Тайга в сентябре

Сентябрь в нашей тайге — это запах мокрой хвои, прелой листвы и озона. Воздух такой густой, что его, кажется, можно резать ножом. Я накинул на плечи старый брезентовый плащ, проверил, плотно ли сидит на поясе нож, и свистнул Барса.

Барс — это не собака. Это старый, седой в загривке волкособ, помесь овчарки и, судя по всему, матерого волка. Мы с ним вместе уже лет восемь. Он не лает, только изредка глухо ворчит, когда чует чужого.

Вышли мы на рассвете. Задача стояла простая, но муторная: проверить дальние солонцы. Егерь я, если по-простому, местный. Вся моя вотчина — от старой лесовозной просеки до Медвежьего ручья. Официально — охрана угодий, учет зверя, борьба с браконьерами. А по сути — просто жить так, чтобы тайга не обиделась.

До солонцов — километров пятнадцать по бурелому. Первые десять прошли легко, по старой гати. Барс бежал впереди, низко опустив голову, его серый хвост работал как маятник. А потом небо, которое с утра только хмурилось, прорвало.

Лило стеной. Не просто дождь, а настоящий таежный душ, холодный и тяжелый. Плащ промок насквозь часа через два. Сапоги чавкали по раскисшей земле, набирая по пуду грязи. Барс тоже сдал: прижался к ноге, тяжело дыша.

— Терпи, брат, — сказал я ему, потрепав по мокрой башке. — До избушки рукой подать.

Избушка — это громко сказано. Бревенчатый сруб три на три, крытый рубероидом, с жестяной трубой. Стоит она на сухом взгорке, в кедраче. Я ее сам рубил лет десять назад. Для тайги это не срок, она за это время мхом ее по пояс укутала.

К ней мы вышли уже в сумерках. Я выбил о порог налипшую глину, толкнул тяжелую дверь. Внутри пахло сухими дровами, дымом и мышами. Сухо. Это первое и главное слово, когда ты полдня идешь под ледяным дождем.

Растопил буржуйку. Затрещали смолистые поленья, по стенам заплясали рыжие тени. Барс сразу развалился у самого железного бока, вытянул лапы и захрапел так, что сажа в трубе дрогнула. А я достал из рюкзака банку тушенки, краюху хлеба и старый, помятый алюминиевый чайник.

Вот она, главная егерская наука — не метко стрелять и не читать следы. Главное — уметь ждать. И слушать.

Пока грелась вода, я сел на чурбак у окна. За мутным стеклом качались черные лапы елей. И тут Барс поднял голову. Не зарычал, нет. Просто навострил одно ухо и уставился в непроглядную темень за дверью.

Я замер. В тайге тишина бывает двух видов: живая, когда ветерок шуршит, сова ухнет или мышь пискнет, и мертвая. Вот сейчас была мертвая. Такая, что слышно, как кровь в висках стучит.

Скрип. Длинный, протяжный, не от ветра. Так скрипит старая сосна, когда ее кто-то качает снизу.

Я медленно, стараясь не шуметь, снял с гвоздя ружье. Двенадцатый калибр, два нуля. Проверил патроны. Барс бесшумно перетек от печки к двери и лег, положив тяжелую голову на лапы. Он смотрел не на дверь, а чуть правее, на угол избы.

Скрипнуло снова. Ближе.

Я взвел курки. В избушке, при свете керосинки, звук получился оглушительным.

Секунда. Вторая. Третья.

И тут с крыши, прямо над входом, с глухим стуком скатился ком мокрого снега. А за ним — еще один. Кто-то тяжелый прошелся по скату. Рубероид прогнулся, затрещал.

Медведь. Шатун, не нагулявший жиру, злой и любопытный. Или просто молодой дурень, решивший проверить, кто это свет жжет в его владениях.

Зверь потоптался на крыше, тяжело дыша. Слышно было, как с его шерсти на землю падают капли. Он поскреб когтями железо, фыркнул. Барс напрягся, по его мышцам прошла дрожь, но он остался лежать — знал, что хозяин разберется.

Медведь — зверь умный. Понюхал трубу, обжегся о теплый воздух, недовольно рявкнул и тяжело спрыгнул на землю. Земля ощутимо вздрогнула. Еще раз обошел избу, ломанул для порядка сухую валежину и ушел. Сквозь шум дождя было слышно, как он с треском уходит в чащу.

Я опустил ружье. Пальцы, сжимавшие дерево цевья, побелели.

— Слышь, серый, — сказал я Барсу. — Ужин отменяется. Будем сегодня на сухарях.

Барс вильнул хвостом и снова положил голову на лапы.

Мы просидели до утра. Я почти не спал, только дремал, положив голову на стол. Подкидывал дрова в печку и слушал. Как дышит тайга, как ворочается во сне старый лес, как далеко-далеко, на другом конце урочища, воет одинокий волк.

Утром дождь кончился. Выглянуло бледное солнце. Я вышел на крыльцо. У порога, на примятой траве, четко отпечаталась огромная пятерня. Когти оставили глубокие борозды.

Я зачерпнул из бочки дождевой воды, умылся. Достал из рюкзака блокнот, химический карандаш. Отметил: «15 октября. У избы — шатунишка. Проверить берлоги в распадке».

Сварил наконец чай, густой, как деготь. Барс получил свою банку тушенки и теперь вылизывал ее с таким усердием, что уши ходили ходуном.

Мы не убили того медведя. Не встретились с ним нос к носу, не мерились взглядами. Мы просто оказались на одной тропе в одну ночь. И разошлись. Он — в свою сторону, залегать в берлогу, я — в свою, проверять солонцы.

Потому что егерь — это не охотник. Охотник идет в лес, чтобы взять. А егерь — чтобы оставить все как есть. Чтобы этот скрип на крыше, этот запах мокрой шерсти и этот страх, от которого холодеет под ложечкой, оставались здесь всегда.

Я затушил керосинку, закинул на плечо полупустой рюкзак. Свистнул Барса.

— Ну что, пойдем, брат. Зверь сам себя не пересчитает.

И мы пошли в сырой, парящий после дождя осенний лес. Домой.

Утро выдалось звонким. Морозец схватил вчерашнюю грязь, превратив ее в бетон, а лужи затянул первым, хрустким ледком. Барс, спавший у порога, сладко потянулся, выгибая спину, и чихнул от морозной пыли.

Я выбил золу из буржуйки в ржавую банку, плеснул на лицо воды из бочки. Лицо горело. Ночь с медведем на крыше — это не тот сон, после которого просыпаешься огурцом. Плечо, которым я всю ночь подпирал стол, слушая шаги зверя, затекло и ныло. Но нытье — это не лихорадка, в тайге оно не считается.

Чая в пачке оставалось на донышке. Тушенки — одна банка. Значит, план на сегодня был продиктован не только служебной необходимостью, но и пустым желудком.

— Первым делом, брат, идем на север, — сказал я Барсу, пока он хрустел сухарем, который я ему кинул. — К Медвежьему ручью. Проверим, не встал ли лед. Если встал — лоси на водопой пойдут к старой гари, там болотце не промерзает. Там и поглядим.

План был простой, как валенок, и состоял из трех узлов.

**Узел первый: Разведка и учет.**
До обеда нам нужно было дойти до старой гари. Прошлым летом там прошел низовой пал, выгнал всех мышей и бурундуков. Теперь там стеной встал молодой иван-чай и малинник — лучшее зимовье для сохатого. Я должен был посчитать выходные следы. Не для того, чтобы сдать отчет в охотхозяйство — бумажки я пишу раз в квартал, и то левой ногой. А для себя. Чтобы знать, сколько ртов у тайги будет этой зимой. Если лосей выйдет много, придется по первому снегу рубить осину на подкормку, иначе волчья стая, которая зашла к нам из заказника в прошлом месяце, проредит стадо до весны.

С нами увязался ветер. Он дул как раз от гари, неся запах гари сладковатый, осенний. Барс сразу взял след — он шел зигзагами, низко уткнув нос в землю. Свежий лосиный помет, еще парной, попался нам через полчаса. Значит, стадо здесь, крутится неподалеку. Это хорошо. Значит, зверь здоровый, раз на такую кормежку встал.

**Узел второй: Быт и снабжение.**
От гари до заимки деда Антипа — километров семь по просеке. Дед Антип — старый лесник на пенсии, мой единственный человеческий сосед на двадцать верст вокруг. У него корова, куры и, что сейчас важнее, самогонный аппарат, на котором он гонит чистейшую «антиповку».
Но иду я к нему не за этим. У деда на чердаке с лета вялились два глухаря. Мои запасы подошли к концу, а на одном сухаре и совесть, и ноги далеко не уедешь.
— Здравствуй, Антип Палыч, — скажу я, скидывая у порога снег. — Угостишь чайком?
А он крякнет, почешет бороду и достанет из печи чугунок с картошкой и тех самых глухарей. Заодно солью с ним ту самую медвежью пятерню у порога. Дед — старая школа, он по одному этому отпечатку скажет, местный это шатун или пришлый залетный.

**Узел третий: Проблема.**
Это самая неприятная часть плана. После заимки деда — крюк на восток, к старой лесовозной делянке. Там, километрах в трех от границы моего обхода, уже года два как окопался Захар. Не браконьер даже, а так, лесной паразит. Ставит петли из троса на заячьих тропах, бьет птицу из мелкашки ради забавы, а в прошлом году его людишки завалили молодую важенку (лосиху) прямо на солонцах.
Закон — штука хорошая, но до районного центра сто километров бездорожья, а участковый у нас один на три района, он по дорогам ездит. Здесь закон — это я.
Идти к Захару — дело поганое. Он мужик дурной, куражливый, когда выпьет. Но петли его — это подлость. В них не заяц попадается, а кабан-сеголеток или рысь. И гниет зверь в лесу заживо, если лапу отгрызть не успеет.
Я не собирался с ним драться. План был другой. Найти его «базу» — землянку, где он сушит сети. Вытоптать кострище, раскидать мусор, а сами сети и капканы собрать в кучу и повесить на видном месте, на сосну, метрах в пяти от земли. Тайга таких намеков не любит. Захар поймет, что под ним земля горит. Если не поймет — в следующий раз сожгу землянку к чертовой матери.

— Далеко не уходи, — бросил я Барсу, когда мы вышли на просеку.
Ветер крепчал. Над верхушками елей натянуло низкие, сизые тучи. К вечеру снова зарядит снег. А это значит, что все планы могут пойти прахом. В метель по бурелому не находишься, придется сворачивать к старой вышке связи на Лысой сопке, там хоть от ветра укрыться можно.

Но пока небо держалось.

Я поправил лямки рюкзака, проверил нож. Барс поднял на меня свои желтые, умные глаза. В них не было вопроса — только готовность бежать куда угодно, хоть к черту на рога.

— Ну что, серый, — подмигнул я ему. — Пошли считать лосей. А потом будем вправлять мозги Захару.

И мы двинулись на север, оставляя на мерзлой земле две цепочки следов — тяжелую, человеческую, и частую, волчью. Впереди был долгий день, запах паленой травы, пар от лошадиного дыхания деда Антипа и тяжелая, холодная сталь браконьерских тросов, которые нужно было снять с деревьев. Обычный день егеря.

Утро выдалось звонким. Морозец схватил вчерашнюю грязь, превратив ее в бетон, а лужи затянул первым, хрустким ледком. Барс, спавший у порога, сладко потянулся, выгибая спину, и чихнул от морозной пыли.

Я выбил золу из буржуйки в ржавую банку, плеснул на лицо воды из бочки. Лицо горело. Ночь с медведем на крыше — это не тот сон, после которого просыпаешься огурцом. Плечо, которым я всю ночь подпирал стол, слушая шаги зверя, затекло и ныло. Но нытье — это не лихорадка, в тайге оно не считается.

Чая в пачке оставалось на донышке. Тушенки — одна банка. Значит, план на сегодня был продиктован не только служебной необходимостью, но и пустым желудком.

— Первым делом, брат, идем на север, — сказал я Барсу, пока он хрустел сухарем, который я ему кинул. — К Медвежьему ручью. Проверим, не встал ли лед. Если встал — лоси на водопой пойдут к старой гари, там болотце не промерзает. Там и поглядим.

План был простой, как валенок, и состоял из трех узлов.

**Узел первый: Разведка и учет.**
До обеда нам нужно было дойти до старой гари. Прошлым летом там прошел низовой пал, выгнал всех мышей и бурундуков. Теперь там стеной встал молодой иван-чай и малинник — лучшее зимовье для сохатого. Я должен был посчитать выходные следы. Не для того, чтобы сдать отчет в охотхозяйство — бумажки я пишу раз в квартал, и то левой ногой. А для себя. Чтобы знать, сколько ртов у тайги будет этой зимой. Если лосей выйдет много, придется по первому снегу рубить осину на подкормку, иначе волчья стая, которая зашла к нам из заказника в прошлом месяце, проредит стадо до весны.

С нами увязался ветер. Он дул как раз от гари, неся запах гари сладковатый, осенний. Барс сразу взял след — он шел зигзагами, низко уткнув нос в землю. Свежий лосиный помет, еще парной, попался нам через полчаса. Значит, стадо здесь, крутится неподалеку. Это хорошо. Значит, зверь здоровый, раз на такую кормежку встал.

**Узел второй: Быт и снабжение.**
От гари до заимки деда Антипа — километров семь по просеке. Дед Антип — старый лесник на пенсии, мой единственный человеческий сосед на двадцать верст вокруг. У него корова, куры и, что сейчас важнее, самогонный аппарат, на котором он гонит чистейшую «антиповку».
Но иду я к нему не за этим. У деда на чердаке с лета вялились два глухаря. Мои запасы подошли к концу, а на одном сухаре и совесть, и ноги далеко не уедешь.
— Здравствуй, Антип Палыч, — скажу я, скидывая у порога снег. — Угостишь чайком?
А он крякнет, почешет бороду и достанет из печи чугунок с картошкой и тех самых глухарей. Заодно солью с ним ту самую медвежью пятерню у порога. Дед — старая школа, он по одному этому отпечатку скажет, местный это шатун или пришлый залетный.

**Узел третий: Проблема.**
Это самая неприятная часть плана. После заимки деда — крюк на восток, к старой лесовозной делянке. Там, километрах в трех от границы моего обхода, уже года два как окопался Захар. Не браконьер даже, а так, лесной паразит. Ставит петли из троса на заячьих тропах, бьет птицу из мелкашки ради забавы, а в прошлом году его людишки завалили молодую важенку (лосиху) прямо на солонцах.
Закон — штука хорошая, но до районного центра сто километров бездорожья, а участковый у нас один на три района, он по дорогам ездит. Здесь закон — это я.
Идти к Захару — дело поганое. Он мужик дурной, куражливый, когда выпьет. Но петли его — это подлость. В них не заяц попадается, а кабан-сеголеток или рысь. И гниет зверь в лесу заживо, если лапу отгрызть не успеет.
Я не собирался с ним драться. План был другой. Найти его «базу» — землянку, где он сушит сети. Вытоптать кострище, раскидать мусор, а сами сети и капканы собрать в кучу и повесить на видном месте, на сосну, метрах в пяти от земли. Тайга таких намеков не любит. Захар поймет, что под ним земля горит. Если не поймет — в следующий раз сожгу землянку к чертовой матери.

— Далеко не уходи, — бросил я Барсу, когда мы вышли на просеку.
Ветер крепчал. Над верхушками елей натянуло низкие, сизые тучи. К вечеру снова зарядит снег. А это значит, что все планы могут пойти прахом. В метель по бурелому не находишься, придется сворачивать к старой вышке связи на Лысой сопке, там хоть от ветра укрыться можно.

Но пока небо держалось.

Я поправил лямки рюкзака, проверил нож. Барс поднял на меня свои желтые, умные глаза. В них не было вопроса — только готовность бежать куда угодно, хоть к черту на рога.

— Ну что, серый, — подмигнул я ему. — Пошли считать лосей. А потом будем вправлять мозги Захару.

И мы двинулись на север, оставляя на мерзлой земле две цепочки следов — тяжелую, человеческую, и частую, волчью. Впереди был долгий день, запах паленой травы, пар от лошадиного дыхания деда Антипа и тяжелая, холодная сталь браконьерских тросов, которые нужно было снять с деревьев. Обычный день егеря.