Космические страдания

              командировки На Байканур или Ленинск —  это одно и то же. Летать туда я начал очень давно.

До того как впервые оказался на Байконуре, мне казалось: космос, космонавты — там всё должно быть супер-пупер!

И вот я впервые на запуске. На Байконуре было правило: если ты контактируешь с космонавтом, обязательно надо пройти медосмотр — проверить температуру, убедиться, что нет вирусной инфекции.

Первый раз попадаю в городок космонавтов. Душу наполняет гордость. Заглядываю в комнату отдыха: два будущих героя, основной и запасной космонавты, играют в бильярд. Захожу, здороваюсь и вдруг с ужасом вижу: два-три шара — щербатые! Когда катятся, подпрыгивают, как на просёлочной дороге. А как только нормальный шар попадает в лузу, им тут же заменяют щербатый.

«Может быть, это какие-то суеверные шары?» — подумал я.

Запуски ракет производят с разных столов — стартовых площадок. Чтобы попасть туда, надо пройти несколько проверок документов. На самой площадке каждый знает, когда должен её покинуть: за два часа, за час. Операторы, которые снимали протокол, должны были уйти за полчаса до пуска. Мы же занимали места за камерами за два часа до старта.

Едем на очередной запуск на «пазике». Водитель, старожил Байконура, объясняет:

— Довезу вас, ребята, без шума и пыли.

У каждого в кармане наготове пропуск. Ждём контрольного пункта. Но «пазик» съезжает с асфальта и едет по степи. Впереди — опущенный шлагбаум, рядом никого. Водитель выходит, откручивает проволоку, поднимает шлагбаум. Едем дальше.

Впереди уже вырисовывается ракета. Едем, едем и подъезжаем к следующему шлагбауму. Сдесь уже все серьезно  солдат заходит в автобус и внимательно изучает пропуска каждого, чтобы на стартовую площадку "мышь не проскочила." Потом открывает шлагбаум пропуская машину в святая святых. Наш «пазик» останавливается метрах в пятидесяти от ракеты.

Операторы выходят и разбредаются по своим камерам. Моя была самой дальней — идти до неё минут десять.

В Ленинске был небольшой телецентр со старенькой, разбитой четырёхкамерной ПТС — передвижной телевизионной станцией. Правда, для особо важных запусков из Москвы по воздуху доставляли целый современный телецентр.

Задача моей камеры — показать отрыв ракеты от стола и сопровождать её, пока она видна. На камере стоял мощный трансфокатор — объектив, позволяющий приближать изображение. Иногда было видно даже, как отрабатывает первая ступень ракеты.

В природе не существовало головки под камеру, которая позволяла бы охватывать по вертикали сто тридцать градусов. И наши умельцы, в полном смысле слова, соорудили её при помощи лома и чего-то вроде козел, на которых пилят дрова.

Взяли лом, к середине приварили стандартную камерную головку. С двух сторон надели подшипники и уложили их на две опоры. «Камера пыток» готова!

Всё дело в том, что при запуске каждая камера отрабатывает свой план.

— Ключ на старт! Пять, четыре, три, два, один… Пуск!

Ракета ещё немного подумает, потом медленно отрывается от стола и, набирая мощь, начинает ускоряться.

Через пару минут остальные операторы уже отработали свои планы и бегут во вспомогательный автобус. Там их ждёт спирт в бутылке из-под шампанского, который по традиции выделяет директор местного телецентра. А я всё ещё сопровождаю ракету.

У меня тоже бывали счастливые дни — когда была облачность. Ракета уходила в облака, некоторое время ещё было видно слабое свечение пламени, а потом — раз! — и я тоже бегу в автобус.

Обычно, прибежав после запуска, я налегал на закуску, на алкоголь не претендовал.

Командировки на Байконур иногда затягивались. Я чувствовал себя в заточении, а большая часть ребят кайфовала. Скорее всего, радовались, что оторвались от жён и детей: никто не контролирует, И, как пели цегане:  "а потом до утра можно петь и гулять"... В основном это были подкаблучники, которым жены выдавала на день по одному рублю.

Прошла уже неделя после запуска, а мы всё сидели и ждали «единичку» — самолёт Ту-134 отряда космонавтов, который должен был забрать нас в Москву. Потом прошла ещё неделя.

В Ленинске в основном продавали вино «Солнцедар» и «Три семёрки». Те, кто выпивал, особенно домой не спешили. Да и интересы были примитивными. В операторском отделе лишь единицы умели играть в преферанс. В основном бросали спичечный коробок или играли в дурака.

И тут нам говорят:

— Завтра будет самолёт. Время неизвестно.

Приезжаем к зданию аэропорта, усаживаемся на скамейки и ждём. Я, как самый беспокойный, время от времени обегаю здание, чтобы удостовериться, что самолёта ещё нет.

Ребята мне говорят:

— Что ты суетишься? Когда он прилетит, мы услышим.

В очередной раз выбегаю на поле и вижу: самолёт уже рулит на вылет! Я как сумасшедший замахал руками и побежал к нему.

И тут, о чудо, он остановился! Открылась дверь, опустили алюминиевую лестницу.

Подбежав, я умоляющим голосом закричал:

— Возьмите нас!

— Ну, поднимайся.

— Я не один!

— Ну, зови всех, — ответил бортмеханик.

Я выскочил к операторам и заорал:

— Самолёт!

Схватил свои вещи и побежал. Остальные — за мной.

Когда мы уже летели, бортмеханик сказал мне:

— Ещё бы пару минут — и тю-тю! Сидеть вам ещё две недели.

Прилетаем в Жуковский. Собираемся у выхода из аэропорта. У меня в руках добротная кожаная сумка. Ставлю её на асфальт. Стоим, разговариваем.

За нами приезжает «рафик», и водитель решает лихо подкатить. Я не успеваю убрать сумку — она попадает под колёса.

Подхожу, поднимаю её. Сумка лопнула по швам.

Но самое интересное — реакция друзей-операторов. Вижу ухмылочки, а некоторые ещё и изрекают:

— Да… Хорошая была сумка. Вот такие друзья товарищи.