В беспокойном городе. День четвертый

Четвёртый день
Это должно было случиться: сегодня утром у меня не хватает мужества провести осмотр организма, к которому я прикован вот уже двадцать пять лет. И я даже не могу больше встать. Нога болит… Если бы только это! Теперь она слишком тяжела для моего ослабевшего тела. Я честно пытался ухватить костыли и, подперев ими подмышки, вытолкнуть корпус к вертикали со всей энергией, какая у меня оставалась. Но результат был жалким и тем более постыдным, что мои неудачные попытки совершались под бдительным взглядом Тони. На мой вкус, он слишком присутствует в моей палате.
Он явно навязывается. Я предполагаю, возможно ошибочно, что ему интересно моё поражение. Но мои неточные, лихорадочные движения отягощаются весом его молчания, выдающего всю неуместность моей затеи… Это лишь усиливает мою раздражительность перед его близкой неподвижностью, небрежной и порой вызывающей в своей телесной непринуждённости, смешанной с рассеянностью. Не смеётся ли он надо мной? Он напоминает мне стервятника, который терпеливо ждёт окончательного упадка своей добычи, с великой трусостью, чтобы жадно завладеть ею, когда её последние силы иссякнут.
Конечно, он здесь не для того, чтобы нанести мне последний удар; напротив… Увидев прежде моё нежелание и недобрую волю довериться ему, я полагаю, он решил позволить мне действовать самому. Но выходить из комнаты он не хочет, обосновывая решение тем, что я могу упасть и усугубить свою боль до пределов, с которыми ему не справиться.
В глубине души я знаю, что он прав! Но моя уязвлённая гордость, обделённая слишком ослабевшими физическими возможностями, бунтует против оборота, который принимают события. Их неумолимость лишает меня всякого здравого смысла и самообладания. Я вынужден констатировать, что в такие минуты способен ещё и ненавидеть…
Мне пришлось признать очевидное: сам встать я больше не мог. Следовательно, Тони придётся самому делать мой туалет. Что он в конце концов и сделал, охотно и быстро, профессиональными движениями, без неуместных замечаний и пустых намёков. Рубеж был пройден, и он ограничился тем, что сказал, закончив: «Видишь, ничего страшного».
Я наговорил ему несколько резких слов. Но его щедрая улыбка показала мне, что он выше подобного ребячества. Я почувствовал себя нелепо, когда благодарил его: он в очередной раз был прав. Я вёл себя как идиот, снова и снова.
Завтрак я съел быстро, или, вернее, по мере количества, которое надо было поглотить. Я был чист и свободен от любых телесных обязательств: я мог любоваться синим небом и сосновым лесом в окне, которое мой ангел-хранитель только что распахнул настежь. Он оставил меня наедине с моими «измышлениями», как он выразился. Знал ли он точно, что значит это слово и какие оттенки оно может иметь?
Погружённый в мысли, идя на автомате по пути, который я ежедневно проделывал уже несколько месяцев и который давно перестал меня интересовать, я воспринял «между строк» хриплый, мощный рёв мотора на запредельных оборотах, что рванул у меня за спиной и приближался. Это было здесь слишком привычно, чтобы вызвать у меня больше, чем рассеянное, едва осмысленное внимание.
Взвизгнули шины… Я до сих пор вижу себя неподвижным, зажатым между оградой посольства, к которому я шёл, и тёмной металлической массой «БМВ», пахнувшей палёной резиной и плохо сгоревшим бензином.

Я слышу их как во сне, этих людей в масках и с оружием, стремительно выскакивающих из задней части машины и выкрикивающих в мой адрес непонятные слова… Они схватили меня без всякой пощады, не оставив мне ни мгновения, чтобы сделать малейшее движение.
Из моего сжатого кулака текла кровь, когда из одного из их автоматов вырвалась очередь… Неужели это меня так грубо хватали? Ведь и теперь у меня ощущение, что я был бессильным зрителем сцены сюрреалистического характера!
Я оказался безоружным, лежащим животом на земле, придавленным их тяжёлыми ботинками, шипы которых раздирали мне спину. Машина снова набрала свою дьявольскую скорость на извилистых, разбитых улицах Мар-Такла. Операция, должно быть, заняла тридцать секунд. Было шесть часов утра. Солнце, начинавшее подниматься, несомненно, осветило мою спортивную сумку, где лежали бутылка минеральной воды, бутерброды с сыром и несколько журналов: всё необходимое для длинного рабочего дня, который только начинался!
Я думаю об эффекте неожиданности, на котором сыграли нападавшие. Он не оставил мне даже времени зачать мысль, чувство возмущения или страха, выдохнуть слово протеста: дыхание перехватило, способность к ответу отключилась. Действие было быстрым и шумным: оно не могло пройти незамеченным! Оно было и безопасным в смысле французской реакции, поскольку происходило слишком далеко от нервных и усиленно охраняемых зон посольства, хотя и близко от северного входа. Наконец, оно происходило слишком рано, чтобы машины посольства, которые я хорошо знал, стоявшие в гаражах, успели найти шофёра и выбраться из крайне тяжёлого механизма, по сути рассчитанного на оборону. Наши полномочия, впрочем, заканчивались у ограды посольства, всё ещё французской территории: снаружи нас лишь терпели.
Решительно, всё было подготовлено до мелочей, можно добавить: срежиссировано, мастерски. И мои стражи теперь смеялись, освобождая мне место между собой на сиденье, не забыв прежде надеть мне на нос чрезвычайно тёмные очки, оставлявшие лишь слабую видимость из уголка. Её, однако, хватило, чтобы узнать долину, по которой мы поднимались к деревне Мансурие, а затем последовательно опознать Бейт-Мери и Брумана, пока мы их проезжали. Мы были у христиан.


Мы почти приехали! Я думал не без облегчения, что мы с поразительной лёгкостью миновали различные сирийские блокпосты на маршруте: это было добрым предзнаменованием на будущее! А остальное возвращает меня в эту палату, с которой я живу вот уже несколько дней…
Как я дошёл до этого? До точки невозврата, которая на всю жизнь обязала бы меня умалчивать о некоторых фактах: от этого зависело его спокойствие. Тогда как моей душе никогда не следует ослаблять бдительность, храня строжайшую тайну вопреки доверчивому, общительному нраву, быть может, и желающему быть понятым? Но к чему объяснять и в некотором роде оправдываться. Уверенности в том, что я поступил во благо, всегда должно хватать.
Как такая мысль проложила себе дорогу в моём уме? Полагаю, он давно уже содержал в себе зародыши моей решимости. Но ещё нужно было, чтобы я осознал некоторые реальности, которые привели бы меня к окончательному решению!
Мастера-каменщики знали, что к каждому этапу своей работы надо относиться с одинаковой тщательностью. Это относилось и к скрытым частям, таким как фундамент и цоколь. Совершенство совершенно естественно проистекало из владения равновесием и нагрузками, тесно связанными с эстетикой, находившей опору и границы в гармонии получаемых таким образом кривых.

Вот что называется подлинностью! Она не скрывает ничего, кроме веками отточенных приёмов и мастерства, совершенных во времени, нужном для обучения и виртуозности, без предвзятого или затасканного понятия о длительности… Время ключ. Терпение добродетель. Так всё и встаёт на место точно…
Полная противоположность всему этому поверхностность, в которой мы живём сегодня. Она заставляет нас предпочитать видимость истине в той поспешности, с какой мы удовлетворяем свои желания: эти влечения, лишь наследие далёкого прошлого, очень плохо переработанное.
Что нам делать с недостижимым экстатическим счастьем? Когда в наших современных обществах нам щедро раздаются физические удовольствия. Ответ, быть может, в этом чувстве разочарования, в этом впечатлении неполноты, незавершённости, всплывающем в наших умах и появляющемся при каждом крушении иллюзий жизни с более чем сомнительной самостоятельностью.
Кто никогда не испытывал подобного недомогания? Эта скрытая тоска по жизни ждёт лишь малейшей слабости, которая вытолкнет её на первый план, как лихорадка на губе пользуется малейшей телесной усталостью, чтобы некстати разрастись.
Наши жизни подвластны гордыне, зависти, скупости, лени, гневу, похоти, чревоугодию и многим другим порокам, на выбор, в зависимости от характера каждого. Церковь, с её долгим опытом знания человеческой природы, называет эти изъяны семью смертными грехами, стремясь обратить внимание сознания на их вред. Но нынешний мир тонет под их властью, вопреки десяти принципам поведения, универсально признанным цивилизациями: не убивай, не кради, воздерживайся от ошибочного сексуального поведения, не лги, не пьянствуй, отказывайся критиковать, быть гордым, эгоистичным, алчным, гневливым, не противься высшим принципам жизни. Практическая цель всего этого, однако, проста: суметь жить вместе, сохраняя естественное равновесие, существующее между всеми вещами! Существует ли оно ещё?..
Словно человеческий род стал жертвой обширного заговора с целью его унизить?! Или таков просто человек?! И всё же, будучи вырванным из водоворота чувств, перегруженного приманками, которые монополизируют и высасывают наши живые силы, достаточно позволить себе плыть в окружающей нейтральности, чтобы наконец принять свою врождённую природу и обрести счастье в простоте!
Я не посмею сказать вам, потому что солгал бы, что пережил это состояние в том, кто я есть сейчас. Но я его знаю. Я знаю, что оно существует, потому что слышу его зов в самой глубине себя. Будто оно мне знакомо, за пределами сознания, и проявляет своё присутствие в этом чувстве нехватки, что сжимает меня: стремлении к лучшему миру, к человечеству, духовно пробуждённому… Это, несомненно, не утопия, а необходимость, если хотят наконец достичь свободы: по крайней мере, таковы мои ощущения!
Рок есть утопия. Ведь он лишь результат наших рискованных манипуляций: неловких блужданий слепых, неспособных воспринять то, что есть, в его равновесии и целостности… Здесь нужно было бы нечто иное, чем наши жалкие, редуцирующие и толкующие чувства в грубости их различающей чувствительности!
Явный синтез мира, в котором мы живём, я находил здесь, в Бейруте с его страданиями, его абсурдом, разрушениями войны и её уроками, столь мало усвоенными в системе, по-прежнему соревновательной и воинственной. Эта последняя использует свои краткие передышки лишь для подготовки к следующему конфликту.

Как перед лицом этого всё время уклоняться от проблемы, которая касается нашей преемственности, средств, какие мы себе даём, чтобы жить по справедливости? Я наконец открыл глаза на жизненную необходимость отдалиться от этого хаоса и не подчиняться более, ни близко, ни издали, его обманчивым и пагубным влияниям. Конечная цель, какую можно было бы предположить, видя всё это, была не упадком, а свободой в отказе от всего, что вредит нам внутренне и внешне, чтобы наконец принять суть того, что есть, и слиться с нею без какого-либо понятия о себе.
Однако отдалиться не значило выйти из системы. Ведь если мысли могут питать дух, то у тела есть насущные материальные потребности. Их умышленно берут на себя наши общества, подталкивающие к безудержному потреблению, где человек занимает лишь второстепенное место. Они превратились в обособленные, самодостаточные сущности, всемогущие и неизбежные.
Как звенья системы, на уровне индивида мы лишь взаимозаменяемые пешки, предназначенные работать, производить и потреблять. Что до наших устремлений: они искусно направлены на поиск продажных удовольствий, предоставляемых нам этой современной и изощрённой пиявкой, какой является общество потребления: как со свиньёй, у человека ничего не выбрасывают: всё используется, и тем более его недостатки… Но искали бы мы бегства, если бы были счастливы? Сколько глупых кругов нам нужно совершить, прежде чем мы получим право на наш «сахарок»?

Даст ли мне Бейрут средства найти это свободное время, чтобы совершить внутреннее путешествие за пределы видимостей? Как сделать так, чтобы больше не работать, в лучшем случае без материальных забот? Вопрос был трудным, но не безответным! Безумная идея зародилась в моей голове в первые месяцы наблюдений здесь. Пока лучшее знание войны и роли, которую в ней сыграла Франция, а также нынешнего положения страны не придали ей более прочную основу и убедительные леса.
Французское присутствие в Ливане очень давнее. И его позиция, его инициативы принесли ему немало дружбы среди народа, но также и враждебности здесь и за его пределами. Конец гражданской войны, начатой в 1975 году, и эпизод с генералом Ауном были одним из тех спорных моментов, которые ещё до моего приезда разделили население страны в мнении о нас, французах, по нашим поступкам. История могла мне пригодиться:
Двадцать второго ноября 1988 года, в разгар конфликта, г-н Жмайель завершил свой президентский срок. За неимением избранного преемника он назначил главнокомандующего армией генерала Ауна главой государства, как это разрешает ему закон. Но его распущенное правительство под руководством г-на Хосса потребовало власти для себя. Две стороны, не придя к согласию, стали управлять каждая своими сторонниками и заявили о легитимности власти.
Пока генерал Аун из президентского дворца в Баабде вёл освободительную войну против сирийского оккупанта, встречи в Таифе в Саудовской Аравии под сирийско-саудовским патронажем привели к документу о национальном согласии, принятому большинством ливанских депутатов, совершивших это путешествие. Новая конституция уточняет, что Ливан страна арабской принадлежности и идентичности. На этой основе он должен поддерживать братские связи со всеми такими же странами и особые отношения со своим сирийским соседом.

Новый президент республики был избран в ноябре 1989 года, это Элиас Храви.
Он сохранил правительство Хосса. Бои яростно шли на христианской стороне между сторонниками Таифа и противниками: глава государства решил объединить восток и запад столицы. Для этого он поручил операцию сирийской армии при поддержке ливанской армии с западной стороны.
В субботу тринадцатого октября 1990 года семь самолётов «Сухой» сирийской армии обрушили удар на президентский дворец. Генерал Аун отправился в посольство Франции, чтобы договориться о прекращении огня. Выйдет оттуда он лишь через несколько месяцев, чтобы покинуть страну, изгнанный на пять лет. Сирийские войска заняли весь Ливан вплоть до израильской «красной линии» на юге. Война закончилась.
Когда я приехал в конце 1991 года, генерал уже находился в безопасности во Франции. Для нашей дипломатии это был успех после напряжённых переговоров и трудных моментов. Ливанское государство же видело в достигнутом соглашении, волей-неволей, вмешательство иностранной державы в свои внутренние дела и очевидное занятие позиции: «ренегата» вывели из-под юрисдикции его страны. Наши дипломатические отношения, какое-то время очень напряжённые, оставались прохладными, пусть и неприметно возвращали видимость нормальности.

Я достаточно знал человеческую породу, чтобы понимать: чувство унижения забывается нелегко, и чем оно несправедливее, тем сильнее и упорнее. Я был уверен, что, движимая жаждой реванша, ситуация приведёт к новому испытанию сил между двумя странами: мне нужно было только ждать и позволить созреть во мне этому откровению о царящем равнодушии к урокам, которые следует извлечь из событий, и позволить чувству неотложности расширить мой ум в тех решениях, которые он готов был принять ради своей цели! Я упустил первую возможность: слишком рано! Ко второй мне надлежало готовиться усердно и серьёзно…

Когда некоторое время спустя президент Храви задумал присвоить Резиденцию Сосен, собственность французского государства в Ливане, чтобы сделать из неё свой новый президентский дворец, мой час пробил:
Правда, здание имело печальный вид: и снаружи, со следами попаданий, с разбитыми артиллерийским огнём стенами и колоннадами, и внутри, с содранной плиткой, сожжёнными или исчезнувшими деревянными частями, голыми стенами, ограничивающими комнаты, лишённые благородной мебели. Но его законный владелец тем не менее не бросил его.
Историческая ценность этого символа вековой дружбы двух народов не допускала никакого безразличия с французской стороны, а тем более туманной уступки по политическим или дипломатическим причинам.


Первоначально там был лишь сосновый лес площадью шестьсот тысяч квадратных метров, заброшенный, входивший в черту Бейрута и сданный муниципалитетом в аренду богатому османскому землевладельцу, г-ну Сурсоку. Сельскохозяйственный договор с сорокалетней арендой позволил этому господину учредить акционерное общество «Общество Османского казино-клуба» для эксплуатации участка. В 1916–1920 годах оно возвело и обустроило комплекс зданий в огромном парке, задуманном как общественное место для прогулок со спортивными площадками и ипподромом. Война и поражение Турции погубили казино, и оно использовалось лишь как госпиталь.

Регион перешёл под французский мандат, и его комиссар по османским территориям Палестины и Сирии обосновался в главном здании, переименованном в Резиденцию Сосен.
Первого сентября 1920 года генерал Гуро, верховный комиссар Франции, провозгласил там, на крыльце, независимость Большого Ливана, но новая республика должна была оставаться под французским мандатом до 1943 года.

В 1921 году французское государство приобрело стены, став тем самым арендатором города в отношении земли: оно сделало это здание своим главным представительством в стране. Генерал де Голль жил там, будучи командиром гарнизона в Бейруте между 1929 и 1932 годами, а затем как глава Свободной Франции в 1941–1942 годах. С 1946 по 1974 год там сменились восемь послов, внёсших в обстановку множество улучшений: заметно в деревянных декорах арабского стиля и в монументальных воротах.

Но ливанская война разорвала эту преемственность. Злополучная демаркационная линия между востоком и западом города, место постоянных столкновений, проходит через Резиденцию Сосен. Она вынуждает дипломатов из осторожности покинуть жильё и в конце концов не возвращаться после нескольких недолгих попыток. Охрана была поручена ливанским Внутренним специальным силам в 1986 году. Она оставалась под их контролем и когда война закончилась. Лишь в мае 1991 года французская жандармерия вновь вступила во владение.
После конфликта страна обескровлена. Реалии власти оказываются трудными для правящего правительства: оно видит очевидные расколы между общинами, всеобщее недоверие и сильно оспариваемую легитимность политики у целой части населения, враждебно относящейся к принимаемым мерам. Трудности жизни в Бейруте постепенно подталкивают его к желанию показать согражданам новое лицо: «наступит новая эра!» И вполне естественно он думает о Резиденции Сосен как о её эмблеме.
Разве она не в самом центре Бейрута, между христианскими и мусульманскими кварталами? Разве по своему положению, рядом с ипподромом и вблизи главного общественного зелёного пространства, соснового леса (или того, что от него осталось), она не играет объединяющей, сплачивающей ливанцев роли? «Дворец Сосен», как его называют некоторые, к тому же архитектурное чудо «османского неоготического» стиля с каллиграфией и восточными арабесками на главных фасадах, символ культурного богатства страны.
Но ливанское государство, форсирующее присвоение места, наталкивается на твёрдое противодействие Франции. Переговоры идут полным ходом, отношения вновь напрягаются, что усиливает французское военное присутствие внутри Резиденции и приводит к тому, что её периметр оцепляется кордоном безопасности, который держит ливанская армия. У меня был мой сложный контекст: оставалось только воспользоваться благоприятным моментом, отшлифовать план и действовать быстро! Для этого я теперь мог рассчитывать на драгоценную и надёжную помощь внутри посольства.

Когда я думаю обо всех этих людях, чьи образы на миг предлагаются нашим взглядам, не затрагивая наших умов надолго. Обо всех, с кем мы сталкиваемся ради «здравствуйте», «до свидания», но кто никогда не войдёт в тот небольшой круг интереса, благодаря которому они порой проходят, пересекают наши мысли, не неся иной заботы.
Затем есть те, кто остаются и входят в сферу людей, оставляющих след; тех, кого мы ценим, или тех, кого ненавидим, и кого своими тайнами божественный алхимик присоединил к нашим судьбам. Есть ли в этом воля к добру или к злу? Какая важность в причинах, когда они влияют лишь в обстоятельствах, которые нам угодно оценивать. Тогда как значение имеют только богатые последствия, которые они разовьют в наших душах, вооружающихся для других опытов, более трудных для понимания. Ибо испытание облагораживает, значит, оно необходимо!.. И к тому же в каждой вещи заключено её противоположное!

Но кто направляет наши шаги в этих странных сферах? У инстинкта есть достоинства, которые мы забросили с тех пор, как наша гордыня сочла его слишком примитивным, чтобы им интересоваться. Теперь мы верим интеллекту, и мы размышляем, великий Боже, а затем объясняем, доказываем. И опыт здесь, чтобы проверять наши слова.
Подвиг всё же достаточно редок! Посредственность же обычна. Зато у неё есть то преимущество, что её можно объяснить, в отличие от этого дара. Ведь у него нет никакой основы, так мало оснований. Ничего известного, во всяком случае, но это равно ничему, потому что мы знаем всё. Разве мы не умны и тем самым не учёны?
Многие ли убеждены, что невежество есть зло? Ведь оно ведёт к необъяснимому, а оно к суевериям! Это, однако, спорно, и поиск знания влечёт за собой перемены, порой потрясения. Всегда ли они разумны и никогда не опасны? Знание есть невежество… Жизненно ли оно или необходимо? Не инстинкт ли направляет интерес, который мы питаем к некоторым вещам, не зная их? Некоторые сошлются просто на любопытство, которому послужил случай. Что они об этом знают? И как могут отбрасывать любую другую возможность?
Всё это, чтобы заговорить о Хади и о хорошем впечатлении, которое он произвёл на меня с первого взгляда: инстинкт или интеллектуализация? Во всяком случае, оно меня не обмануло, как покажет богатство наших будущих отношений.
Сколько же лет могло быть этому худенькому человечку? Его тёмное, суровое лицо с бороздами, прорытыми страданием, никак не могло ослабить ошеломляющее действие его больших оливково-зелёных глаз, всегда пристально смотревших на вас. Они были как два колодца, окружённые сухостью кожи: два неиссякаемых источника в своей решимости жить и изливаться, разливаться и двигаться вперёд. До того мига, когда появлялась улыбка, способная в одно мгновение потрясти его застывшее лицо: преобразить его, наполнив теплотой. Для меня это служило доказательством того, что за болью есть жизнь, способная в любой миг вырваться победительницей, чтобы однажды восторжествовать и вернуть свои права. Нужно только время: страдания забываются, когда память отдаёт им свою дань!
У Хади была богатая личность, и мне нравилось с ним беседовать. Его молчание, внимательное ко всему, могло превращаться в увлекательную говорливость на множество тем, стоило лишь его расспросить, и, как я узнал с течением месяцев, если он чувствовал доверие.
Обладая редким умом, он, как мне предстояло открыть, оставлял за собой право выбирать, кому дарить свою дружбу. И для этого прежде хотел наблюдать, учиться узнавать. Так он убеждался в подлинности будущих отношений. Ведь они ни в чём не должны были менять ту позицию, что он избрал себе среди персонала посольства. Для остальных он должен был оставаться человеком замкнутым, молчаливым, в общем, ничем не примечательным, каким он решил казаться, чтобы залечить раны и спокойно восстановить себя. Для меня же он со временем стал совсем другим человеком: сначала близким, затем другом!
Франция пользовалась хорошей репутацией среди ливанского населения, несмотря на эпизод с Ауном. Ведь её постоянные усилия в пользу мира, финансовая поддержка и гуманитарная помощь никогда не прекращались, даже в самый разгар бури. Война теперь принадлежала прошлому, но её уродливые шрамы обезображивали Бейрут, который должен был возродиться. Поэтому совершенно естественно надежды обращались к этой Франции: приоритетом отныне было восстановление отношений столь же сердечных, сколь и выгодных экономически.

За присутствие его превосходительства посла Франции буквально дрались. Он считал делом чести принять как можно больше приглашений. Его принимали за ужином каждый вечер. Его расписание становилось насыщенным, как и расписание службы безопасности, которой надлежало разведать и осмотреть места встреч до его выезда. Разведка проводилась рано утром или поздно вечером, чтобы соблюсти распорядок дня, в неузнаваемом, грязном, зловонном городе, где у улиц больше не было названий, разве что порой номера, и где не существовало плана города, отражающего его новую реальность.
Так нам с Хади случалось оказываться вместе на «отдыхе»: я любил эти редкие мгновения, когда мы вдвоём были в городе. Мы наконец могли обменяться чем-то иным, чем пустые банальности людей, которые работают вместе, но никогда не пытались узнать друг друга лучше.
Хади умел говорить о своей стране точно. Его простая и ясная манера рассказывать её историю: её силу и слабости, победы и поражения, была очень интересна, даже для иностранца вроде меня. Ведь в ней всегда была та человеческая теплота, из-за которой чувствуешь себя причастным. Не к фактам, знание которых отвечает главным образом любопытству. А к выраженным чувствам, общим для всех людей: по крайней мере, я от всего сердца на это надеюсь!
Помню наши первые совместные выезды: я с отвращением открывал для себя декорации этой войны, не имея зрительной опоры, какой могла быть эта столица до неё. Он же видел в их разложившихся, уничтоженных массах места, где бывал и которые любил. И воспоминания, что они пробуждали в его памяти, жалили его сердце тысячью шипов, дико вонзавшихся в плоть.

Всё же нам нужно было делать то, ради чего мы там находились. Руки, судорожно сжатые на руле, челюсть, напряжённая так, что впалые щёки становились ещё глубже, показывали мне, насколько болезненным для него было то, что открывалось нашим глазам. Его описания, сопровождаемые лишь несколькими комментариями, были краткими… Разве образы не были достаточно красноречивы?
Война разделила большой Бейрут на два враждебных сектора: христианский Восток и мусульманский Запад. Ещё совсем недавно их разделяла с севера на юг демаркационная линия, называемая «зелёной линией». Её можно было пересечь лишь в нескольких разрешённых пунктах, крайне опасных даже для дипломатов и журналистов, имевших право проезда: они всё равно порой становились мишенью снайперов, упражнявшихся на бронированных стёклах.
Настоящая зона запустения, эта линия начиналась от берега моря, поднималась от порта к сосновому лесу по улице Дамаска, мимо музея и ипподрома. Она продолжалась по старой дороге на Сайду, если это можно было назвать дорогой, до Шуэйфата. В ином направлении она захватывала большие отели на корниши над морем, чтобы выйти к проспекту Бишара эль-Хури через «Ринг» Фуада Шехаба, прозванный «кольцом смерти».
Весь этот Бейрут благополучных лет теперь в значительной части был разрушен. Снаряды разного происхождения и национальности наносили одинаковый ущерб, падали ли они на Запад, интенсивно обстреливаемый израильтянами в 1982 году во время операции «Мир Галилее», или на Восток, особенно пострадавший от массированных сирийских бомбардировок ближе к концу войны.
Картина была титанической… и дьявольской! Можно ли хоть на миг представить столько ожесточения, ненависти и насилия в человеке, если не побывал здесь хоть раз? Если не ехал шагом по этим изрытым, взбугренным, вспоротым и загромождённым улицам, в зловонном запахе упадка и смерти. Надеяться становится трудно, особенно верить… в будущее человека, в его способность избежать худшего, чтобы осуществить лучшее!
Я мог свободно говорить с Хади, не боясь прослыть безумным или слабоумным. Такие заботы, как мои, очень часто принимают за взгляды измученного, даже истерзанного ума те, кто не осознаёт наших экзистенциальных дилемм. Он же думал скорее о слегка жёстком анализе с моей стороны. Но основанном на фактах, слишком очевидных, чтобы быть оспариваемыми.
Как ни странно, пережитое худшее заставляло его думать о лучшем, которое придёт: изъяны постройки, очевидные, когда она сама обрушивается, ведут архитекторов к большему мастерству и серьёзности, когда они решают отстроить заново! Он на это надеялся и всегда говорил мне, что, будучи глубоко верующим, обязан ради семьи и себя самого верить в человека, ибо тот творение Божие и создан по Его образу!
Но он меня понимал. И наши долгие философские и метафизические споры, построенные на столкновении мнений и взаимных признаниях, создали ту близость, которой мы жили теперь каждый день в искренней дружбе.
Так я и дошёл однажды до того, чтобы рассказать ему о своей идее. Тоном, который я хотел сделать лёгким, но который ни на миг не мог обмануть его острого ума, усиленного хорошим знанием моих мыслей. Когда первое удивление прошло, он перешёл к доводам в пользу этой предначертанной судьбы, которую следует принимать с радостью, ибо она выстроена для каждого Богом! «Разве Господь не наш пастырь? Он ведёт нас по жизни, и всякое усилие повлиять на неё есть противление Его воле: тяжкий поступок и грех!»
Таково было видение, которое он себе избрал. Безусловно безличное, поскольку в точности скопированное с католических догматов его религиозной общины, но личное в том свете, в той философии жизни, что он из него извлекал: «Христианство, неизменное в своих догматах, подвижно в своём свете» (Шатобриан).

Эту глубинную привязанность к церкви как к сообществу верующих надо было понимать через трудную и болезненную историю христиан в Ливане, часто преследуемых на Ближнем и Среднем Востоке, где со времён Средневековья и крестовых походов преобладают мусульмане. Эти прошлые века, впрочем, показывают нам всегда нелёгкое сосуществование религий, усеянное несправедливостями и резнёй. Страх перед другим, когда он иной, живёт в каждом из нас и может толкнуть на любые крайности: «превратить агнца в волка!»
Перед лицом невзгод нет иного решения, кроме единения, симбиоза, полного отождествления с группой, которая сама застывает в своих принципах, готовая к борьбе: от этого зависит её выживание. Прочная община, получаемая таким образом, не может принять никакого инакомыслия, которое её ослабило бы. И наказание могло быть жестоким для поднявшегося голоса: исключение означало изгнание или смерть из-за отсутствия защиты, быть может, божественной, но прежде всего мирской и земной.
Хади находил своё счастье и равновесие в соблюдении правил своей христианской маронитской церкви, названной по имени святого покровителя Марона, жившего ближе к концу IV века, поселившегося на берегах Оронта, а затем укрывшегося в долинах Антиливана, чтобы избежать преследований Византийской империи. Искренней и исторической была его привязанность к финикийским корням: что может быть понятнее и похвальнее.
Европа в своих буржуазных удобствах не могла понять такие порывы и такую уверенность или присоединиться к ним. Однако они учили двум великим добродетелям: глубокой приверженности ценностям, доказавшим со временем свой здравый смысл, и отказу подчинять свои убеждения грубой силе. То, что веками строилось в постоянном поиске, нельзя смести одним махом. Всё по тому же разумному принципу: человечество развивает мирное, а значит, созидательное столкновение идей, но уж никак не террор, залог упадка и мракобесия! Прежде всего оставаться бдительным к религиозному фанатизму…
Моей идее потребовалось некоторое время, чтобы пробить себе дорогу в уме Хади. И в конце концов, исходя из впечатления, что он составил о моём душевном равновесии, он предложил помочь. С моего согласия он быстро нашёл среди родных и близких надёжных людей, которые мне помогут и сильно облегчат мою задачу.
Сам он ничего не хотел за свои услуги, во имя человеческого братства, требующего помогать ближнему, особенно когда уважаешь его. Но остальные члены собранной команды не стали бы рисковать зря. Я находил это вполне нормальным, даже успокаивающим. Это было так мало по сравнению с услугой, которую они все собирались мне оказать!
Хади занялся финансовыми переговорами. Я передал ему из рук в руки десять тысяч долларов, вторую валюту страны после ливанского фунта, но фактически первую. Уже несколько месяцев я заботился о том, чтобы незаметно снимать эту сумму в банке, чтобы никому никогда ничто не показалось подозрительным. Эти деньги должны были пойти на оплату его людей в несколько этапов, а также на аренду уединённого дома, где мне предстояло ненадолго поселиться. Он принадлежал двоюродному брату, как Хади однажды сказал мне, быть может, по оплошности? Нужно было также достать всё необходимое для поддержания операции: еду и медицинские материалы, найти которые было труднее.
На то, чтобы всё это организовать в тайне и с самыми большими предосторожностями, ушло немало времени. Было условлено, опять же во имя этих великих принципов, что я ничего не узнаю о своих похитителях: они останутся совершенно неизвестными в те недолгие мгновения, что мы будем в контакте. Я ни в коем случае не должен был пытаться увидеть их лица, скрытые масками.
С доктором и санитаром было иначе. Но я принял доводы осторожности, выдвинутые Хади, и должен был увидеть их лишь в «день Ч», узнав о них потом только их внешность и имена, разумеется вымышленные.
Я знал лишь, что доктор Хури, носитель крайне распространённой в Ливане фамилии, означающей «священник», был настоящим врачом. Он учился во Франции, специальность хирургия, без дальнейших уточнений. Война приучила его к разным видам травматологии, с которыми он справлялся безупречно. Поэтому с этой стороны мне нечего было беспокоиться, и других сведений о нём иметь не требовалось.
Что до Тони, моей, так сказать, «няни», то друг заверил меня в его преданности и способностях как в кулинарии, так и в первой помощи. У него был природный дар справляться с любой ситуацией: мастер на все руки и к тому же находчивый. Но с одним дополнительным качеством, обычно незнакомым такого рода людям: он был верным!
Итак, «всё к лучшему в этом лучшем из миров». Я мог использовать иронию, чтобы сделать менее драматичной бездну, в которую решил броситься, но с максимумом предосторожностей!
Последней по времени из них, перед великим прыжком, стал период ожидания, назначенный Хади. Он позволил убедиться, что ничего о нашем деле не просочилось. В это время мы все также обязались хранить полное молчание о нём. Этот промежуток времени послужил нам, чтобы полностью вернуться в наши трудовые будни. Чтобы никакая перемена в нашем поведении, сколь бы незаметной она ни была, не могла впоследствии заинтриговать кого-то из окружающих и сделать менее правдоподобной версию похищения: она должна была стать единственной, которую примет ведущееся теперь расследование.
Нормальный ход вещей, по словам доктора, выражался в этой ноющей боли, теперь распространившейся на всё бедро. Она добралась до поясницы, с большей равномерностью и меньшей силой, как бывает, когда тело ломит от вчерашнего напряжённого усилия: конечности тяжёлые, усталые, голова забита лёгким, но постоянным гулом, который лишает способности сосредоточить мысль на чём-либо определённом и позволяет ей блуждать по прихоти настроения и ослабленных способностей.

Против страдания таблетки обнаруживали свои пределы: едва способные уменьшить его степень, они были бессильны остановить острые приступы, единственной заслугой которых было на миг вырвать меня из оцепенения…
Но ради чего? Я больше не мог двигаться, потому что нога слишком распухла, слишком чувствительна, а покалывание скопившейся на её конце крови искажало ощущения в моей отёкшей ступне. Ещё два-три дня, сказал доктор. Надо было держаться, чтобы моё ослабленное сердце не поколебало решения! Оно было поистине личным, и лишь я один оценил его необходимость и последствия. Я с гордостью думал, что мне пришлось быть очень убедительным и настойчивым, чтобы заставить Хади его принять. Остальные, не зная меня, оставляли мне свободу выбора.
Мне не нравился термин «самокалечение», употреблённый моим другом. Ведь он несёт в себе уничижительный оттенок, мне не подходящий: я не неуравновешен, и я владею своими поступками. Я предпочитал думать, что поступаю как те животные, попавшие в капкан охотника, которые предпочитают пожертвовать зажатой лапой, но не свободой.
Я действовал мужественно, чтобы не умереть тоже! Весь оптимизм, вся вера в своё глубинное существо продиктовали мне это крайнее поведение. Я наконец смогу искать истину не в этих обществах, распространяющих иллюзии, и освободиться от власти материальности. Потерянная нога была малой платой, если она должна была привести меня к свободе!
Так я и оставил несколько капель своей крови на асфальте, надавив на шприц во время моего мнимого похищения, а доктор ввёл мне под общим наркозом загрязнённую пулю от «М-16» в нижнюю часть правого бедра четыре дня назад. Она заражала мои ткани, пока причинённый ею вред не станет необратимым и не сделает обязательной ампутацию ноги, чтобы сохранить мне жизнь. Таково было средство, которое я выбрал, исходя из возможностей, предложенных здесь, чтобы достичь по ступеням своих экзистенциальных целей! Мне не терпелось оказаться во Франции, наконец наедине с самим собой!

(Продолжение следует)