Глава 7. Друзья

Эпиграф:

И пока мы не уплыли далеко ещё,
вот что всем запомнить нужно:
самое великое сокровище
это – дружба!

Песня из мюзикла «Остров сокровищ»



Через пару лет после папы, в днепропетровский Проектный институт, в отдел M1, пришёл работать Арсений N.

Его отец, как и у моего папы, был подполковник, но родом из-под Архангельска. Отслужив и выйдя на пенсию, он выбрал для поселения южный, тёплый Днепропетровск.

Я никогда не была на русском севере и не видела каковы из себя люди, исконно проживающие на берегах Северной Двины и Белого моря, но из общих соображений думается, что его внешность характерна для коренных жителей Поморья. У Арсения были светло-русые волосы и серые глаза. Он был высоким, стройным и крепким.

Арсению нравились Beatles. Хотя его причёска и манера одеваться не выходили за рамки того, что было принято в советском обществе, но всё-таки, всё-таки… Чуть расклешённые брюки, рубашки и шведки с отложными воротниками, волосы, подстриженные не над ушами, а пышной шапочкой прикрывавшие их, отсылали к его любимой группе.

От макушки и до пяток всё в нем было чисто, аккуратно, интеллигентно. Девчонки ахнули при виде такого ладного парня. А он, осмотревшись, положил глаз на Светочку: красивую голубоглазую блондинку. Вместе они смотрелись бы, как два эльфа из сказки Андерсона. Но, как поётся в песне: «мы выбираем, нас выбирают, как это часто не совпадает». Светочка была по уши влюблена в Гену. Она к нему буквально липла.

Зато в Арсения сразу и навсегда влюбилась сотрудница осветительного отдела Антонина из города Тростянец. В дружеском кругу она представлялась Тосей. Внешне Тося была совсем непохожа на Светочку: рослая, смуглая, с крупными чертами лица, немного похожая на испанку или цыганку. Её лицо нельзя было назвать личиком: нос не был изящным курносым носиком, на щеках не было ямочек, губы не складывались в бантик; однако оно не походило и на строгие, будто застывшие, иконописные лики, её лицо было подвижно, по-своему привлекательно и отражало неординарность личности. Феномен Тоси состоял в том, что она выражала себя главным образом через беседу, которая была её стихией и признанным всеми талантом. Она хорошо понимала юмор, и сама была остроумна. При этом никогда не язвила, уколоть могла только в ответ на обиду. Всегда проявляла доброжелательность и тактичность. Умела расположить к себе любого собеседника. Тому, кто с ней общался, казалось, что именно его она мечтала услышать всю жизнь. Появись она в клубе молчальников, он перестал бы существовать в ту же минуту. Её манера говорить и интонации менялись в соответствии с возрастом, полом и темпераментом собеседника, но почти не зависели от его статуса: в её обращении не было ни робости, ни снисхождения, ни сюсюканья. Общение с ней не утомляло, никто бы не назвал её разговор пустым, а её саму болтливой. Речь её была простой и умной одновременно. Когда было нужно, она выражала поддержку, сочувствие. Советы давала, только если её об этом просили и никогда не допускала поучительного, менторского тона. Она легко начинала беседу, умело поддерживала и направляла её, нащупывая интересную для визави тему, и так же мастерски заканчивала, не обрывая собеседника, а красиво закругляя разговор. Если бы она сделала из своего дара профессию, то могла бы стать гениальным интервьюером или психологом.

Тося понимала, что тихо вздыхать об Арсении в призрачной надежде, что он внезапно предпочтёт её Светочке, или в случае неудачи со Светочкой выделит её среди остальных – непродуктивно. Молодые люди любят глазами. И хотя Тося одевалась со вкусом, всегда была красиво причёсана и накрашена, но в этом плане у неё было достаточно соперниц. Что было делать? Обнаруживать своё расположение – плохая стратегия. Мужчинам не нравится, когда за ними бегают, они предпочитают охотится сами. Если же они и вступают в отношения, которые завязала женщина, то не дорожат ими. Тося решила действовать по-умному и сделалась лучшей подругой Светочки. Так она получила возможность как бы невзначай приблизиться к своему Сене. Шло время, Сеня видел, что ему никак не удаётся перевлюбить в себя Светочку. У него было много достоинств: и привлекательная внешность, и ум, и порядочность, и надёжность, и чувство собственного достоинства, но разговорить женщину, докопаться до её души, совершить для неё что-то эффектное или безумное, чтобы затмить соперника, он не умел. А Светочка любила эпатаж и эффекты и по-прежнему сохла по Гене. Зато рядом с Сеней на правах Светочкиной подруги то и дело оказывалась Тося: всегда весёлая, всегда дружелюбная, всегда готовая выслушать. И потихоньку, помаленьку не Света развернулась к Сене, а он развернулся в сторону Тоси. Окончательно всё решилось, когда однажды Гена привёл в их общую компанию своего друга, Куваева, и тот сразу оценил Тосю. Разузнав, что и как, он имел с Сеней серьёзный мужской разговор, после которого Сеня, наконец, понял: надо брать. И женился.

Параллельно описанным событиям Сеня пришёл к ориентировщикам и подружился с папой. Настолько, что стал свидетелем на его свадьбе.

Женившись на Антонине, Сеня не стал ждать у моря погоды и сразу увёз семью в Павлоград. Там он устроился на одну из местных шахт. В то время это были прибыльные предприятия, которые имели возможность строить и обеспечивать жильём своих сотрудников. Арсений, как иногородний, семейный и имеющий высшее образование, сразу получил двухкомнатную квартиру в центральной части города, в пятиэтажном панельном доме улучшенной или, как у нас говорили, чешской планировки, а также оклад, существенно выше, чем в Проектном институте. Зарплаты у шахтёров были хорошие.

Позже по спортивной линии в Павлоград уехал и папа. В течение того года, пока он мотался между работой и семьёй, ожидая квартиру в строящемся доме, он часто гостил у друзей, Сени с Тосей.

Таким образом, когда наша семья в полном составе перебралась в Павлоград, нам ещё очень многого не хватало в бытовом плане, но у нас уже было главное – знакомая семья, близкая родителям по духу, с которой мы стали неразлучны. Замечательная дружба папы и дяди Сени сделала добрыми приятельницами и маму с тётей Тосей. Обеих женщин устраивало, что их мужчины не любители выпить, не дымят папиросами, не сквернословят, что они хорошие заботливые отцы, что в лице друг друга они нашли партнёров по шахматам и компаньонов в семейных турпоходах. От этой дружбы было хорошо всем.

На семейных собраниях по случаю праздников и Дней рождений массовиком-затейником был мой отец, а комментатором – тётя Тося. За столом она сыпала шутками-прибаутками, расспрашивала, слушала, рассказывала сама. При этом соблюдала баланс и никогда не превращала общее собрание в свой творческий вечер.

Дядя Сеня, как и все остальные, слушал тёти Тосины байки и как-то больше по-казацки, чем по-архангельски, лукаво щурился и молча ухмылялся в усы. Его забавляло, что обычная жизнь его семьи так ярко расцвечивается, когда о её эпизодах берётся рассказывать тётя Тося. Как всякая мать, она любила поговорить о детях, об их шалостях и достижениях. При этом оба её сына, как и дядя Сеня, молча улыбались. Слова тёти Тоси всегда представляли их в выгодном свете и ещё добавлять от себя было бы нескромным.

По характеру, темпераменту и внешности тётя Тося была ближе к папе, а мама, которая пошла в отца – к дяде Сене. Папа и тётя Тося были по-южному смуглее, живее, юморнее, а мама и дядя Сеня – по-северному блондинистее, сдержаннее, рассудительнее и обстоятельнее. Папа и тётя Тося пассионарно генерили идеи, мама и дядя Сеня трезво их оценивали и помогали воплотить в жизнь наилучшим образом. Как известно, Бог парует противоположности. Тётю Тосю устраивало, что дядя Сеня единолично принимает решения по важным семейным вопросам, и попутно мирилась с тем, что он мог диктовать ей даже в тех случаях, которые, вроде бы, касались только её. Однажды она осветлила волосы. Оказалось, не стоило этого делать – дядя Сеня не принял перемену и настоял на возврате к первоначальному цвету. В дальнейшем они сошлись на мелировании. Мама осветляться не собиралась, но в случае, подобном этому, наоборот, не могла себе представить, что свободу её поступков могут ограничивать. А папа в подобном случае лишь пожал бы плечами и сказал: «Ну, если тебе так больше нравится…».

И наша семья, и семья N. жили на одной и той же улице Карла Маркса – главной улице города. Она была осью центрального района и в самом что ни на есть центре проходила между городской площадью и Аллей Славы, на которой стеной росли тёмно-зелёные ели и горел Вечный огонь. Официально площадь называлась Октябрьская, но все называли её Центральная или просто Площадь. Мы жили по разные стороны от площади, примерно на одинаковом расстоянии от неё. С нашей стороны, если пройти до конца улицы и немного направо располагался автовокзал, а с их стороны в конце улицы и немного направо – железнодорожный. В Днепропетровске главный проспект носил то же имя. Но вряд ли мы могли бы поселиться в его пределах, если даже на окраине Днепропетровска обзавестись собственным жильём не получилось. Зато мы жили на улице Карла Макса в Павлограде, в пешей доступности друг от друга, и нас это устраивало.

Площадь смахивала на большую квадратную сцену. На заднем плане замковой декорацией высилось одно из самых красивых зданий Павлограда – бывшая городская управа, построенная в 1912 году в стиле модерн. В моё время в ней размещался почтамп, а сбоку был пристроен каскадный фонтан, одетый в тёмно-серый, уже не помню, то ли гранит, то ли мрамор. Когда фонтан работал, в центре верхнего яруса, подобно гейзерам, били высоко вверх и опадали мощные струи, между которыми пряталась радуга. Вода переливалась и стекала в расходящиеся широким ступенчатым шлейфом каменные резервуары. К сожалению, фонтан включали редко, по праздникам. Но зато уж если включали, площадь становилась по-настоящему нарядной.

На газонах рядом с фонтаном росли огромные каштаны и голубые ели. А перед ним на постаменте из бардового то ли гранита, то ли мрамора в окружении клумбы с ярко-красной геранью стоял в полный рост памятник Ленину. Мне нравился этот памятник с эстетической и декоративной точек зрения. Наш павлоградский Владимир Ильич никуда не указывал рукой, его простая, но в то же время полная достоинства поза напоминала мне тот образ вождя пролетариев, который выведен у Твардовского в стихотворении «Ленин и печник». Размер площади и расположение памятника не по центру, а ближе к её тыльному краю позволяли установить скульптуру на достаточно высокий постамент, что придавало сооружению монументальность, то есть величие и торжественность. Тут проходили патриотические мероприятия, фотографировались после росписи в ЗАГСе молодожёны.

Сбоку к площади примыкал небольшой по размеру, но очень зелёный и тенистый сквер. В тёплую погоду по воскресеньям из его недр раздавались звуки военного оркестра (дань традиции, о которой будет сказано в следующей главе), и пожилые пары танцевали вальсы и танго. Когда городские мероприятия требовали сооружения сцены на площади, то её монтировали так, что сквер становился зелёным закулисьем для выступающих и тех, кто обеспечивал выступление технически. Прежде на месте сквера располагался большой Вознесенский собор – главный храм города, не переживший послереволюционную политику [1]. А церковь Голубицкого и Успенская церковь, стоявшие в стороне, сохранились. Уничтожать все подряд капитальные каменные строения было экономически нецелесообразно. Разрушали прежде всего знаковые, идеологически «мешающие», находящиеся слишком уж на виду. Остальные признавали памятниками истории и архитектуры или приспосабливали под хозяйственные нужды. На старых фотографиях Вознесенский собор выглядит красиво, но я не подозревала о его существовании и потому не сожалела о нём. А если бы и сожалела, то только, как об архитектурной достопримечательности, ведь религиозное чувство ни в нас, ни в наших родителях, ни даже в наших дедушках и бабушках, рождённых после революции, не взращивали. Мне казалось, что сквер был всегда, поскольку это так естественно, что в южном жарком городе рядом с открытой площадью, для всех людей доступен прохладный сквер с аллеями, лавочками и мороженым.

Все праздники и семейные торжества мы проводили вместе с N., встречаясь то у нас, то у них дома. В каждой семье были свои фирменные блюда. Ни о какой доставке готовой еды из магазина никто и слыхом не слыхивал. Приходя в гости, мы знали, что помимо чего-то традиционного нас накормят грибным супом из архангельских грибов и угостят диковинными нездешними вареньями: ярко-оранжевым из морошки и тёмно-фиолетовым из черники (летний отпуск дядя Сеня с семьей проводил у своих родственников под Архангельском и привозил оттуда дары северной природы). На десерт тётя Тося делала какой-нибудь вариант торта-сметанника, например «День и ночь», или хрустящий масляный «Наполеон» (чтобы коржи хрустели она перемазывала их кремом не заранее, а прямо перед приходом гостей). А когда собирались у нас, мама пекла «Медовик» или шоколадный «Негр» или «Птичье молоко». Вынос торта из кухни в гостиную всегда сопровождался дружными одобрительно-восхищёнными возгласами в честь хозяйки и в честь самого торта, которые не смолкали вплоть до водружения его на середину стола. Кстати, торт никогда не был утыкан свечами, это было не принято. Соответственно, сомнительный с точки зрения гигиены процесс их задувания не практиковался.

С годами детская компания увеличивалась. Сначала нас было трое: я, Сергей N. и его кузен Юра из Днепропетровска, который часто гостил в семье своего дяди, так как рос без отца. Через два года родился мой брат Алексей, ещё через четыре – Саша N. и ещё через пару лет – мой брат Вова. Итого нас стало шестеро. Я была и оставалась единственной девочкой, и это было приятно. Я нисколько не возражала против уроков галантности, которые пользуясь моим присутствием, то и дело преподавал своим сыновьям дядя Сеня. Слова «девочка» и «Оличка» то и дело склонялись во всех падежах: «ах, какая девочка к нам пришла!», «сначала девочке» (я первая получала кусок торта), «ну-ка, орлы, помогите кто-нибудь девочке надеть пальто», «куда? сначала пропускаем в дверь девочку», «смотрите, не обижайте мне девочку», «поухаживайте за девочкой», «позаботьтесь о девочке» и т.д. Пока мальчишки были маленькие, они проговаривали эти слова вслух, сопровождая свои действия. Например, когда нам давали ситро, и Сергей, гордясь своим умением, открывал его открывашкой, он говорил: «сначала девочке» или даже «сначала даме», и выбирал из всех протянутых к нему стаканов мой. Если кто-то из нас должен был выполнить что-что «почётное», это поручали мне.

Повзрослев, мальчишки играли в галантность молча, на автомате. Их интонации при обращении ко мне, манеры и жесты менялись непроизвольно. Игра в рыцарство, в мушкетёрство стала частью жизни. Даже взрослея, становясь насмешливее и ершистее, никто из нас ни разу не высмеял эти куртуазные ритуалы, не опошлил их. Напротив, в глубине души мы понимали, что обязаны неукоснительно их соблюдать, чтобы не нарушить что-то очень важное. Как будто само течение нашей уютной жизни, зависело от этих негласных правил. Так продолжалось, пока мы не выросли, и наши пути не разошлись, пока мы не разъехались по разным городам…

*

Виниловый проигрыватель.  Сначала он появился у N. Маленький Серёжа залезал в тумбочку с пластинками, доставал свою любимую Аллу Пугачеву и просил взрослых поставить её. Читать он ещё не умел и распознавал исполнителей по фотографиям на обложках. Говорят, что маленькие дети безошибочно выбирают в толпе самое красивое лицо и смотрят именно на него. То же самое с песнями и с голосом. Алла Пугачева была нашим кумиром, в ней было прекрасно вcё: и внешность, и репертуар, и что самое важное: богатые, психологически верные интонации. Серёжа всегда выбирал Примадонну. Из того альбома, что был у N., мне больше всего нравилась песня «Балалайка». Там под забавно-оригинальную мелодию пелось про девочку и паренька из школьного оркестра. И хотя мы с Сергеем ни в каком оркестре не состояли, мне всегда почему-то казалось, что это про нас. Например, там пелось: «я не ревную тебя». «Ревную» – загадочное слово. Я не знала, что оно означает, а раз так, то не ревновала и, следовательно, песня была про меня. А тот паренёк был, конечно, Серёжа, ведь он, как пелось в песне, «меня домой провожал». Сергей действительно провожал меня домой, но об этом через пару абзацев.

Немного погодя моя семья тоже приобрела музыкальную технику. Наша модель называлась «Вега 110 Стерео». Родители сделали себе подарок на очередную годовщину свадьбы, 15 декабря. У нас была своя Алла Пугачева, но с песнями на английском языке из стокгольмского альбома. Первая композиция «Every night and every day», давшая название всему альбому, до сих пор здорово пронимает меня. Всё, кроме первой строчки (Every night and every day) из-за незнания языка сливалось для меня в сплошную абракадабру. Но завороженная ритмом и голосом, я пыталась подпевать. Мой бэк-вокал звучал ещё более абсурдно, чем «Лошадка моя Кантария».

У N. с танцами было не развернуться, но, когда они приходили к нам, мы иногда танцевали в нашей «зале» – большой квадратной комнате. Младшее поколение танцевать бальные танцы не умело. В этом плане от моих кавалеров толку не было. Однажды меня пригласил на вальс дядя Сеня. Я оробела – ведь не умею же. Но странное дело, как только мы стали в пару, у меня почти сразу появилось чувство: а что тут уметь? Вскоре я уже кружила по комнате, получая удовольствие от музыки и от того, что я могу так лихо нестись в танце по кругу, не наступая партнеру на ноги и откуда-то зная как и куда переставлять свои конечности. Оказывается, когда мужчина умеет вести в танце, его партнерше остаётся только подчиняться, а это легко.

Установилась ещё и такая традиция: в конце вечера принимающая сторона провожала гостей до середины пути, то есть до центральной городской площади. В мае тёмным бархатным вечером мы останавливались всей честнОй компанией перед площадью у почти затихшего перекрёстка и в свете уличных фонарей высматривали на ветках уже распустившихся каштанов майских жуков. Если мы их видели, то очень радовались. Это была примета счастья, как аист на крыше, наш негласный символ мира.

Иногда я задумывалась о войне. Например, когда воспитательницы в детском садике говорили, что Красная Армия всех сильней. Но эти мысли меня не слишком тревожили, о войне я думала, как о чём-то доисторическом. Во мне жила уверенность, что наши деды отвоевали за нас, и теперь к нам уже точно никто не сунется – себе дороже. Но не все дети были так наивны, как я. Однажды, я поспорила на эту тему с Сергеем. Я утверждала, что Красная Армия не может проиграть, а он возражал: может. В отличие от меня мой собеседник всерьёз интересовался военным делом. Дома у него уже накопилось несколько тетрадок, изрисованных от корки до корки. Он их мне показывал, когда я с родителями приходила к ним в гости. В первую секунду казалось, что это каракули умалишенного, хаотичного истыкавшего и исчеркавшего синей шариковой ручкой листы бумаги. Но затем становилось ясно: это батальные сцены. В стиле «палка, палка, огуречик, вот и вышел человечек» были нарисованы десятки малюсеньких человеко-жучков. Это были пехотинцы. Они куда-то бежали. А навстречу им бежало другое стадо человеко-жучков. Как он их различал? Пунктирные прямые линии между ними означали следы пуль, а сплошные параболические над ними – траектории артиллерийских снарядов. Кустик палочек с кучеряшками поверху означал взрыв и дым. Огуречики на четырёх лапках символизировали конницу. Сосиска с тефтелькой наверху и воткнутой в неё палочкой – танки... Мой приятель спокойно и сдержанно настаивал: «Может. Красная Армия может проиграть». «Ты что этого хочешь?» – заводилась я. «Нет, не хочу», – следовал спокойный ответ. С одной стороны, он покачнул мою веру, если не в обязательную, то, по крайней мере, в непременно быструю и лёгкую победу. С другой стороны, я его зауважала, мне было приятно сознавать: если, не дай Бог, что случится, есть люди, которые отнесутся к ситуации серьёзно, без шапкозакидательства. Ведь в таких делах лучше пере- , чем недо-.


Примечания

1. Каменный Свято-Вознесенский собор был возведён в 1845 году* на месте первой в городе постоянной деревянной церкви (Свято-Покровского храма, построенного заботами Матвея Хижняковского и открытого к богослужению в 1782 году). Собор был уничтожен в 1936 году.

* Справочная книга Екатеринославской епархии за тысяча девятьсот тринадцатый год. - Екатеринослав : тип. Барановского, 1914. - VIII, 488 с.; 23. /Открытый доступ на сайте РГБ, стр. 309.


 
Из книги «Как хорошо мы плохо жили».