Сутки

Открылся новый магазин по пути домой. Казалось бы, обычное явление, это постоянно происходит. Но ночью, во время моего возвращения домой, и без того яркая тьма пошло оголяет свои тени. Я не могу привыкнуть к эротике искусственного света, который внёс изменения в моё восприятие окружения за последние пять лет. Всего лишь свет. Святость, господь, мать, рождение на Свет. Первое, что приходит на ум при виде солнечного луча. Но ты не солнце. Лишь жалкий имитатор, способный только на освещение рекламного щита и только когда тебе скажут. Бликуешь у меня в правом глазу, когда я иду домой, хотя до этого я наслаждался свиданием с темной Леди. Моё личное пространство нарушено, покой превратился в тревогу. За что ты так со мной? Пускай через мгновение я буду наслаждаться женщиной, чьей любовью я пропитан насквозь и сочусь ею, словно выжатая губка. Я буду любим, я буду в объятиях и прижат прекрасной грудью, где сердце кричит: "Здравствуй, милый. Ты дома".

И всё же свет. Золотые цыганские зубы салютуют мне. Женщина шестидесяти лет нехотя оголяет мне свои финансовые достоинства во рту, пока её глаза и брови находятся в попытках разглядеть на плане метрополитена схему. Я вижу её чёрные глаза. В них нет ничего интересного. Они не говорят, они даже не молчат своей загадкой. Они просто существуют и слепо смотрят туда, куда скажет хозяин — мозг. А я, привыкший видеть суть, разочарован очередной пустышкой многообещающих век и прекрасно накрученых, покрытых точно углем ресниц, что твердят мне: "Здравствуй, м;лодец, взгляни на приданое моего отца". Но какое там может быть приданое? Напротив меня, чуть правее цыганки, сидит мужчина, по мозолям рискну предположить, что боксёр, в руках которого маленький и нежный букет молодых ирисов. Его рука со всей силы сжимает букет не из-за огромного объёма, а напротив. Он слишком мал, чтобы его рука смогла сжать такой крошечный букет. Такой крошечный букет непременно должен быть предназначен самой крошечной и любимой женщине его жизни. Огромная лысая голова, в чьём отражении виднеется та самая схема. Жёлтая пересекает красную, а синяя — зелёную. Словно ребёнок начиркал карандашом. Маленький взгляд такого большого человека. Буквально маленький. Его глаза не соответствуют размеру его черепа. И все же я нахожу эту картину романтичной и милой. Ссадина над левой бровью, кровоподтеки на костяшках. Мужчина что надо, такого только в шахты отправляй за углём или лес рубить. Точно ломовая лошадь. Но с лошадью он имел что-то общее. Точно — эти маленькие глаза. Такие умные, смотрящие куда-то вдаль. Его взгляд устремлен куда-то сквозь пол. Все его мысли принадлежат той, чей букет он тщательно удерживает складками своей огромный ладони. Его любовь, его жизнь, его смысл. Булыжник, чья бровь не дрогнет убить, дрожит от волнения вручения сего подношения своей принцессе. Дочь. Острый осколок битого множество раз стекла был округлён и отполирован волной того моря, той женщиной, кому он открыл свое сердце. Любовь.

К тому времени из громкоговорителей женский голос, наигранный, лишённый жизни, сообщает о прибытии на станцию N. Гранитные колонны встречают мой твёрдый шаг синим блеском лабрадорита. Этот синий блеск лабрадора на том же граните я встречаю лишь на могильных плитах. Быть может, я тоже погребен? Вот только сам решаю, когда мне спуститься, а когда вернуться. Окружённый призраками станции, я, гуляющий по просторам своих мыслей, гляжу сквозь их лица. Смотрю каждому призраку в лицо — не то в надежде увидеть знакомого, не то инстинктивно, словно зверь, ищу опасность в ответном взгляде. Толпы, механизм социального взаимодействия, ограничивающийся простым "извините" при задевании тела локтем. Механизм, где незнакомое приветствие будет восприниматься как домогательство или психическое расстройство. Молчание маскирует тебя, делая одним из них, той самой шестерёнкой аппарата под названием "социум". Лишь только лестница наружу служит разделением на человека солнца и призраком тьмы. Искусственный свет погружает людей в своеобразный гипноз. Меняется всё.

Городской воздух пускай и не напитан ароматом влажной земли и пышной зелёной нотой травы и листьев, но все же позволяет насладиться этим самым первым вдохом жизни, словно ты вылез из-под теплого одеяла зимой. Снизу же все камни пропитаны горячим запахом резины, отработанного масла поездов и противным ассамбляжем человеческих выделений.
Сепия исчезает, появляется белый солнечный свет.

Сцена. Мой путь нехотя лёг через огромное сборище людей, образуя некий партер перед простеньким театром. Идёт процесс награждения. Очевидно, это конец представления. Судя по всему, это было детское выступление. Матери, отцы, бабушки и дедушки. Все их взгляды восхищения устремлены на их детей, которые выстроены в одну шеренгу. Их уши нацелены на одно имя, глаза смотрят в одну точку. Улыбка, слезы радости и гордости. Ни у кого из них нет разочарования на лице. Представление было изначально рассчитано на то, чтобы победителем был каждый ребёнок. Пожалуй, это самое правильное и гуманное решение со стороны организаторов данного мероприятия. Как тонка мембрана детского восприятия победы и поражения. Победа — уважение, любовь со стороны родственников, отстоянная честь, авторитет, признание. Поражение — окончание мотивации, самоуничтожение, погребение амбиций и падение в глазах родителей, ведь все лучше меня. "Я ничто. Я буду наказан. Я не достоин своих родителей. Меня разлюбят". Какая-то из этих мыслей мелькает и прокручивается, как заевшая пластинка, у детей, которые проиграли в каком-то конкурсе. Но не здесь. Здесь все довольны собой. Но все равно в их глазах читается мысль, что мальчик справа лучше меня, или что девочка слева наверняка завоевала большего внимания, ведь мои родители хлопают и смотрят на неё. Выделяется из толпы только один ребёнок. Судя из того, что все дети были обуты в чешки, были танцы. Было настоящее представление, к которому готовились долгими годами - всего лишь несколько недель. Но среди уставших и вспотевших ребят стоит памятником девочка с загипсованной рукой в белых туфлях с синим бантом. Её взгляд уже готов разбить сердце тех, кто когда-то стремился и проиграл. Этот взгляд на тех, кто тянет руки вверх в честь победы. А твоя рука согнута в угол девяносто градусов на ближайший месяц, словно ты указатель на ближайшую заправку. Взгляд девочки убивает меня как зрителя и человека. Пустота, отчаяние, лёгкая улыбка ради собственного утешения, стремления не выглядеть эгоистом в глазах других и попытка быть счастливым за других, которые тебя ни коим образом не касаются.
Идёт церемония вознаграждения. Дети в предвкушении и тайном желании не услышать своего имени во имя желания быть жертвой и в будущем находиться в объятиях матери, поглаживающей тебя по головке, пока горячие, острые слезы пропитывают мягкое материнское плечо, повидавшее множество горечи. Плечи выгнуты, лопатки сведены, подбородок гордо устремляется ввысь, руки нервно держаться друг за друга за спиной.

Низкий хриплый голос женщины лет пятидесяти объявляет участников представления. В её руках небольшая стопка грамот. Ведь похвала обретает ценность только будучи нанесённой на носитель, будь то железо с номером или бумага с именем. Взгляд девочки с гипсом где-то очень далеко, он позорно устремлен в твёрдую повязку правой руки, словно она обвиняет её в своём поражении. Овации, свист, аплодисменты. Один за другим делают два шага вперёд, как солдат при награждении медалью за храбрость. Третий...пятый...седьмой...
Та девочка была тринадцатой участницей. Она была той самой что вышла, по ощущениям, просто для создания массовости. Такого понятия, как "надежда", даже не мелькало в её мыслях. Номер восемь...десять...двенадцать...
Её взор уже устремлен на приземляющую к остальным простым людям лестницу, когда она находится на своеобразном Олимпе.
"Номер тринадцать! Также награждается грамотой за выдающиеся способности, несмотря на неожиданную для всех травму! Её вклад, её упорство и желание не было оставлено без внимания! Не смотря на отсутствие выступления, мы прекрасно помним все её репетиции и способности. Без каких либо сомнений, участница R награждается грамотой и правом продолжить обучение в танцевальной школе в разряде профессиональных танцоров! Аплодисменты!"
Партер взорвался.
Слезы, улыбка, счастье. Я не бесполезна, меня любят, я не осталась незамеченной, меня признали. В её слезах читались именно эти слова.
Наверное, именно в эти моменты загорается та самая "бракованная" лампочка, которая питается проявлением человечности. Почему "бракованная"? Потому что постоянно гаснет и может потухнуть через несколько минут. Но она все равно может гореть. Может согревать и давать надежду в этой кромешной тьме, пускай и недолго. Но это заставляет нас верить и ждать. Терпеть, не предавать обет веры. Оставь нас бог без капли веры или надежды, мы бы уже давно истязали сами себя.

Грамота, медаль, исписанный гипс именами друзей и миниатюрными шедеврами детского воображения, улыбка. Её ямочки на щеках словно зажигали веснушки на переносице и скулах. Голубые глаза были готовы выплеснуть из себя то заточенное море горько-сладких эмоций, но оно лишь просачивается, как из мелкой трещинки в стене — по соленой капле. Она слизывает стыдливые слезы с уголков губ и продолжает улыбаться, словно это была водица с сиропом. Глубочайшая травма и трагедия смогла преобразоваться в мотивацию и перспективу. Этот день надолго будет лучшим в её жизни. У всех он будет запечатлён именно так, но у неё по особенному.

Главная площадь сияет счастьем и гордостью. Но мой путь лежал по другую сторону концерта, в сквер на пути к пруду. Сезонные выставки так и ломятся от конкуренции. "У меня лучший импорт! У меня всё прямиком из Италии! Только экскзлюзив! Больше ни у кого, нигде, в единственном экземпляре, не имеющий аналогов в мире!" Базар. Сплошной базар, где выбор падает не на сам товар, а на степень жадности того, кто сбывает "раритет". Честных здесь нет. У кого-то правда раритет, но преподносит он это людям как что-то экстраординарное и невероятное. "Единственное и неповторимое военное седло такой-то кавалерии такого-то полка. Вот это экземпляр! Вы даже можете потрогать!" Седло, сшитое теми, кому пришлось отпустить своих сыновей на фронт, пока они клепали дубленую коровью шкуру дрожащими пальцами с ржавыми иголками. Вот уж раритет, и в самом деле. Историческая ценность, память. Но никак не элемент экстерьера или восторга.
Базар. Здесь выбирают не цены, а тех кто красиво говорит. Врут все. В выигрыше тот, кто не боится лжи. Они пропитаны ею, они воспитаны ею. Ложь говорит за них. Они не остаются в выигрыше, вовсе нет. Ведь они не могут быть честными даже к самому близкому. К самим себе. Жалкая неустойчивая валюта в виде хлопковой банкноты решит все их проблемы, думают они. Купля-продажа основанная на лжи и наивности. Лжецы наивны, наивные лгут. Сплошное развлечение для обеих сторон ради того, чтобы отвлечься от насущных тем. Самый простой способ получить немного счастья, немного спокойствия.

Фонтан и гаканье уток наконец вырывают моё внимание из-под тени гнусных осмыслений. Не моё право осуждать людей за их способ избавления от стресса. У кого-то алкоголь, у кого-то жажда покупок. Все справляются как могут.
Огненные огари плавают парами.
В пруду на якорях плавали домики, похожие больше на маленький сарай. Самец — тот, что с чёрным ободком на шее, — троекратным кличем зовёт утят. Белые с коричневым, взъерошенные перья. Их ноздри просвечиваются под софитом солнца. Спотыкаясь, бегут без оглядки к отцу. Они достаточно взрослые для плавания, но недосточно для того, чтобы не терять равновесия из-за тяжёлой головки при встряхивании от лишней влаги, падая клювом прямо в землю.

Красивая пара. Просто чудесная. Чёрные глазки словно бусины, эти маленькие реснички и серьёзный, как будто наполненный мудростью, профиль. Не составило проблем и привыкнуть к людям с их постоянной гуманитарной поддержкой в виде остатков крупы, которых не хватит даже на порцию ребёнку, и засохших, чуть плесневелых кусков хлеба, — что, впрочем, не одобряется более просвещёнными гражданами, ведь это приводит к ожирению и другим болезням.

За это они могут поблагодарить своим коротким танцем. Вытянув шею и начав распевку гаканьем, они взмывают над водой, словно их кто-то тянет сверху за голову, отчаянно взмахивая большими крыльями. Ещё немного и вот-вот покажутся лапки. Они могут составить компанию и запрыгнуть на спинку соседней лавки, вставая в гордую позу с повернутой в профиль головой. Они ясно дают понять, что их образ великолепия тут же надобно увековечить любым способом. И выбора нет, ведь тебе это правда оказывается нужно. Будь то фотография или же масло на холсте. Они стоят достаточно долго и практически не двигаются. Идеальная модель, но слегка гордая. Опека горожан привела к тому, что в городе эта птица перестала быть сезонной. Они здесь круглый год по своей воле. Хорошо ли это, или плохо... Им платят за красоту едой. Думаю, они давно поняли эту систему и вовсе не стесняются её. Они хороши, и они это знают. Мужичок в бежевом тонком пальто явно не понимает их замысла. Очки на переносице помогают лучше видеть, но не понимать. Он всё так же бросает им мякишь из горбушки, который сам периодически подъедает. Он был достаточно низкого роста, лысая макушка и каштановые редкие жидкие волосы вокруг. Узкие губы, маленький рот, утопленый и задранный нос, маленькие уши, глубокие, близко посаженные глаза. Натяни ему с затылка кожу — будет этот череп с уроков анатомии, созданный для того, чтобы быть униженным учениками в классе биологии.

И снова ночь. Моё очередное свидание с прекрасной тьмой. Улицы замолкли, погасли пролетающие мимо по трассам огоньки, уснули невольно подслушивающие уши. И вот мы снова одни, и никто нам не мешает. Вот твой свет прохладный, словно из-под толщи вод пробился. Такой же мерцающий, бледный и тусклый. Ты снова зажгла на небе синие свечи, а в теплом воздухе послышался цикламен. Запели звонко горихвостки, сосны больше не шумят. Наконец нет фонарей, нет этих жалких подделок даров Аматэрасу. Мои уши не привыкли к полной тишине, отчего в моей голове постоянный шум и звон от городской суеты. Если бы ты спустилась ко мне и прошлась со мной... но я вынужден и вновь довольствоваться твоим присутствием в виде тонкого аромата фиалки и аквиларии рядом со мной. Каждый мой шаг ты повторяешь своей тенью, словно играешь со мной в салочки, пытаешься опятнать меня, да только боишься прикоснуться. Белым светом облачилась мощеная улица, а каждая плитка обрамлена покрытым росой мхом по шву. Шаги стали звонче, снова слышу свое дыхание. А ты все ступаешь предо мной, вынуждаешь постоянно быть буквально в шаге от тебя. Можно ли считать это отношениями на расстоянии? Неважно. Я опьянен тобой, жестокая, ненасытная тьма. Дурман твой — проклятье, ведь наслаждаешься лишь ты, а мы вынуждены довольствоваться твоим едва заметным прикосновением от мочки уха до края подбородка. Твой легкий ветерок изредка играет с волосами, а прохлада возбуждает их и на руках. С нашим чуть открытым, сквозь стиснутые зубы извергающим горячее дыхание ртом, открывается рыжий горизонт, и растворяется та мистическая романтика, что призрачной рукой влекла нас, как безмолвная сирена. Ночь прекрасна. Позволь мне опрокинуться при тебе в мир грез, в твоих ледяных объятиях. Такие холодные, источающие цикломен руки... Закрывают мне глаза и на ухо шепчут томно: "Ну же, кто я, угадай?".