Не его дочь. Глава 2

Падение

Я услышала его раньше, чем увидела. Город гудел: голоса, смех, топот ног. Люди выбегали из домов, кричали его имя… И в этом шуме было что-то религиозное, истовое — будто возвращался не человек, а божество. Я стояла у окна и смотрела, как толпа несёт его по улице. Как женщины бросают цветы. Как мальчишки бегут рядом и тянут руки, чтобы хоть дотронуться.
А он шёл. Высокий, в дорожном плаще, с мечом на поясе. И улыбался. Улыбка была широкая, отрепетированная. Я знала эту улыбку. Видела её каждый раз, когда он уходил. Ту же самую. Только тогда она была последним, что я видела перед тем, как закрывалась дверь.
— Он придёт домой, — говорила мама.
Она говорила это не мне. Себе. Заклинание снова сработало, и я видела, как в её глазах вспыхнул свет. Жалкий, отчаянный. Как огонёк свечи на сквозняке. Она начала поправлять волосы, одёрнула платье — старое, выцветшее, заштопанное в нескольких местах. Я хотела сказать ей: «Не надо». Но не сказала. Потому что некоторые слова ранят сильнее, чем молчание. И я не могла отнять у неё эту последнюю надежду. Пусть. Пусть придёт. Пусть увидит, во что превратился наш дом. Пусть увидит маму, которая ждала шесть лет. Пусть увидит дочь, которую он не вспомнил ни разу.
Он пришёл.
Дверь скрипнула — петли давно заржавели — и он вошёл. Не к нам. В дом, который когда-то был его. Он не посмотрел на маму, стоявшую у печи. Не посмотрел на меня. Прошёл к сундуку в углу, открыл его и начал доставать вещи. Старый плащ. Два кинжала. Потрёпанную книгу в кожаной обложке. Несколько монет. Я видела, как они блеснули, и подумала: вот всё, что он оставил нам. Даже не нам — себе. Всё, что он считал нужным забрать, когда уходил. И не потрудился забрать раньше, потому что мы для него не существовали.
Мама сделала шаг к нему.
— Рэймонд, — сказала она. Голос дрожал, но не от страха. От чего-то другого. От попытки вместить в одно слово шесть лет ожидания, шесть лет беды, шесть лет заклинаний, которые наконец должны были сработать.
— Почему ты оставил нас?
Он обернулся. И я увидела его лицо — не то, что видели горожане на улице. Это было лицо человека, которому задали неудобный вопрос в неудачное время. Не вина. Не раскаяние. Раздражение. Будто мама была мухой, которая залетела в комнату и мешала собирать вещи.
— Не сейчас, — сказал он.
— Когда? — спросила мама. — Когда «сейчас»? Через шесть лет? Через десять? Когда она вырастет и поймёт, что отец — это слово с чужого языка?
Он ударил её.
Не кулаком — тыльной стороной ладони. Небрежно. Словно отмахивался. Но мама была маленькой и лёгкой, и удар отбросил её к столу. Она ударилась виском о край. Я слышала этот звук. Мокрый, глухой. И он до сих пор стоит в ушах. Ни музыка, ни крики, ни годы — ничто не может заглушить его.
Я бросилась к нему. Мне было двенадцать. Я весила меньше, чем его дорожный мешок. И я знала, что не смогу остановить его. Но тело двигалось раньше, чем мысли. Вцепилась в его руку, царапала, кусала, кричала… Что именно я кричала, не помню. Наверное, «не трогай её». Наверное, «оставь». Наверное, просто крик. Потому что слов для этого не существует.
Он отшвырнул меня. Я ударилась о стену, и мир стал белым, потом серым, потом снова белым. Когда я смогла встать, его уже не было. Дверь была открыта, и сквозняк шевелил волосы мамы, лежавшей на полу.
Она не двигалась.
Я подползла к ней. Подняла голову, положила себе на колени. Из виска текла кровь — тёмная, густая. Пачкала мне руки. Я не знала, что делать. Прижимала тряпку к ране и говорила: «Мама, мамачка, вставай. Он ушёл. Всё хорошо. Вставай».
Она открыла глаза. Посмотрела на меня. И улыбнулась. Той самой улыбкой, которой улыбалась каждый раз, когда говорила, что он вернётся. Только теперь в этой улыбке не было надежды. В ней была просьба. Прощение? Или извинение? Не знаю. Глаза закрылись, а улыбка осталась. И это было самое страшное, что я видела в жизни. Улыбка на лице, которое больше не дышит.
Я сидела на полу, прижимая к себе тело мамы. Мир стал очень тихим. Не беззвучным — тихим. Я слышала, как за стеной смеются соседи. Как где-то далеко поют песню о Рэймонде Великолепном. Как ветер гонит пыль по улице. Мир не остановился. Мир даже не замедлился. Мир просто продолжался, и в нём больше не было моей мамы.
Я не плакала. Заметила это и испугалась. Не того, что не плачу, а того, что внутри меня что-то сломалось. Какая-то опора, на которой держалось всё: детство, вера в маму, вера в заклинания, вера в то, что если ждать достаточно долго, всё будет хорошо. Опора рухнула, и на её месте осталась пустота. Не боль, не ярость — именно пустота. Холодная, как пол подо мной. Как кровь на моих руках. Как улыбка, которая не исчезала с лица мамы.
В какой-то момент я поняла: если не встану, то умру здесь. Не от ран — от того, что затопляло меня изнутри, заполняя каждую клетку.
Я встала. Я вымыла руки. Я накрыла маму чистым полотном — единственным, что было в доме целым.
И я пообещала — не ему, не ей, не богам, а себе — что стану такой, чтобы это никогда не повторилось. Чтобы никто не посмел поднять руку на того, кто слабее. Чтобы никто не стоял надо мной и не улыбался, зная, что я не могу ответить.
Похоронила я её сама. На опушке, где она любила собирать первоцветы. Земля была мёрзлой — стоял конец осени. Копала до тех пор, пока не стёрла ладони до крови. Соседка — единственная, кто пришёл помочь, — молча протянула мне повязку. Я не приняла. Боль была нужна. Боль подтверждала, что я ещё жива.