Озорник и тайна скрипучей половицы

В доме гнома Бубль Бульки все вещи были особенные: кастрюли висели на крючках в форме звёздочек, на полках стояли баночки с сушёными грибами, книжки стояли на разных полках и перебрасывались фразами, чашки тихо звенели в серванте, и даже половицы пола укладывались не просто так, а по секретному гномьему правилу — чтобы шагать по ним было весело, будто танцуешь. Среди всех половиц, лежащих в доме, была одна не такая, как все. Она была любопытна и постоянно пыталась разговорить других, а те делали вид, что не слышат её. Но любопытная половица не сдавалась и постоянно скрипела, напоминала о себе. Она лежала у самой печки, и стоило на неё наступить, как раздавалось: «Скрип скрип… Скрип скрип…»
Озорник обожал этот дом. Он каждый день радовался, что живёт именно у Буль Бульки, и каждый день носился по комнатам, цепляясь за занавески, прыгая с табуретки на стул. И каждый раз после прыжка попадал на ту самую половицу — чтобы услышать её ворчливое «скрип». Гном злился и гонял Озорника за его озорство и ругался на половицу, которая никак не унималась и мешала ему отдыхать своим скрипом. Но однажды половице всё это надоело, и, когда Озорник очередной раз прыгнул на неё, она сердито проворчала:
— Чего это ты всё время на меня прыгаешь?
Озорник замер, приподнялся на носочках и наклонил пятку, будто прислушиваясь.
— Ты… ты умеешь говорить? — удивился он. — А я думал, ты просто скрипишь!
— Я не просто скриплю, — проворчала половица. — Я… пою ю ю.
— Поёшь? — переспросил Озорник, и его дырочка на пятке чуть не подпрыгнула от удивления. — А мне показалось, ты не поёшь, а сердишься на всех.
Половица печально вздохнула, и в этом вздохе слышалось столько одиночества, что даже пылинки в солнечном луче притихли.
— Мне так хочется петь, чтобы меня слушали. Чтобы в ответ я слышала не просто «ой, опять скрипит», а чтобы сказали: «Какая красивая песня!» А ещё… хочется, чтобы со мной разговаривали. Я тут одна, между стеной и печкой, и никто не замечает, что мне грустно.
Озорник сел прямо на соседнюю половицу, скрестив ноги.
— Так ты хочешь стать певицей? — удивился он. — Тогда надо придумать, как сделать твой голос красивым.
— А разве такое возможно? — тихо спросила половица. — Меня ведь все только чинят, смазывают, подкладывают щепочки… Но никто не слушает.
— Значит, будем слушать! — заявил Озорник. — И сделаем так, чтобы твой голос стал знаменитым!
И он тут же помчался к гному Бубль Бульке. Гном как раз в саду помешивал в медном тазике варенье из лесных ягод и мурлыкал себе под нос какую то песенку.
— Бубль Булька! — закричал Озорник, как только увидел гнома. Гном от неожиданности выронил ложку прямо в тазик.
— У нас в доме, оказывается, живёт певица, и никто об этом не знает! — запыхавшись, быстро проговорил он.
— И кто же это? — вылавливая ложку из варенья, поинтересовался Буль Булька.
— Это половица у печки! Она, представляешь, хочет петь, но у неё не получается красиво, поэтому ей одиноко!
— Тю! — Гном приподнял брови так высоко, что они почти коснулись колпака.
— Певица половица? — переспросил он. — Хм… А мне всегда казалось, что она просто ворчит.
— Нет! Нет, она не ворчит! — горячо возразил Озорник. — Она печалится! Я подумал и пришёл к тебе: давай мы ей поможем, а она будет петь для нас, а весь дом будет слушать!
Бубль Булька почёсывал бороду, помешивал варенье и размышлял. А потом принял решение и кивнул:
— Ладно. Певице нужен голос, а голосу — простор. Давай сделаем так: я немного ослаблю крепления, чтобы она могла звучать свободнее, но не слишком, чтобы не шаталась. А ты, Озорник, будь её первым слушателем.
Озорник возликовал: он будет первым слушателем, ведь это так почётно. Но Бубль Булька сначала доварил варенье, выключил примус и только потом пошёл за инструментами. Когда они вошли в дом, половица настороженно молчала, боясь спугнуть свои надежды. Гном аккуратно поддел гвозди, которыми половица была закреплена, подложил под половицу тонкую льняную прокладку, чтобы звук стал мягче, и даже натёр её специальным маслом с запахом сосновой смолы — не для блеска, а чтобы дерево «дышало» и пело лучше.
Озорник сел рядом и приготовился слушать.
— Ну, пой! — сказал он. — Я буду слушать очень внимательно.
И половица начала: «Скрип скрип…», но теперь в этом звуке слышалось не ворчание, а будто первые ноты песни. Озорник закивал:
— Ага, красиво! Почти как колокольчик! А если вот тут чуть чуть потянуть… — и он тихонько покачивал пяткой, помогая звуку стать ровнее.
Следующим вечером к ним заглянула мышка Пискля, которая жила за плинтусом. Она остановилась, прислушалась и вдруг тихонько запищала в такт: «Пи пи пи!» Получился дуэт. Потом пришёл кот Мурлыка, сел рядом и замурлыкал — и его мурчание слилось со скрипом, и получилось уже трио.
Скоро в доме у Бубль Бульки стали собираться вся округа: гном приносил чашечки с чаем, мышка притаскивала сухарики, кот мурлыкал, а Озорник сидел на соседней половице и улыбался. И когда половица начинала свою песню — уже не сердитую, а тёплую, будто шелест ветра в сосновом лесу, — все замолкали и слушали.
— Видишь? — шепнул Озорник половице однажды вечером, когда в комнате стало тихо и только огонь в печке потрескивал. — Теперь тебя все слышат. И не потому, что ты громко скрипишь, а потому, что у тебя есть своя песня.
Половица тихонько вздохнула, но в этом вздохе уже не было грусти — только облегчение и тихая радость.
— Спасибо, Озорник, — прошептала она. — Теперь мне не одиноко.
С тех пор в доме Бубль Бульки появилась своя традиция: каждый вечер, когда солнце садилось за крышу, все собирались у печки, и половица пела свою песню. А Озорник больше не носился сломя голову — он всё так же озорничал, но теперь делал это с умом: сначала смотрел, куда ставит пятку, чтобы не спугнуть музыку, а потом уже прыгал, если знал, что половица не против.
И если ты когда нибудь окажешься в том доме, то услышишь: «Скрип скрип…» — и поймёшь, что это не просто половица ворчит. Это половица поёт. И у неё теперь есть друзья, которые её слушают.