Метод номер семь

                Глава 1.

Лето. Жара. Река — и даже вдоль реки пожухла листва на тополях и берёзах. Солнце палит с небес не на шутку, и в голубом небе ни облачка. Ветерок и тот, от речной глади, пробежался по прибрежной листве лёгким паром — и тишина. Всё попряталось в тень, в прохладные норы, даже птички не поют, сонно притихнув в листве. И только в сухом камыше речного островка, похожего на казахский малахай, кипит жаркий поединок обнажённых тел.

А чуть в стороне, на взгорке, огромная фура, в блеске солнечных лучей, одиноко стоит на голом солнцепёке, в ожидании хозяина. Она как верная подруга, не ропща, ждёт своей очереди, чтобы ласково обнять всей душой кабины своего бессменного друга и вновь ощутить силу и уверенность его рук, и трепет своего «сердца».

Она не ревнует — нет, она понимает, что эта попутчица лишь недостающая деталь. «И всё-таки они сегодня слишком долго… — думает фура. — Как бы мне не расплавиться на этом солнцепёке, и он тогда из одного пекла любви плюхнется в другое — моей кабины…»
А солнце плавилось, кипело в голубом поднебесье.
А хозяина и авто-девочки — «тьфу! Ну какая девочка?! Заезженная трасса! — думает фура, негодуя на солнце» — всё ещё не было.

Наконец из кустов камыша, на прибрежный песок островка, вышли две фигуры, блестя на солнце влажными телами, с шумом бросились в волну. Улыбаясь, две головы, как два футбольных мячика, плыли по зеркальной глади, приближаясь к левому берегу. Отряхиваясь и возбуждённо переговариваясь, медленно поднимались на взгорок к ожидавшей в глубоком молчании фуре.

Одеваясь, женщина с улыбкой сказала, обращаясь к хозяину фуры:

— Сейчас выскочим на трассу, и ты оставь меня, мне домой уже пора.

— Без проблем. Раз не хочешь ехать дальше, какой у тебя тариф?

— Никакого. Сколько не жалко.

— Тебе валютой или рублями?

— Можно и в тенге, я часто бываю в Казахстане.

— И сколько?

— Сказала уже…

— Тысячу тенге хватит?

— Вполне. Я же с тобой и суток не ехала, а в остальном ты снобжал, спасибо, Матвей!

Уже в кабине Матвей рассчитался с молодой женщиной и тронул фуру к выходу на шоссе.
На трассе, светом фар, остановил встречную фуру и, когда та встала напротив, подошёл к кабине, спросил:

— Подругу возьмёшь?

— Уже обкатал. И как она?..

— Не пожалеешь.

— Пусть идёт, а то я сутки без десерта, да и пообщаться не с кем, а музон надоел.

Матвей обернулся к своей фуре, махнул рукой, приглашая попутчицу.

— Как её звать? — спросил шофёр остановившейся фуры.

— А Бог её знает, сам спросишь. У меня была Полиной, у тебя, может, Таней…

Женщина подошла с улыбкой, ответила Матвею:

— Спасибо, Матвей, и счастливого тебе пути! — Быстро села в очередную кабину фуры, увозящую её в неизвестном направлении…

                Глава 2.

И снова полоса серой дороги, по бокам её стеной бесконечные леса, и чем ближе к Казахстану, тем жара усиливается. Фура довольна хотя бы тем, что её хозяин тоже в добром расположении и держит её лошадей на крейсерской скорости, в девяносто километров.

Да и ей самой не в тягость бежать по жаре навстречу обдуваемому ветру. Да под напев экспромта её хозяина: «Скоро дома буду я, где в степи широкой притулилась жизнь моя — у озёр с осокой».
Фура улыбнулась технической душой и этой же технической мыслью подумала: «Как казах верхом на коне озвучивает в голос — степным едем, степ поём, лесом едем — лес поём… Ну что тут скажешь? Хорошо!

Трасса как трасса, ничего не изменилось. Так же просторно стояли сосны с развесистыми лапами, и меж них мелькала голубая полоса реки, и так же в приземистой чащобе был противоположный берег, и казалось, что выводок уток, плавающий у камыша, был один и тот же… Невысоко над землёй, в голубом небе плыл клин журавлей, тоскливо курлыча — значит, скоро степь.

Вдали, на обочине трассы, стоял человек, он быстро приближался, и уже различимо было, что это старик, облокотившийся на посох, с надеждой смотревший на приближавшуюся фуру. «Подберёт или нет?..» — подумала фура, как тут же шарниры тормозов, как удила кобылы, остановили её. И в кабину, тяжело кряхтя, поднялся пожилой человек.

— Здорово, дед! Тебе куда? — спросил весело Матвей у усаживающегося поудобнее в кресло старика.

— Да здесь недалече, я покажу.

— Смотри, а то я прямо еду, без поворотов, в Казахстан.

— А я из Сосновского еду, у сына в гостях был, теперь к дочери возвращаюсь, с её семьёй живу, в Лукьяновке, а меня довезли до Кудук-Чилика, а теперича ты подобрал. — Улыбнулся дед.
Названия, откуда и куда едет дед, Матвей пропустил мимо ушей — чего запоминать, всё равно дед подскажет, где ему выходить. Куда интересней узнать о нём самом, дед видать вековой…
Фура, шелестя колёсами по нагретому солнцем шоссе, с настроением бежала домой, прислушиваясь к беседе хозяина и деда.

— Давно здесь живёте? — спросил Матвей.

— Давно. Ещё с Екатерининских времён, а может и ране, когда с Ермаком предки пришли.

— Так вы из казаков?!

— Да, с Дону пришли на Яик, а оттуда на северо-восток, сюда двинули. Здесь и живём.

— Расскажите. — Попросил Матвей.

— А чего рассказывать? Живём, хлеб жуём, ложкой щи хлебаем.

— За жизнь. Вы же, как казак, наверняка воевали и в Гражданскую, и в последнюю…

— Воевал. — Согласился дед.

— Вот и рассказали бы. — Снова попросил Матвей.

Старик как-то неопределённо хмыкнул и проговорил:

— Война — это грязь, пропахшая бензином и копотью, тротилом и мочой, скрежетом железа и свистом пуль; война — это кровь, сопли и мат с криком «ура» и с шёпотом «мама», падающая на пропитанную кровью землю и снова кричащая «ура», оставляя позади себя промокшие потом гимнастёрки. И не дай бог тебе с ней, с войной, поручкаться. Так что говорить не о чем. — Заключил дед.

— Да, знакомая ситуация. — Отозвался Матвей.

— Что, и ты хапнул малость? — спросил дед, глядя на Матвея.

— Да, малость хапнул. — Согласился Матвей, больше не вдаваясь в подробности.

— Тогда тем более помолчим. — Утвердительно произнёс дед.

                Глава 3.

А горячая серая лента трассы продолжала бежать мимо уже редеющих лесов, и всё меньше попадалось бегущего встречного транспорта, потому как граница чувствовалась рядом.
Помолчав некоторое время — а молчать с пассажиром как-то не в тему, — Матвей спросил:

— А что с сыном не живёшь, а с дочерью?

— Я бы жил, и парень хорош! А вот жена его, мать её в дышло! Мегера чистой воды!

— А что, разве мегеры в чистой воде водятся? — Улыбнулся Матвей.

— Эти стервотины, видать, везде водятся и поганят не только воду, а и окружающий мир.

Матвей со смехом сказал:

— Ну так посыпал бы голову пеплом и живи потихому.

— Здесь пепел не поможет, она, змея, через какой хошь пепел переползёт и ужалит.

— Что, так достала?

— И не меня только. Сына моего каблуком придавила, детишек замордовала, так и хочется встать и по её сопатке поганой съездить! Да нельзя, заяву в милицию напишет, да ещё припишет, что я её сильничал, с неё станется.

Матвей хохотал и не мог остановиться, повторяя: «Ну и сноха! Ну и свёкр!»
Даже фура на ходу расчихалась, сбрасывая скорость. «Что за чертовщина, — мелькнула мысль, и Матвей бросил взгляд на доску приборов: датчик топлива стрелкой лежал на нуле. — Надо же, с разговорами прозевал переключиться на второй топливный бак», — что и сделал мгновенно. Через шесть секунд двигатель, вновь дёрнувшись, запустился, и фура опять ровно побежала по горячей полосе шоссе.

Незаметно летело время в непринуждённых разговорах, пролетали километры, за которыми Матвей угостил деда водочкой, и тот с охотой, на ходу движения, принял с благодарностью, и разговор стал ещё более доверительным. Как вдруг, переезжая переезд в каком-то населённом пункте, дед воскликнул:

— Эх ма, это куда же ты меня уволок?!

— А что не так? — С тревогой спросил Матвей.

— Так Лукьяновку мы проскочили, это же Одесский! Райцентр!

— Так ты же, дед, отмашки не дал, хоть и обещался.

— И что теперича? Вторая половина дня, на закат склонилась, как я доберусь?

Матвей быстро припарковал фуру на краю обочины, огляделся, успокаивая деда:

— Сейчас что-нибудь придумаем.

— Что тут придумаешь? Машин к Омску нет, а автобус на автовокзале, видать, уже ушёл.

На скорости подскочил жёлтый мотоцикл, и сержант-гаишник спросил у Матвея:

— Что-то случилось?

— Да вот деду надо до Лукьяновки добраться, переживает, дело к закату.

— Так на Омск ещё автобус не ушёл, вот-вот отойдёт от вокзала.

— Слушай, сержант, возьми ты деда, посади на автобус, мне на моей дуре здесь у вас вертеться не с руки.

— Пусть садится в коляску, да поживей!

А фура с обидой подумала: «Дурой обозвал, не случилось бы чего, тьфу-тьфу-тьфу!»
Мотоциклист с дедом уехал, а Матвей, включая передачу, вполголоса сказал:

— Ну чего приуныла? Бродяга. Погнали дальше! Недолго осталось, сейчас Белосток будет, это уже граница, а дальше Бедайык, считай, дома.

И Матвей вывел с обочины фуру на асфальт. От Одесского пошли уже степи.

                Глава 4.

От Белостока до Бедайык — не дорога, а сущий ад, автодром для искусства вождения. Не один автомобиль здесь перешиб рессоры да ободрал юбки у легковушек. Не дорога — марсианская фантастика. Не спеша, пять километров в час, а то и меньше, почти ползком пресекли и этот путь. Фура, скрепя душой, помяла все себе бока на этих крутых, волнообразных дорожных перевалах. Но слава богу! Всё позади, и уже за Бедайык легла плотно, на закате, степь.

Шли ходко, дорога и здесь была не мягкой: серая лента асфальта напоминала заштопанное в чёрных лоскутах одеяло. Но здесь хоть фура могла держать скорость в пределах шестидесяти километров в час, а до Кокчетава дорога не близкая.
«Так, надо настроиться, видать, хозяин нацелился всю ночь в ночи бежать и поутру хочет в Боровом быть, и там отдохнуть на берегу озера. Тоже неплохо! А во второй половине дня — домой».

Двигаясь по трассе, вечерняя жара, обжигавшая ветровое лицо фуры раскалённым сухим воздухом, стала затухать, медленно таяли миражи, и только высоко в поднебесье кружили степные орлы. А вдаль трассы тянулись облысевшие холмы с почерневшим кустарником неизвестной национальности… Сумерки, не спеша наплывая, сгущали свои краски, и как-то неожиданно за крутым поворотом появился высокий холм с крутым, отглаженным ветрами склоном, упиравшимся в обочину трассы, и исчез за спиной фуры.

И как-то сразу легла ночь, плотно накрывая звёздным одеялом степь. И она, степь, притихла — но это только казалось. От невидимой реки или озера потянуло ночной прохладой, даже тот же раскалённый воздух уткнулся в небольшие облысевшие холмы и затих, остывая. Но сама ночь жила писком и хрюканьем, шорохом широких крыльев, блеском хищных глаз и криками гортанных звуков. И в этой тишине проплыли, как грибы, белые юрты — прячась за холмами…

Фура шла всю ночь и уже за Кокчетавом, в рассветном цветении, побежала под колёса широкая, двухрядная трасса в обе стороны. Тянувшая свой путь к Боровскому оазису.
Вскоре выжженный солнцем мелкосопочник закончился, открывая взору огромное озеро, приткнувшееся к подошве лесистой горы Синюхи. По всему берегу озера рос камыш с прогалинами к воде, а в низине холмистой степи зеленела густая сочная трава.

Далеко в стороне пасся косяк поджарых коней, а ещё дальше в степь — отара овец вместе с верблюдами.
С асфальта полевая дорога привела прямо к озеру, и фура встала в десяти метрах от берега, сбросив уставший вздох воздушного ручника. Озёрная прохлада свежо приглаживала фуру вместе с хозяином. Вода в озере была прозрачной, песчаный берег уходил далеко в воду.

Утро только набирало силу, и сиреневый рассвет гас в малиновом горизонте, набирая силу выплеснуть лучи солнца. Матвей, в одурь уставший от борьбы со сном за баранкой, быстро раздевшись, плюхнулся в прохладную волну озера. Он не плыл, он просто лежал на спине, отдыхая, глядя в чистое голубое небо, наслаждаясь шелестом волн, перекатывающих через его разгорячённо-уставшее тело.

Вспыхнувшие из-под горизонта лучи солнца осветили лесное нагорье и саму Синюху ласковым утренним светом. Выбравшись, взбодрённый водой озера, по ещё негорячему песку Матвей направился к кабине фуры, достал из спальника одеяло, а фура подумала: «Ну вот, сейчас разляжется на песке, а я парься у воды. Хоть бы кабину откинул, освежить мотор, да и я бы подремала, уткнувшись фарами в песок…» — И Матвей с одеялом в руке, будто услышав её стон, отстегнул запоры кабины и опрокинул её вниз головой, освобождая пространство, хмелеть двигателю от утренней прохлады. Расстелил рядом на песке одеяло и, вытянувшись на нём, устало прикрыл глаза…

                Глава 5.

Проснулся Матвей от голосов двух мужчин, куривших у чёрного джипа-чероки. Солнце высоко стояло в зените, но из-за фуры лучи не доставали его. Он открыл глаза и приподнялся на одеяле, посмотрев на непрошеных гостей, бесцеремонно громко беседовавших. Один увидел, что хозяин фуры проснулся, поздоровался с Матвеем и сказал:

— А мы смотрим, у озера фура стоит, подъехали ближе, ага, из области транспорт. А нам как раз в область надо.

— Прекрасно! — Ответил Матвей. — Только я здесь при чём, у вас джип, в миг допрёт до Акмолы.

Хозяин чероки, здороваясь за руку с Матвеем, сказал:

— Так не мне, моему коллеге. Он дантист, надо будет зубы вылечить. Я психотерапевт, могу поднять вам бодрость настроения.

— Спасибо, я бодр как никогда, здесь вода лечебная.

Мужчина-психотерапевт улыбнулся, гася сигарету в песке, спросил:

— Так возьмёшь моего коллегу до города?

— Ага, попробуй не взять, — ответил Матвей. — Так ты порчу напустишь.

Все рассмеялись, а психотерапевт ответил:

— Я порчу устраняю, а не навожу. Так возьмёшь?

— Поехали. — Согласился Матвей, собирая и отряхивая одеяло, вернул кабину защёлками на место.

Дантист сел в салон, Матвей следом и запустил двигатель. Накачивая в ресивер воздух, спросил из кабины у психотерапевта:

— Ты с нами?

— Нет, я домой, в Боровое, на прямьки. У меня ещё сегодня две операции. Ну, счастливого пути! — И психотерапевт пошёл к своему автомобилю.

Уже в пути, двигаясь на Макинск, Матвей и дантист разговорились. Оказалось, что дантист тёзка Матвею, а психотерапевт — Вениамин Петрович, а попросту — Венка. И дантист рассмеялся:

— Лечит своих пациентов внушением, любые видные болезни, образовавшиеся на живом теле.

— Это как? — Спросил Матвей. — Гипнозом что ли?

— Нет, я же говорю, самовнушением.

— Что внушает пациенту, что тот не дурак?

— В принципе можно и так согласиться, — не стал возражать дантист. — Заставляет пациента верить в свои глубоко спрятанные возможности организма, способные сами себя излечить.

— Ты-то сам в это веришь? — Спросил Матвей.

— Конечно! Могу рассказать случай из Венькиной практики.

— Ты знаешь, а я и не возражаю, дорога-то длинная.

— Хорошо, тогда слушай.

Дантист говорил, а мимо мелькали перелески, балки, небольшие озёра, протянулась какая-то речушка и скрылась в густых кустах шиповника. Полуденное солнце опять палило зноем, как и в предыдущие дни, а навстречу неслись легковые автомобили, спешили к Боровским озёрам, прохладной воде, в тень соснового бора.

— Представляешь, — говорил дантист, — к Вениамину Петровичу пришла женщина лет сорока, со слезами на глазах, укутанная платком по самые глаза. Ну, Венька усадил её в кресло, попросил снять платок, она размотала, а на довольно красивом лице, вернее носу, на кончике его, вишнёвая бородавка размером с женскую бусинку. Вениамин подозвал медсестру с журналом и спросил у пациентки:

— Бородавка болит?

— Нет. — Отрицательно отмахнулась головой женщина.

— Я вижу вашу тревогу, но давайте не волноваться, а расскажите всё по порядку.

И женщина рассказала, что ей уже дважды медицинским вмешательством делали операцию на удаление, но бородавка через время, не сразу, но восстанавливалась и, как ей кажется, становилась ещё больше. Что она уже ходила к бабкам заговаривать это уродство — не помогает, и к цыганкам ходила — всё попусту.

— И вот одна знакомая посоветовала обратиться к вам, как к специалисту, и теперь только надежда на вас. Поможете?

— Так, в первую очередь разденьтесь, сядьте поудобнее в кресло и главное — успокойтесь, сосредоточьтесь на моей консультации, ни о чём не думать, только внимательно слушать. Согласны?

— Да. — Отозвалась пациентка.

Вениамин и медсестру подключил к работе. Он осторожно трогал бородавку, вертел её и влево, и вправо, периодически спрашивал, не больно ли пациентке, и, продолжая вертеть бородавку, говорил медсестре:

— Вот смотрите здесь и здесь, видите?

— Да. — Отвечала медсестра и сама говорила Вениамину:

— А вот со стороны переносицы очень хорошо видно.

— Молодец, разглядела! Тогда начнём.

Медсестра кивнула и подошла к столу. А Венька, обращаясь к женщине, сказал:

— Не волнуйтесь, расслабьтесь, боли никакой не будет. Сейчас вы встанете и у раковины тщательно вымоете лицо с мылом, медсестра вас оботрёт специальным полотенцем, и, не трогая лицо руками, вернётесь в кресло.

Женщина выполнила требование Вениамина, села в кресло. Медсестра подала Вениамину медицинский флакон с какой-то жидкостью и мягкую кисточку. Беря всё это в руки, он, обращаясь к женщине, заговорил:

— Запоминайте, то что я сейчас буду делать, дома вы будете делать то же самое, сами.

Вениамин окунул кисть в жидкость и стал смазывать бородавку и поле вокруг неё. Смазывал тщательно, не спеша, три раза окунал кисть в жидкость. При этом говорил:

— Вот так же дома два раза в день — утром и вечером перед сном — будете тщательно смазывать, не трогая руками блокирующее место, не вытирая, давая самой высохнуть жидкости, и так в течение четырёх недель. И через месяц я вас не узнаю, а вы будете ходить на танцы и целоваться с хорошим мужчиной.

— И что, бородавка исчезнет?

— Несомненно. Но никому не рассказывать, какой у вас препарат и как им вы пользуетесь, иначе всё насмарку и вторичный вариант может не сработать. Жидкость держать в сухом, прохладном месте и от посторонних глаз. Запомнили?

— Да. — Кивнула женщина.

А Вениамин, обращаясь к медсестре, сказал:

— Запишите в журнал, метод номер семь.

И, передав препарат женщине, Вениамин вежливо проводил пациентку со словами:

— Жду через месяц.

— И что дальше? — Не выдержал Матвей паузу замолчавшего дантиста.

— А ничего. Женщина прибежала через месяц, вся развесёлая, без бородавки на носу, кинулась в благодарность с поцелуями, спрашивая:

— Сколько я вам должна?

— Нисколько, я просто рад и сам, что опыт с вами удался.

— А что была за жидкость во флаконе? — Спросила воодушевлённая женщина.

— А вам зачем? Ведь помогло.

— Да, помогло!

— Вот и не рассказывайте никому. Расскажете — может возникнуть эпидемия возврата, и тогда я буду уже не в силах вам помочь.

Дантист опять замолчал, глядя с улыбкой в ветровое стекло. А Матвей почти с раздражением спросил:

— Ну чего жилы из меня тянешь, что во флаконе-то было?

— Вода.

— Что-что?! — Матвей широкими глазами уставился на дантиста.

— Обыкновенная дистиллированная вода.

                Глава 6.

Въезжали в город на закате, но солнце ещё не коснулось горизонта и висело медным тазом над вершинами высоток. Матвей спросил у попутчика:

— Тебе где остановить?

— А вот прямо здесь и тормози.

— Что, в этих новостройках обитаешь? — Останавливая фуру у комплекса девятиэтажек, спросил Матвей.

— Да. Причём хороший район.

— Далековато от центра. — Усомнился Матвей.

— Ничего, поутру на работу в самый раз. Ну, будь и спасибо! — Ответил дантист, выскакивая из кабины.

А Матвей, кивнув в ответ, погнал свою фуру в автокомбинат. Сейчас, по возвращении, он загонит фуру в ремонтную зону, проведёт очередную профилактику, отдохнёт пару дней и снова в путь — за сотни километров, если не за тысячи, и снова встречи с хорошими людьми, их всегда больше, кочуют автостопом по трассам любой республики. Невероятные случаи и авто-девочки с ненужной любовью. И всё как всегда, как много лет назад.

                Конец.