Не его дочь. Глава 1

Дом, который перестал быть домом

Я помню запах хлеба.
Не того хлеба, что пекут на праздники — румяного, с хрустящей коркой, от которого по всей улице разносится сладкий дрожжевой аромат. Нет. Я помню запах чёрствого хлеба, того, что мама ломала о край стола, потому что нож давно затупился, а нового не на что было купить. Она ломала его тихо, почти беззвучно, и каждый хруст казался мне выстрелом — потому что в нашем доме тишина была единственным, что не стоило денег.
Мне было шесть, когда отец ушёл. Нет, не ушёл — ушёл это слишком мягкое слово, слишком человеческое, будто в нём есть хоть капля сомнения или сожаления. Он просто оделся, закинул за спину мешок, посмотрел на маму — и я до сих пор не могу понять, что было в этом взгляде. Не прощание. Не вина. Может быть, лёгкое раздражение, словно мы были чем-то, что мешало ему собрать вещи быстрее.
Мама стояла в дверях. Она не плакала — она вообще никогда не плакала при мне, по крайней мере тогда, в те первые годы. Она просто стояла и смотрела ему вслед, и её руки — маленькие, с потрескавшейся кожей — сжимали край фартука так, что костяшки побелели.
— Он вернётся, — сказала она вечером, когда я спросила.
Я не спросила «когда». Я была маленькой, но уже понимала, что «вернётся» — это не ответ на вопрос. Это заклинание. Молитва, которую повторяешь, чтобы не сойти с ума.
В городе его звали Рэймонд Великолепный. Или Рэймонд Щит Северных Врат. Или просто — Герой. У него было много имён и ни одного, которое означало бы «отец». Горожане любили его, слагали о нём песни, дети играли в «Рэймонда и разбойников», размахивая палками, и каждый мальчишка мечтал вырасти и стать таким же. Я смотрела на них и чувствовала то, чему тогда не могла дать названия — что-то среднее между тошнотой и холодной яростью, комком, который вставал в горле и не позволял дышать.
Потому что для меня он не был героем. Он был человеком, который не заплатил за хлеб, который мы ели. Человеком, который не починил крышу, и зимой снег ложился на мой пол, пока я спала. Человеком, оставившим женщину с ребёнком в городе, где все знали его имена и ни одно из этих имён не включало нас.
Я ненавидела его не за то, что он ушёл. Я ненавидела его за то, что все вокруг считали, что он имел на это право — потому что он ведь герой, а герои принадлежат миру, а не одной семье. Я слышала это снова и снова: «Твой отец — великий человек, ты должна гордиться им». Гордиться? Чем? Тем, что мне нечего есть, а у него есть трофеи и слава? Тем, что мама стирает чужую одежду до кровавых мозолей, а он пирует в чужих городах?
Гордиться... Я запомнила это слово. Я запомнила, как оно ощущается — как раскалённый камень, который тебе дают в руки и заставляют держать, хотя он обжигает ладони.
Прошло шесть лет. Шесть лет тишины, бедности и матери, которая повторяла своё слово-заклинание с каждым годом всё тише, словно знала, что оно перестаёт работать. За эти годы я научилась не ждать. Не ждать — это не то же самое, что и сдаться. Это просто решение перестать тратить силы на то, что не произойдёт. Я научилась собирать хворост, ловить рыбу в ручье, варить похлёбку из того, что найду. Я научилась замечать, когда мама опускается на стул и закрывает глаза не от боли или усталости, а от чего-то другого — от чего-то, что не проходит после сна.
Мне было двенадцать, когда он вернулся.