел, и пошло-поехало… Теперь вот бомжую.

В подсобке повисла тяжелая тишина.
— А ты-то сам что здесь делаешь? — прервал молчание Гаврилыч. Дом двухэтажный, жена-красавица… А ты тут вроде сторожа ночуешь?
— Бери выше.
— Неужто сам хозяин?!
Старик хмуро кивнул.
— Вот те на… А почему здесь, а не дома?
— Из-за Муси, — Леонид ласково посмотрел на болонку. — Жена ультиматум поставила: «Или я, или эта шавка». Злится, что Муся только меня признает, а на нее рычит. А как я ее брошу? Она со мной уже пятнадцать лет.
— Жена?
— Муся…

Снова помолчали. Гаврилыч поднялся со стула.
— Леонид, я ведь воровать к тебе пришел.
— Знаю.
— А почему полицию не вызвал?
Старик посмотрел на него и впервые за ночь тепло улыбнулся:
— Не догадываешься? Если бы ты пришел за деньгами, ты бы на колбасу так не смотрел.

Они проговорили до утра. Когда в маленькое окно подсобки пробился серый рассвет, Гаврилыч стал собираться. Леонид, кряхтя, подошел к прилавку и завернул ему увесистый сверток с мясной нарезкой и обрезками.
— Держи.
— Много же, Леонид.
— В самый раз. Ступай с богом.

Гаврилыч вышел на прохладную утреннюю улицу. У дверей подсобки, будто провожая, сидела Муся.
— Ну что, проводишь меня? — улыбнулся Гаврилыч.
Муся весело замахала хвостом. Бродяга достал из свертка кусочек ветчины, протянул ей. Потом еще один. Хотел пойти дальше, но наткнулся взглядом на хромую дворовую собаку у помойки. Дал ей. На перекрестке встретил вторую, у магазина — третью.
Мясная нарезка исчезала на глазах. К своему убежищу под старым мостом Гаврилыч пришел с пустым пакетом. Но за ним, виляя хвостами, шла целая свора бездомных псов.

Гаврилыч улыбался. Ему было совершенно неважно, что у него нет ни двухэтажного дома, ни лавки, ни денег, о которых так пекся Леонид. Все это было чужим и ненужным. Здесь же у моста было его истинное, живое богатство. Он снова был среди тех, кому был необходим.

Уставший, он влез в свою картонную коробку, устроился поудобнее на груде старого тряпья и закрыл глаза. Вокруг его бумажного жилища, тихо укладывались на сырую землю дворовые псы.

Гаврилыч уснул быстро.
Ему снился приют, но какой-то особенный, свободный. Не было ни заборов, ни цепей, ни железных решеток. Прошлое, настоящее и будущее слились в один бесконечный, залитый солнцем луг. Навстречу ему, по летней траве, размашисто и радостно летели Пуня, Рекс и Люська.

Во сне Гаврилыч наконец-то вернулся к самому дорогому, к своей подлинной доле. Он снова был на своем месте. Он был дома.