Тюк! Д. Хармса

«Тюк!» Д. Хармса

Перед прочтением настоятельно рекомендуется ознакомиться с первоисточником, который вдохновил на написание, в библиотеке настоящей или виртуальной, которой вроде бы и нет, но прочесть всё-таки можно... Например, здесь:

http://proza.ru/avtor/105025?ysclid=mv3gzl1ftz248315936

Данная пиеска, как её можно назвать, несмотря на малый размер, вполне сценоориентирована и обладает значительным потенциалом постановки, а ещё более — будущим запасом смеха тех, кто разделяет взгляд автора на происходящее вокруг. Кому не смешно, нечего и соваться ни в театр, где будет сия постановка с моей ролью, ни даже читать её. Последнее особенно вредно тем, кто не в состоянии понять Хармса. Кто не... но это уже лишнее, поэтому закончим об этом, а лучше посмотрим дальше — нет, не на луну или Б. Медведицу, не на Кассиопею или даже Полярную звезду, а просто и даже банально, после космоса-то, — дальше, то есть ниже, по тексту, а никак не за пределы солнечной системы (хотя это совершенно не проблема — бросишь взгляд в ночное небо, и сразу оказываешься где-то в районе брошенного взгляда, да так далеко, что и помыслить страшно, а вот если бросишь этот взгляд в дневное небо, так сразу упрешься или в облака, или в голубой купол, который загораживает весь космический вид и при этом часто более желанен, чем первичный космос с его темнотой и холодом. Стало быть, человек — дитя ограничений, и хорошо должно ему быть под видимым колпаком этим. Но нет... Не отсюда ли все беды человеческие?).

Итак, дело начинается летом: «Лето». Это первое, что мы читаем.

Гений автора не сообщает, начало, середина или конец лета, какая погода вообще, температура и т.п. Ведь кто бывал в Москве, тот знает, что в ней лето ещё отыскать надо, а потом убедить его, что оно лето и чтоб не исчезло вмиг, не успев узнать наше внушаемое ему мнение о нём... Потому как важно понимать, если вдруг речь зайдёт, например, о столе летом, то что на него подавать: редис или тыкву, молодую крапиву или соцветия укропа? Это если зайдёт речь, конечно, после первого, так сказать вступления... а во втором, видя, что такой стол уже присутствует, вполне может появиться и надежда на некое принятие пищи, ведь второе у автора кратко и лаконично: «Письменный стол».
Итак, стол у нас определён — письменный. Вероятно, на нём должны быть кое-какие письменные принадлежности, поскольку предыдущие надежды о еде тают с каждым новым словом и, соответственно, уточнением. Как мы видим, наш гений тремя словами и двумя точками вынудил меня  прикоснуться к своему труду, на первый взгляд незначительному, и довёл эту, слабо сказать, рецензию, — нет, скорее попытку прояснить авторское детище, а точнее — его воздействие на меня по прочтении, и хочется верить, что и влияние на понимающих и принимающих такого рода литературное искусство. Хотя в наше время редко кто пользуется письменными столами или кухонными по отдельности — нынче это роскошь, и часто можно видеть совершенно нецелевое использование письменного — для еды и кухонного — для работы. Поистине «смешались в кучу кони, люди...».

«Письменный стол» — это второе.

Третье: «...Направо дверь».
Отперта? Затворена? Настежь — куда? Во двор? В другую комнату? Выход к лесу, лугу, озеру, морю, океану, к горе, наконец? Ничего этого не сказано.

«...На стене картина». Четвертое.
Где стена? С дверью? Напротив неё? Рядом? Какая — справа, слева? Оставим стену до поры. А лучше, поставим её слева, напротив двери... так и будем на неё смотреть с картиной... Но чтоб картину хорошо видеть, развернём градусов на 45, чтоб весь зал мог лицезреть. В крайнем случае, поставим её перед столом, испортив весь вид сидящему за ним в вероятное окно и уперев его будущие размышления и тем самым ограничив с первого шага мышление обоями, краской стен, поверхностью... А в нашем случае — повешенной картиной...

«...На картине нарисована лошадь, а в зубах лошади цыган». (С вашего позволения счёт я прекращаю, чтобы не путать ни вас, ни себя этим скорбным раз, два, три...)
С цыганами я незнаком, однако доверия они мне заранее не внушают. Знакомиться не желаю. Что примечательно: обычно цыгане воровали лошадей (кроме всего прочего). Так? Если так, то месть лошади в этом случае за угнанных предков не так уж невозможна. Скотина, что с неё взять. А душа, вероятно, помнит... жалеет... Чья душа? Лошади, конечно! Держит и не вредит. А может, поддерживает?!! Однако нет уточнения, насколько некомфортно цыгану в зубах у лошади. Не сговор ли? Видите, всё может быть. Всё может... Этот автор всё может...

«...Ольга Петровна колет дрова».
Ну, а как же ей не колоть, если газа нет, если электроплитки и бойлера нет, если... Год-то, поди, 1933-й на дворе. (Так, может, дверь отворена настежь во двор, и там колют дрова?.. Всё может быть...) А что ли некому ей помочь? Почему дама колет дрова? Вдова? Одинокая? Непорядок... «При каждом ударе с носа Ольги Петровны соскакивает пенсне». Как же ей это досаждает! Вот был бы помощник, был бы защитник, была б мужская сила поблизости... Да где ей взяться-то? А дальше...
Ха!
«Евдоким Осипович... [ага! Есть-таки надежда! Вот же он(а)! Так...] сидит в креслах и курит».
Здесь опускаются руки у читателя. У вас как? Слабость такую чувствуете в плечах? Вот-вот... Надежда тонет... Быт ли заел? Возраст ли не позволяет? Мужское ли не готово помочь женскому? Но и здесь автор оставляет нас наедине с героями пиески, не давая никаких комментариев. Будем их добывать сами, нам не впервой... Хотя нет! Вот же он, единственный, скрытый в самом названии — «тюк!» — главное слово, используемое во фрустрационном, повторяемом при каждом ударе колуна, комментарии героя, курящего в креслах, касательно тщетных попыток Ольги Петровны расколоть полено. Тюк — всякий раз произнесено, когда колун отскакивает вместе с пенсне, которое после каждого удара требуется надевать — зрение, поди, тоже не ахти... Во жизнь! За что такое испытание напрасным трудом нашей героине, да ещё в присутствии того, кто откровенно издевается над несчастной, неспособной ничего сказать более, чем широко раскрыть рот?..

«Ольга Петровна роняет колун, открывает рот, но ничего не может сказать [вот видите! А я что говорил?]. Евдоким Осипович встаёт с кресел [что? Неужели? Ну-ка, ну-ка...], оглядывает Ольгу Петровну с головы до ног и [...]медленно уходит. Ольга Петровна стоит неподвижно с открытым ртом и смотрит на удаляющегося Евдокима Осиповича. Занавес медленно опускается».

Уж коли занавес опускается, то и нам пора. Нечего здесь больше делать!

А смех-то где? — спросите. Так я уже отсмеялся. Теперь ваша очередь.
10 октября, 23:14, — 11 октября 2026, 9:37.