Виктор Одесский. В ожидании приговора

ОТРЫВОК ИЗ РОМАНА


   Если ты хоть раз в жизни заставил человека улыбнуться — это останется с ним навсегда. И вот парадокс: хорошие воспоминания живут дольше плохих. Даже тогда, когда тебе самому уже вынесли приговор.

   Мы сидели в тесной бетонной норе, разделённые металлическим столом, намертво вбитым в пол и стену. Здесь ничего не двигалось — ни стол, ни воздух, ни судьбы. Казённые бетонные сиденья ломали спину и быстро объясняли: разговор будет короткий.

   Здесь не разговаривают. Здесь выносят решения.
   — Слушай, Олег. У меня мало времени. Просто молчи и слушай.

   Её голос… этот мягкий северный говор — как нож по памяти. Всё вернулось мгновенно. Наши встречи. Наши ночи. Тот «прекрасный тысячелетний рейх», в котором нам тогда казалось — мы бессмертны.

   Я посмотрел на неё… и понял, что всё ещё её хочу. Даже здесь. Даже сейчас. В этой бетонной могиле.

   — Я пришла с плохими новостями.
   У меня внутри что-то оборвалось. Без предупреждения. Без права на ремонт.
   — Тебя приговорят к смертной казни. Газовая камера. Закон Вирджинии. «Око за око».
   И пауза. Такая, что слышно, как внутри тебя что-то умирает.
   — Но у тебя есть шанс.

   Знаешь, что делает мозг в такие моменты? Он не спасает тебя. Он издевается.
Мне в голову влез старый советский анекдот: подсудимому объявляют «вышку», а он спрашивает:
   — А какой сегодня день?

   Мне хотелось спросить её:
   — Если сегодня понедельник… это что, ****ь, вся неделя такой будет?
   — Я ничего объяснять не буду, — продолжала она спокойно. — Ты умный, сам поймёшь. Апелляция будет. Мы уже всё подготовили. Ты её выиграешь. Но ты должен пройти через это. Это решение наверху. Президент знает, что ты здесь.

   Президент знает. А я — сижу на бетонной лавке и жду, когда меня официально убьют.

   — Мы работаем на тебя. Я не буду спать, пока не вытащу тебя.
   
   Она говорила правильные слова. Очень правильные. Только от них становилось не легче. От них становилось страшнее. Потому что если даже они не могут ничего сделать, значит, я уже труп. Просто пока дышащий.

   Она резко встала. Обняла меня — коротко, по делу. И прошептала:
   — Не бэзай. За тобой страна.

   За мной страна. А передо мной — газовая камера.

   Она ушла чётко, как на плацу. Каблуки чеканили шаг. Каждый удар — как молот по вискам. Не шаги. Обратный отсчёт. Пять минут. Вся встреча — пять минут. И за эти пять минут меня аккуратно разобрали и собрали заново. Только уже без иллюзий.

   На следующий день меня подняли в три утра.
   «Hurry up and wait» — поспеши и жди. Американская философия. Военная. Тюремная. Национальная.

   Меня привели в «букинг арию». Там уже сидели такие же, как я. Те, кого сегодня будут ломать. Нам дали завтрак. Хлопья. Молоко. Сэндвич. Холодный чай. «В дорогу». В дорогу, ****ь. Куда? На казнь?

   С трёх утра до десяти мы сидели прикованные к железу. Семь часов. Семь часов ты просто сидишь… и медленно сходишь с ума.
 
   Я изучил там всё. Стены. Углы. Людей. Лица, которые уже почти не верят. Rednecks. White trash. Латиносы-нелегалы. Люди, которых эта система пережёвывает и выплёвывает без остатка.

   И я среди них. Я — с моими наградами, с моими войнами, с моими «заслугами».
Сижу рядом с ними и жду, когда мне скажут, сколько мне осталось жить. Красиво получилось. Демократично.

   Нас завели в зал суда. Амфитеатр. Как в Риме. Только вместо гладиаторов — мы.
Меня посадили в стеклянную клетку. Для «особо опасных». Опасный. Потому что не дал себя убить.

   Я нашёл взглядом Наташку. Она сидела в первых рядах. Белая, как стена. Рядом друзья. Командир. Люди, которые знали, кто я. И люди, которые сейчас ничего не решали.

   Сначала выступала защита. Потом друзья. Потом — десятки писем. Характеристики. Рекомендации.

   Я слушал и думал: «Да я, оказывается, святой. Где вы раньше были?..»

   На секунду я почти поверил, что сейчас всё закончится. Что сейчас скажут: «Ошибка. Извините. Свободны».

   А потом встала она. Прокурор. И за пять минут превратила меня в чудовище. Я вдруг стал жестоким. Безжалостным. Опасным. Оказалось, я должен был… отдать им всё. Потому что грабители — тоже люди. Понимаешь? Они пришли меня убивать. А я должен был им помочь.

   Она вывернула всю мою жизнь наизнанку. Каждую мелочь. Каждый штраф. Такое ощущение, что сейчас расскажет, как я в детстве горшок не туда поставил. И потом — спокойно, без эмоций:
   — Обвинение рекомендует высшую меру наказания.

   Тишина.

   — Смертную казнь.

   Вот так. Без крика. Без пафоса. Просто взяли — и перечеркнули тебя. Все мои войны. Все риски. Все спасённые американские жизни. Всё это обнулилось одной фразой.

   Я стоял и думал только об одном. Я выжил там, где должен был умереть. И именно за это меня сейчас собираются убить.