Куратор

 

Каждый сотрудник нашей организации, в которой я работал, был куратором участников специальной военной операции и их семей — для решения вопросов, возникающих как у самих участников СВО, так и у членов их семей. У меня набралось таких подопечных чуть больше десяти. Кто-то из них ещё был на СВО, кто-то уже демобилизовался, были и семьи, чьи сыновья погибли при выполнении воинского долга.

Хотелось бы рассказать об одном из дней моей кураторской жизни — какие вопросы мне пришлось решать и как я их решал. Опыта работы в этой области у меня не было, и я учился этому сам — вместе с моими подопечными.

Этот день был соткан из чужих проблем — проблем участников специальной военной операции. Основная работа не давила: запланированное ещё с вечера было сделано. Я, как всегда, загоревшись одной темой, решил довести её до конца — и задержался до десяти вечера. Привычка, вбитая одним из прежних руководителей: не уходить с работы, пока не выполнишь поставленную задачу.

Утром я поставил оба компьютера на запись архивного материала, вызвал такси и поехал в военкомат. Надо было выяснить судьбу документов по оплате дорожных расходов на лечение — парень, участник СВО, потерял зрение при взрыве миномётного снаряда. Сумма была небольшая, но для его матери и она имела цену: они собирались на очередное лечение в один из госпиталей Москвы. В том бою мой подопечный получил контузию, потерял зрение, ему оторвало левую руку. Проблем на реабилитации хватало, и каждая копейка была на счету.

Эта копейка и привела меня в военкомат.

В кабинете ответственного за отправку документов я увидел их на том же месте, где они лежали две недели назад. «Воз и поныне там». Я был готов взорваться, как тот миномётный снаряд. Женщина за столом виновато отвела взгляд и, чтобы оправдаться, протянула стопку бумаг: новые инструкции, надо заполнить.

— Может, вы мне поможете? Я не успеваю, очень загружена, а с сегодняшнего дня уже в отпуске.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается глухая ярость. Две недели. Две недели документы лежали мёртвым грузом, пока мать солдата ждала. Пока он сам, без руки и без зрения, ждал. Я представил, как эта женщина собирает вещи и уходит в отпуск, оставляя за спиной чужую беду, которая её не касается. Мне хотелось крикнуть, что за этими бумагами стоит человек, что каждая задержка — это чья-то надежда, отложенная на потом. Но я сдержался. Выскочил из кабинета и поспешил к военкому.

В коридоре меня окликнул один из подопечных — Владимир. Он занимался оформлением военной инвалидности и с улыбкой доложил: дали третью группу, оформили пенсию. Полтора года он лечил раздробленную после взрыва правую ногу, почти год ходил с аппаратом Елизарова. Когда всё зажило, начал ходить — хромал, но ходил. Таким и вернулся в часть, но служить долго не пришлось: ВВК в госпитале признала его негодным к боевой службе и отправила домой — оформлять инвалидность. Год хождений по инстанциям, и вот результат. Я обрадовался за него — хоть у одного всё решилось.

Владимир — человек негромкий, немногословный. Таким он был и до войны, и таким остался после. Среднего роста, с внимательными, чуть печальными глазами. Воевал в разведке, был ранен при выполнении задания: осколок мины раздробил правую ногу. Полтора года госпиталей, операций, реабилитации — и почти год в аппарате Елизарова, который он называл «своим железным другом». Когда всё зажило, начал ходить — хромал, но ходил. Вернулся в часть, но служить долго не пришлось: ВВК признала его негодным к боевой службе и отправила домой — оформлять инвалидность. Год хождений по инстанциям, и вот результат: третья группа, пенсия. У Владимира — жена, двое детей, очень добрая мама. Семья стала для него опорой в самые трудные месяцы. Я видел его впервые в Районном доме культуры, на концерте: он сидел в первом ряду, с вытянутой вперёд раненой ногой. Я ходил по залу с фотоаппаратом и фотографировал гостей. Сделал снимок и Владимира. Запомнились его наполненные грустью и болью глаза — глаза солдата, совсем недавно прошедшего боевой путь, — и искалеченная нога в аппарате Елизарова, свидетельствовавшая об участии в боевых действиях. Когда распределяли подопечных, я попросил руководителя дать мне Владимира и его семью. С того момента я следил за его реабилитацией: продвижение по госпиталям, лечение ноги, которую собирали буквально по косточке, хождения по МСЭК. Сначала радовались, что добились гражданской инвалидности, потом — перевода на военную. От этого зависело его материальное состояние: гражданская и военная инвалидность — существенная разница в деньгах, а у него семья, жена, дети, которых надо кормить. А он в тот момент не мог ни служить, ни работать.

Военкома я встретил в коридоре, объяснил ситуацию. Он направил меня в свой кабинет и поспешил к подчинённой. Через пять минут они уже были в его кабинете. Хотелось накричать, потребовать, объяснить, что парень на войне потерял руку и зрение, а мы здесь, на гражданке, не можем найти для него времени. Он же продолжает верить и надеяться, что очередная поездка в Москву поможет ему вернуть зрение. После выяснения обстоятельств я позвонил супруге подопечного — срочно приехать и оформить документы. Через час мать солдата позвонила: всё оформлено, сегодня документы отправят в Баш-военкомат, и они наконец-то получат деньги.

Это обстоятельство напрягало меня психологически. Я всё время не мог успокоиться, думая о том, как мы любим быть беспечными и обязательно доводить всё до скандала. Но положительное решение вопроса было для меня знаком: этот день должен быть удачным, и сам ангел-хранитель помогает мне в решении проблем моих подопечных.

Но осадок остался. Я не мог забыть лица той женщины — спокойного, отстранённого, будто за её столом лежали не судьбы, а просто бумаги. И я знал: таких, как она, — много. Тех, для кого инструкция важнее человека. Тех, кто уходит в отпуск, не оглянувшись.

Так и вышло. Пусть не совсем так, как хотелось, но проблемы Антона решились, Владимир оформил пенсию. Послевоенная судьба этих участников специальной военной операции развивалась у меня на глазах.

С Антоном мы познакомились чуть ли не в первый день его появления в нашем селе. Он пришёл в нашу организацию. Это было время подготовки выборов Президента Российской Федерации. Я искал героя своего сюжета — участника специальной военной операции. Как говорят: «На ловца и зверь бежит». Тогда я познакомился с ним и его женой. Мы договорились встретиться на избирательном участке. Потом были съёмки и интервью, в котором Антон рассказал мне о своём боевом пути.

Антон — молодой, но уже много переживший. Среднего роста, крепкого телосложения, с открытым лицом и внимательным взглядом. В его глазах — усталость, не свойственная возрасту, и в то же время какая-то внутренняя собранность. Он служил в мотострелковой части, был командиром отделения. В одном из боёв вытащил с поля боя десятерых раненых товарищей, буквально вынес их из-под огневого обстрела. А потом сам попал под разрыв миномётного снаряда — тот разорвался в метре от него. Контузия, завал блиндажа. Он пролежал под обломками около суток. Как он выжил — только Богу известно. Боевые товарищи были удивлены его живучести, когда по приказу командира раскопали его.

Я смотрел в его глаза, слушал его рассказ, а сердце наполнялось болью, горечью, переживаниями за него и жалостью к человеку, который в таком молодом возрасте столько перенёс. После возвращения Антон долго лечился, перенёс несколько операций. Жена была рядом — ждала, поддерживала, верила. Когда он вернулся, они стали жить заново: снимали квартиру, он искал работу. Потом родился второй ребёнок. Антон вернулся к прежней жизни — только теперь на дорожном участке, а не на передовой. Жена родила второго, и он снова был в строю — в мирном строю, но с той же собранностью и ответственностью, что и на войне.

После суда я встретил троих подопечных — героев войны, познакомил их поближе, попросил обменяться телефонами. Они обменялись. А ещё до суда, на входе в Центр СВО, я встретил ещё одного участника — Юру, с подругой. Напросился у руководителя центра стать его куратором. Юра был без одной ноги, но в хорошем настроении. Я тут же взял его телефон, дал Анне, подруге Юры, памятку по мерам поддержки участников СВО, разработанную администрацией района.

Ближе к вечеру мы с Антоном договорились поехать к ещё одному подопечному — участнику СВО с позывным «Турист». О нём и его проблемах мне рассказал один из наших шофёров, когда мы разговорились о различных судьбах наших ребят. Тогда я сильно пожалел его: жена изменила, когда он был на фронте, близкий друг погиб. Вернувшись после окончания контракта, он женился на женщине, которая буквально оставила его без денег, и он на этой почве подружился с алкоголем, который только усугублял его положение. Мне, как писателю, стала интересна его судьба, и я решил стать его куратором.

Честно говоря, к вечеру настрой был таким, что я готов был разнести его за падение в рюмку. Но Бог в этот день был на моей стороне: «Турист» сам встретил нас. Он подъехал к зданию суда на своей машине, загруженной солдатским обмундированием. Выйдя из машины, он по-военному отрапортовал нам, что был на месте выдачи обмундирования контрактникам и уже на следующей неделе отбывает на место службы. Высокий, статный молодой человек с военной выправкой сразу произвёл на меня хорошее впечатление. Только грусть и боль, промелькнувшие в его глазах, когда наши взгляды встретились, заставили меня изменить мнение о нём как о человеке, оступившемся с правильного пути. В глубине души я почувствовал: человеку нужна помощь и простая моральная поддержка. Пока мы добирались до дома Антона, из разговора с ним я уже узнал о его проблемах и планах.

Нас встретила жена Антона — радостная от более-менее сносного решения суда, она была счастлива. Главное — Антон оставался дома, продолжит работу, будет с ней и детьми. В знак благодарности она пригласила меня в дом, чтобы показать, как они стали жить, похвалиться проведённым ремонтом. Я радовался успехам семьи Антона — и одновременно принимал решение, как помочь «Туристу».

Не раскрывая всех подробностей его жизни, скажу: наш герой, имеющий немало боевых наград, кавалер ордена Мужества, остался без семьи, без дома и без денег. Никому не нужный, кроме родной матери, с большими долгами — это и заставило его вернуться на службу и подписать новый контракт. Не знаю, что подтолкнуло меня помочь ему, оказать финансовую поддержку, в которой он нуждался как никогда. До полного снаряжения ему не хватало спального мешка, аптечки, кое-чего из провизии на первое время и денег на дорогу. Я, не раздумывая, решил помочь — купить всё недостающее и дать денег в дорогу. Тем более в этот день как будто сам Бог устроил так: моя пенсия в связи с праздничными днями пришла на четыре дня раньше.

Мы закупили всё, что было нужно «Туристу» для начала службы. Я был удивлён: не только финансы оказались на моём счету, но и всё необходимое мы приобрели в нашем селе. Мы даже заехали ко мне домой — я дал ему варенья, которое варил летом, и немного вещей, нужных в повседневной жизни. Единственное, что я забыл, — дать ему денег. Эту проблему мы решили на другой день, перечислив небольшую сумму на его счёт.

Прошло несколько месяцев. Зима сменилась весной, а я всё чаще вспоминал тот день. Владимир заходил иногда — уже без палочки, только слегка прихрамывая. Говорил, что пенсию оформили, живёт с женой, детьми и мамой, думает о работе. Антон вернулся к прежней жизни — жена родила второго, и он снова был в строю, только теперь на дорожном участке, а не на передовой. Юра с Анной переехали в город — сняли квартиру, Анна устроилась в больницу, а Юра начал учиться на права.

А «Турист»... О нём я узнал через месяц. Позвонил сам, с чужого номера. Голос был спокойный, ровный. Сказал, что доехал, что служба идёт, что обмундирование пригодилось. Помолчал. Потом добавил: «Спасибо вам. За мешок. За варенье. За то, что не прошли мимо». И повесил трубку.

Я стоял с телефоном в руке и чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Не гордость, не самодовольство — что-то другое. Может быть, то самое чувство, которое заставляет человека вставать утром и идти делать свою работу. Даже если она не оплачивается. Даже если никто не видит. Даже если никто не скажет спасибо.

Я вспомнил слова, которые сказал себе в тот вечер: «Хотел бы я видеть вас после возвращения оттуда — какими вы будете?» Теперь я знал ответ. Они возвращаются разными. Сломленными и сильными. Потерянными и нашедшими себя. Но все они — наши. И наша задача — не пройти мимо. Просто быть рядом. Просто помочь. Просто не оглянувшись, не уйти в отпуск от чужой беды.

Я закрыл глаза и представил «Туриста» — высокого, статного, с грустью в глазах. Где-то он сейчас, в далёком гарнизоне, может быть, снова в строю. И я знал: он справится. Потому что кто-то однажды не прошёл мимо.

А день тот был не просто удачным. Он был настоящим.