Гарик Сукачев - Напои меня водой текст и смысл

Гарик Сукачев (Garik Sukachev) - Напои меня водой (Give me water)

Напои меня водой твоей любви
Чистой, как слеза младенца
Прилети ко мне стрелой, восхитительной стрелой
В сердце, в сердце

Я читаю твой шифр скрытый в словах
На бледном бумажном листе
Я закрываю глаза и чувствую ветер
Забытый тобой на песке

Ты видишь, как пляшут огни индейских костров
На лицах вождей умерших племен
Там где сомкнулся круг, где волос пронзило перо
Я танцую танец огня

Погляди на меня и белым крылом
Птицы Сирин коснись ручья
И рассвет поцелует зарю
А заря разбудит свирель и позовет меня

Я слышу твой звук
Чувствую запах твой
Я сплетаю сеть из пугливых нот
Чтоб ловить твой смех

- - -

Эту песню я услышал впервые очень давно. Кажется, это был вечер, я ехал в машине, и она заиграла по радио. Я тогда не понял, что это Гарик Сукачёв. Просто заиграло что-то странное — не рок, не блюз, не шансон. Что-то между. Как будто кто-то поёт заклинание. И слова, которые падали, как камни в воду. Я прислушался. И через минуту понял: это не просто песня про любовь. Это песня про жажду. Которая — сильнее всего.

Начинается всё с просьбы. «Напои меня водой твоей любви». Не «дай». Не «принеси». А именно напои. Как будто — он не может сам. Как будто — без неё — не выживет. «Чистой, как слеза младенца». Слеза. Младенца. Чистая. Безгрешная. Как что-то, что — было. Или — могло быть. «Прилети ко мне стрелой, восхитительной стрелой. В сердце, в сердце». Стрела. В сердце. Восхитительная. То есть — красивая. И — смертельная. Потому что — в сердце. И ты — ждёшь. Чтобы прилетела. Чтобы попала. Чтобы — убила. Или — спасла.

«Я читаю твой шифр, скрытый в словах. На бледном бумажном листе». Шифр. В словах. На листе. Бумажном. Бледном. Он читает её. Не по глазам. Не по губам. А — по словам. Которые — шифр. Которые — тайна. «Я закрываю глаза и чувствую ветер. Забытый тобой на песке». Ветер. Забытый. На песке. Она ушла. А ветер — остался. И он — чувствует. Его. На себе. На коже. На душе.

«Ты видишь, как пляшут огни индейских костров». Индейских. Костров. Огни. Пляшут. Не «горят». Не «светят». А именно пляшут. Как живые. «На лицах вождей умерших племён». Вожди. Умерших. Племён. Лица. Они — там. В огне. В дыме. В памяти. «Там, где сомкнулся круг, где волос пронзило перо. Я танцую танец огня». Круг. Сомкнулся. Волос. Перо. Танец. Огня. Он — там. Не здесь. Не в городе. Не в квартире. А — там. Где-то. В другом мире. В другом времени. В другом себе. И он — танцует. Танец. Огня. Как шаман. Как воин. Как тот, кто — знает. Что-то. Что — нельзя сказать словами.

«Погляди на меня и белым крылом. Птицы Сирин коснись ручья». Птица Сирин. Из русского фольклора. Сладкоголосая. Опасная. Белое крыло. Ручей. Коснись. «И рассвет поцелует зарю. А заря разбудит свирель и позовёт меня». Рассвет. Поцелует. Зарю. Заря. Разбудит. Свирель. Позовёт. Всё связано. Всё живо. Всё — одно. И он — часть этого. Или — хочет быть. Или — был. Когда-то. Давно.

«Я слышу твой звук. Чувствую запах твой. Я сплетаю сеть из пугливых нот. Чтоб ловить твой смех». Звук. Запах. Смех. Он ловит. Сеть. Из нот. Пугливых. Как из нитей. Как из чего-то, что — хрупкое. Что — может порваться. Но он — плетёт. Потому что — хочет. Поймать. Её смех. Её. Хотя бы — смех. Хотя бы — что-то.

Для меня эта песня — не про любовь. Она про жажду. Про то, что можно хотеть так сильно, что это становится больше тебя. Больше жизни. Больше смерти. И ты готов на всё. На танец огня. На стрелу в сердце. На сеть из нот. Лишь бы — напоили. Водой. Её любви. Чистой. Как слеза младенца. И это — не метафора. Это — правда. Сукачёв спел об этом так, что ты чувствуешь этот ветер. Эти костры. Эту птицу Сирин. И этот танец. И ты слушаешь. И понимаешь: это не просто песня. Это — обряд. Который — совершается. Прямо сейчас. Между тобой и ей. Между тобой и мной. Между тобой и всем. И ты — в нём. И ты — танцуешь. Даже если не умеешь. Даже если не хочешь. Но — танцуешь. Потому что — жажда. Потому что — любовь. Потому что — ты.