Повесть о брошеном золоте

                «С лотков снимали желтые щепотки,
                Отвалов горы в тундре громоздя, –
                Стране давала золото Чукотка,
                Все завозя – от хлеба до гвоздя».
Самолет, нудно гудя двигателями, висел под сине-черным небом над белесым покрывалом облаков, скудно освещаемых заходящим солнцем.  Внизу, далеко от этого пустого и бесконечного пространства, скрывалась заполненная городами и странами обжитая планета. Но отсюда, сверху, она представлялась каким-то далеким миром, висящим во вселенной где-то отдельно, отгороженным облаками и оставленным нами на десять часов слепого и унылого полета. Самолет шел по кратчайшему приполярному маршруту, догоняя уходящее на запад солнце – оно застыло неподвижно над горизонтом, и картина этого нескончаемого заката постоянно висела в иллюминаторе.
Рядом со мной у окна сидела девушка. Азиатские черты явно просвечивали на обычном славянском лице и были подчеркнуты профессиональным и дорогим макияжем. В целом образ загадочной сибирской красоты ей вполне удался, и она демонстрировала себя в нем гордо и без тени смущения. Одета она была на американский манер свободно и без претензий на создание какого-то законченного стиля, но однако вещи на ней были явно недешевые и подобраны со вкусом.
Ее тяготил этот скучный и тягучий перелет, она не знала чем его скоротать. Пыталась читать какую-то книжку на английском, доставала и просматривала рекламные журналы из кармана на спинке кресла и наконец тихо задремала, притулившись у холодного иллюминатора.
В просвете облаков внизу показалась темная поверхность океана, усеянная смутными белыми пятнами. Самолет начало слегка потряхивать – девушка проснулась и взглянула в иллюминатор.
— Это что, лед на море? – тихо спросила она.
— Лед, тут уже почти Арктика. Знакомая картина, – ответил я.
— А Вы бывали в Арктике?
— Доводилось, – однажды летал от Амдермы до самой Чукотки.
— А где Вы были на Чукотке?
— Прииск Полярный, работал там.
Девушка вздрогнула и замолчала. Потом тихо и медленно проговорила:
— Я родилась в Полярном.
Как будто что-то щелкнуло в моей памяти, и распахнулось окошко в тот незабываемый, суровый, но красивый и романтический мир, в котором мне удалось прожить одно лето в молодости. И прекрасная девушка с азиатскими чертами много лет спустя выглянула из этого окошка, увидев меня, случайного проходящего мимо.

                Прииск Полярный

Прииск находился на севере Чукотки, отделенный от побережья Северного Ледовитого Океана грядой невысоких сопок. В основание одной из них природой было зарыто несметное количество золота, замешанного в крепчайшем кварците в виде тонких прожилок. Золотоносная жила выходила из глубины сопки на поверхность и уходила в русло небольшой речушки, которая тысячелетиями размывала и рассеивала золотой песок по длинной, узкой долине между сопками. И веками чукчи кочевали с оленьими стадами по долине, не зная о богатстве под вечной мерзлотой, прикрытой тонким слоем мха.
Но пришли другие, непонятные им белые люди, для которых символ богатства – не стадо оленей, а невзрачные желтые крупинки. Они пришли за ними на этот обледенелый край света и готовы были работать и жить здесь, превозмогая тяготы и лишения непривычного для них мира.
Они шли по долине, взметая тундру взрывами, срывая мерзлоту и обнажая золотоносную породу. Железные машины шли по руслу реки, перемалывая и перемывая породу, оставляя за собой залитые водой вскрышные поля и горы отвалов. И добытые из-под разодранной в клочья тундры щепотки золотых крупинок увозились куда-то далеко, на неведомый чукчам «материк», чтобы служить там непонятной им мерой богатства белого человека.
Поток грузов шел сюда постоянно по Севморпути и расходовался тысячами тонн на тонны добытого золота.
Бульдозеры и тяжелые грузовики были основной силой, двигающей золотодобычу. Их безжалостно эксплуатировали, они быстро вырабатывали свой ресурс в карьерах и на зимниках. Изношенными и поломанными их бросали в тундре – ремонтировать на прииске было негде, а цена вывоза машин на ремонт в Магадан была сравнимой с ценой доставки новых с материка. Весь этот поток железа питался сравнимым по массе потоком горючего – солярка завозилась летом по морю и перевозилась по зимнику на прииск тракторами на санях. Пирамиды бочек разбирались за летний промывочный сезон, пустые бочки бросались в тундре вокруг прииска, усеивая ее далеко вокруг ржавыми железными полями. Стройматериалы, продукты – все шло с материка, и цена доставки обходилась значительно дороже самого груза – один кирпич стоил как килограмм масла.
Но еще более ценным по сравнению с потоком грузов был небольшой, но непрерывный поток людей. Большинство приезжало на время, за длинным рублем – несколько лет работы здесь позволяли построить дом где-нибудь на юге, обеспечить достойную жизнь оставшейся там семье, дать задел детям. Люди в этом потоке были расходным и восполняемый ресурсом, однако некоторые из них, отработав свой договорный срок оседали тут – кто надолго, а кто и навсегда.

                Сашка
Причины у всех были разные.
Кто-то давно потерял все на материке и здесь тоже не нашел достаточно сил и воли, чтобы достойно заработать и не спустить все заработанное в отпуске. Скатился в «бичи», опустившись в низший и презираемый класс на прииске, ютившийся в балках, обшитых гниющими оленьими шкурами и провонявших самогоном. 
Кого-то затянула трудная и тяжелая работа, и он не представлял уже для себя другой жизни. Осел тут основательно, завел семью и тешил себя надеждой, что это все временно и когда-нибудь он с семьей выберется отсюда в теплые и благодатные края. Но это «когда-нибудь» вряд ли для них наступит, потому что оно рушило уже установившийся и привычный уклад жизни, и тяжести сурового климата уже не казались стоящей причиной того, чтобы ломать все и начинать заново.
Артемьев Александр Павлович был как раз из таких – круто замешанный жизнью, отдавши приискам Колымы и Чукотки пару десятков лет, он осел наконец окончательно на Полярном.
Собственно, сначала он был просто Сашкой, это уже потом он стал известным специалистом и стал уважаемо зваться СанПалычем.
Сашка попал на Чукотку после окончания машиностроительного техникума служить срочную на аэродроме на мысе Шмидта. Образование позволило ему быстро освоить специальность моториста, и служба была не в тягость – работа с огромными авиационными двигателями была интересным занятием, и годы службы пролетели незаметно. Но оставаться на сверхсрочную и продвигаться по службе не захотелось, хотя у него были хорошие и заманчивые перспективы. Все-таки армейская служба, где он был одним из винтиков, необходимым для безотказной эксплуатации самолетов, обернулась каждодневной, монотонно исполняемой обязанностью, а вялотекущая жизнь в замкнутом пространстве аэродрома – скучной и однообразной. Хотелось какой-то другой, новой жизни – насыщенной и трудной, соизмеримой с окружающей дикой и суровой северной природой.
В это время разработка золотых месторождений на Чукотке только начиналась и через аэропорт Мыса Шмидта летело много специалистов на вновь открываемые прииски. Общение с ними определило его выбор, и после демобилизации он не вернулся в тепличные условия родного дома в столичном регионе – ошалевший от романтической возможности быть среди первооткрывателей золота Чукотки, проверить и показать себя в тяжелейших условиях Крайнего Севера, он записался в первую же партию, направляющуюся осваивать новое месторождение.
А первая его встреча с золотом ознаменовалась выговором, но однако оставила неизгладимое впечатление на всю жизнь.
Сашка с своей бригадой монтажников тащился по дороге на тракторных санях, нагруженных тяжелыми деталями промприбора. Промприбор – основной механизм при промывке золотых россыпей, представлял собой многотонное сооружение из насосов, труб и железных конструкций. Все это собиралось вместе на вскрытом участке породы, а потом, после отработки участка, разбиралось и перевозилось на другой подготовленный к промывке участок. Основным транспортом для таких тяжелых грузов служили большие железные сани с полозьями из толстенных труб. Эту грубую и крепкую конструкцию мощный трактор волочил не разбирая дороги, что по снегу, что по тундре.
Дорога, насыпанная из отвалов, поднималась над тундрой метра на полтора и каждый год постепенно погружалась в мерзлоту, заваливаясь в разные стороны. Постоянная отсыпка искореженных участков не могла противостоять титанической силе давления медленно дрейфующих по тундре ледяных линз. Линза размером в несколько десятков метров, невидимая под слоем торфы, обычно сминала попавшуюся ей по пути дорогу, вспучивая ее с одной стороны и сдвигая грунт с другой стороны, вылезая из-под дороги широким и толстым пластом блестящего льда.
Тракторист, похоже, добыл где-то поутру дрянного самогону, который гнали бичи в балках, и поэтому трактор шел по сложной, непредсказуемой траектории. Сани мотались от одного края дороги до другого, и на очередном полуразрушенном участке зад саней съехал с насыпи вбок и, как плугом, увлекаемый трактором, начал разносить по доскам забор вдоль дороги.
За снесенным высоким забором с колючей проволокой открылся домик золотоприемной кассы (ЗПК) – на их беду там была охраняемая зона. Из ЗПК выскочила толстая тетка в шинели и, вытащив из кобуры старинный наган, начала с криком палить в воздух, пытаясь остановить продолжающий двигаться трактор и сани, сносящие забор метр за метром. Наконец тракторист среагировал то ли на выстрелы, то ли на вопли тетки-охранника и остановился.
Выяснение, кто здесь главный, было недолгим, монтажники сдали Сашку, и тетка с наганом повела его под конвоем в помещение ЗПК.
В домике Сашка уже плохо воспринимал вопли и угрозы охранницы – его внимание было полностью захвачено невероятным зрелищем: в домике на полу на листе фанеры возвышалась гора золотого песка. Две женщины перебирали золото и раскладывали его по железным бидончикам-контейнерам.
Вид золотой горы навсегда отпечатался в его памяти – теперь он совершенно точно представлял себе цель того, что делает он и работающие с ним люди здесь, на дальнем и холодном краю света.

                Стройотряд

Я и мои друзья не принадлежали ни к одному из классов, постоянно обитающих и работающих на прииске. Мы были студенческим стройотрядом, приехавшим на лето на заработки, ну и конечно, использующие эту возможность посмотреть мир и испытать себя. Однако тут мы выкладывались полностью за двенадцатичасовую смену, с удовольствием демонстрируя себе и местным свой молодой задор и силу.
Наша бригада работала в ночную смену, хотя разделение на день и ночь были достаточно условным. Солнце в нескончаемый полярный день ходило где-то низко за сопками или висело не заходя надо льдами океана, перекрашивая туманное небо в фантастические розово-фиолетовые цвета непрерывной вечерне-утренней зари.
Мы строили теплотрассу от дизельной электростанции (ДЭС), которая давала свет и тепло поселку и электроэнергию, питающую промприборы на прииске. Эта ДЭС представляла собой большой железный ангар, внутри которого стоял громадный корабельный дизель высотой с двухэтажный дом. Мы иногда заходили туда погреться – там было жарко как в бане, шумно, воняло раскаленным маслом и выхлопными газами, пробивающимися из ржавых и изношенных выхлопных труб. Наверху, в грохоте и полутьме, по галерее, опоясывающей верхнюю часть дизеля, ходил моторист с фонарем и масленкой, периодически что-то высматривая и выслушивая в железном сплетении трубок и рычагов.
Надежная работа дизеля была залогом всей работы прииска и жизни поселка. Останов ДЭС хотя бы на день давал потери, измеряемые десятками килограммов золота летом, а зимой был бы полной катастрофой для оставшегося без тепла поселка. Снаружи возле ДЭС располагались градирни, представляющие собой пару открытых десятиметровых железных бассейнов — чанов, в которые сверху разбрызгивалась горячая вода, циркулирующая в системе охлаждения дизеля. В эти чаны иногда кто-нибудь залезал мыться и стираться – это было гораздо комфортней, чем в убогой общественной бане поселка. Но однажды ДЭС встала – где-то забилась сливная труба в градирне, и прииск тоже встал без электроэнергии. Слив градирни, прочистка труб заняли целый день. Матерящееся начальство стояло возле градирни, подгоняя ремонтников, – в результате к ночи из трубы были извлечены чьи-то штаны, оказавшиеся причиной аварии. Надеюсь, что это были штаны не кого-то из нашей бригады, хотя по ночам мы тоже мылись в градирнях неоднократно. После этого происшествия около градирни был поставлена на караул тетка с ружьем и все, в том числе и мы, были строго-настрого предупреждены о том, что ружье заряжено солью, тетка-охранница злая, уставов не знает и потому стрелять будет по мягким местам без предупреждения.
Теплотрасса, которую мы строили, представляла собой проходящий через весь поселок бетонный короб для труб, поднятый над землей на бетонных опорах, заглубленных в землю. Несмотря на довольно сложную тонкостенную конструкцию бетонного короба, самую трудоемкую часть работ составляло выдалбливание ям под опоры. Компрессор и отбойники были только на прииске, а нам приходилось делать эту каторжную работу вручную. Жидкая грязь из-под тонкого слоя оттаявшей торфы постоянно заливала яму, под ним шел промерзший монолит глины с камнем – его можно было взять только ломом и кайлом. Норма – одна опора за смену на человека: до утра надо вынуть с кубометр мерзлоты и залить яму бетоном. Однако и в этой тяжелой, но простой работе встречались сложные и запоминающиеся ситуации.
Был случай на бараках – опора под сваю попала на линзу. Начальство потребовало, чтобы линза была пройдена насквозь до твердого грунта и эту почетную миссию поручили мне. Я постепенно зарывался в ледяную яму, по стенкам которой сползала талая грязь из-под торфы. Ушел уже с головой, когда собравшееся надо мной начальство стало обсуждать, что же делать дальше. Наконец меня вытащили, мокрого и продрогшего, из двухметрового ледяного колодца, и было принято решение засыпать его песчано-гравийной смесью и ставить опору на нее. Это была халтура, конечно, – со временем линза все равно сдрейфует в сторону, сдвинет и поломает эту сваю и снесет еще несколько соседних, до которых доберется. Однако начальству виднее.
Почему-то всегда в таких тяжелых случаях роль героического первопроходца доставалась мне. Наверное, сказывалось естественное уважение к моему строительному опыту и рабочему стажу, начавшемуся еще в 14 лет, и основанной на этом уверенности начальства, что уж я-то сделаю то, что может быть и сделать-то нельзя.
Был еще один забавный случай – однажды вместо обычной промерзшей глины с камнем обнаружилась какая-то странная серо-голубая масса, от которой при оттаивании пошла невыносимая вонь. Я мужественно продолжал копать, периодически отбегая от ямы, чтобы отдышаться. Вонь расходилась волнами вокруг, и отходить приходилось все дальше и дальше. Через некоторое время, когда запах, видимо, дошел до ближайшего дома, в котором жило начальство прииска, из него вышел какой-то солидный дядька, посмотрел на яму и сказал: «Бросил бы ты, парень, это дело, здесь когда-то сортир был. Кто у тебя тут главный?» Я показал в конец теплотрассы. Он ушел и через некоторое время вернулся с прорабом и еще каким-то видимо начальником. Меня отправили отмываться, а сами начали обсуждать, что с этой опорой делать. Помнится, что следующей ночью мы опустили на дно этой ямы с уже оттаявшей вонючей жижей здоровенную железную крестовину и до утра без лишних любопытных глаз забетонировали на ней опору.

                СанПалыч

 Уже не в первый раз я замечал этого человека, стоящего неподалеку и наблюдающего за нами. Мужчина средних лет довольно интеллигентного вида опирался на грубо обработанную деревянную трость с ручкой из оленьего рога. Рядом с ним сидела большая собака местной ездовой породы. Иногда она бегала вокруг, потом снова возвращалась к хозяину и садилась рядом. Я вылез из очередной ямы передохнуть, собака подбежала ко мне и села, добродушно глядя на меня. Я достал из-за пазухи початую пачку галет и протянул одну собаке. Собака ухватила галету вместе с пальцами, вытащила ее и схрумкала, благодарно облизываясь.
– Собаке надо с ладони давать, иначе может и руку откусить, – сказал хозяин. – Вот смотрю я на вас который день. Днем с носилками бегаете, ночью копаете и опять с носилками бегаете. Спите-то когда? ¬– спросил он.
–Так мы в две смены, непрерывкой работаем. Спешить надо – мы тут ненадолго, а нам еще с полкилометра теплотрассы осталось.
Я догадывался, кто это, ранее немного слышал о нем – у него была единственная собачья упряжка в поселке и с ней была связана какая-то трагическая история. Эти собаки свободно бегали по поселку, и люди угощали их у кого чем было. Он жил в бараке того типа, которые гордо именовались ОЩ (общежитие щитовое). Два таких мы также построили в то лето. Его окно в бараке было отмечено висящими над ним вязанками вяленого гольца – эту красную рыбу на Чукотке ловят в основном на корм собакам.
Он стал приходить к нам часто. Мы познакомились, он расспрашивал, кто мы и откуда, и сам немного рассказывал о себе.
Врожденная семейная интеллигентность чувствовалась в нем, пробиваясь через задубевшую скорлупу мастера-работяги, привыкшего гонять монтажников, иногда прибегая к выражениям тяжелого калибра. Но с нами он изъяснялся ясным и хорошо поставленным языком без лишних нечленораздельных междометий и ненормативной лексики. Возможно, и потому еще, что большинство из нас ее совершенно не употребляли, чем заметно выделялись из общества по существу таких же, как мы, чернорабочих на прииске. Его, видимо, привлекала нечасто выпадающая возможность пообщаться со столичными студентами, тем более такого непростого вуза, как наш.
Однажды меня послали на один барак перекладывать треснувшую печную трубу. Я с удовольствием сменил на некоторое время лом и лопату землекопа и бетонщика на кельму каменщика – это была одна из моих специальностей, которой я неплохо владел тогда.
С удовольствием закончив эту знакомую работу, я слез с чердака и вышел на улицу. На крыльце соседнего барака стоял СанПалыч.
Он поздоровался со мной и уважительно посмотрел на мой инструмент, который я нес в ведре.
– О, да ты, смотрю, не только лопатой умеешь!
– Ну так я с детства на стройках, много чему выучился. И в железках разбираюсь – работал на заводе механиком по наладке оборудования.
– Ну, коллега, значит, а я вот промприборами в основном занимался последнее время. Сейчас не у дел временно, на больничном.
– Случилось что-то с ногой?
– Да ерунда, на прииске с наших железяк навернуться легко.
– Представляю, я тоже, бывало, со второго этажа с лесов летал. Правда, удачно – на кучу песка приземлился.
– А вот мне немного не повезло напоследок. Заканчиваю промсезон и уезжаю насовсем.
– А что так?
– Семейные обстоятельства, – кратко и грустно ответил он.
Я не стал расспрашивать подробности, почувствовав, что эта тема для него слишком болезненна.
– А на промывку можно попасть посмотреть? – задал я давно мучавший меня вопрос.
– Со мной можно, конечно. Мне как раз завтра туда надо съездить, проверить кое-что. Я могу прихватить тебя утром у лагеря после твоей смены.
Лагерь
На следующее утро после смены и «утреннего ужина» я ждал в лагере, который стоял над обрывом у ручья Астория. Своим гордым названием ручей был, видимо, обязан первой пришедшей когда-то сюда геологической партии. Лагерь основан был давно и состоял из двух больших палаток и палатки кухни-столовой между ними. Палатки со временем утеплялись всем чем попало: сухим мхом и всяким мусором, забитым под внутренней обшивкой из фанеры и оргалита.
К лагерю подъехал громадный КРАЗ, и из высокой кабины с трудом спустился СанПалыч. Подошел, заглянул в нашу палатку и печально оценил наше суровое и унылое жилище одной фразой: «У бичей и то лучше». Действительно – в длинной широкой палатке солдатского типа в тесноте жили несколько десятков человек на двухэтажных нарах, установленных в два ряда. На нарах уже укладывалась на отдых наша ночная смена; вонючие портянки и разодранные мокрые рукавицы сушились на веревках около раскаленной буржуйки в центре. Дров на буржуйку у нас было мало – любой обрезок дерева, доставляемого по Севморпути, был в цене и жгли их максимально экономно. В буржуйке пылал «костер по-чукотски» – на двух небольших горящих дощечках стояла банка с соляркой. Факел горящих паров соляры с ревом уносился в длинную трубу, подвешенную посередине палатки, раскаляя ее до красна. Из разбросанных по тундре пустых бочек всегда можно было слить полведра остатков соляры, так что недостатка в топливе не было. Только вот конструкция такого отопления была очень пожароопасной, хотя и достаточно эффективной.
В то лето на наших глазах сгорела соседняя палатка. Банка в буржуйке, оставленная без присмотра, опрокинулась и горящая соляра вылилась на деревянный настил пола. В палатке никого не было, все уже ушли на работу, и только повариха с дежурным были в палатке-кухне, стоящей рядом. Мы как раз только что вышли тогда из своей палатки на смену и, обернувшись на их крики, увидели расползающуюся дыру на крыше у соседей и бьющий из нее огромный факел пламени, раздуваемый ветром. Внутри пылали просушенная морозами внутренняя обшивка, пол и нары – попасть туда и спасти что-либо из небогатого имущества было невозможно. Мы только успевали поливать кухню из ведер, по очереди подбегая к этому пеклу и выплескивая воду на горячий и местами уже дымящейся брезент. Через пяток минут каркас пылающей палатки рухнул и на огромном кострище осталась стоять только прогнувшаяся и раскаленная до красна кровать, на которой за занавеской жила повариха.
Кухню мы тогда отстояли, но все имущество и документы в палатке соседей сгорели дотла.
                Начало

С этих палаток и балков начинался прииск, и СанПалыч сам жил в таких, когда он с бригадой монтировал первые промышленные промприборы в долине речки с труднопроизносимым чукотским названием Пильгынкууль. В истории золота Чукотки это был один из первых приисков – геологоразведка в 50-годах оценила найденное месторождение как перспективное для промышленной разработки. Конечно, десяток грамм золота с куба породы только-только покрывали затраты на разработку, но рассчитывая в дальнейшем на большее, средств на развитие прииска не жалели. Переброшенных сюда на подвоз с моря и монтаж оборудования людей селили летом в палатках, но к зиме так и не успели построить сколько-нибудь сносного жилья. Как могли, строили из остатков тары и обрезков досок убогие балки, утепляли их оленьими шкурами, топили наскоро сваренными из пустых бочек буржуйками. Но однако зимовавшие в этих промерзающих и продуваемых ледяным ветром халупах шофера и трактористы продолжали перевозить по зимникам из Певека оборудование и материалы, доставленные летом по Севморпути. Это беспорядочное скопище балков и палаток и послужило началом поселка прииска Полярный.
Сашка, уже ставший СанПалычем, мотался по Чукотке, доставляя и монтируя оборудование на Полярном и других уже открытых приисках и постепенно стал известным и уважаемым человеком в Магаданском управлении. Его приглашали туда на работу и повышение, но только он к тому времени так втянулся в эту кочевую жизнь на переднем крае битвы за золото, что не представлял себя сидящим с бумагами в конторе. А нужное стране золото уже шло десятками тонн c Чукотки на материк, и непосредственная причастность к этому золотому потоку грело самолюбие СанПалыча больше, чем возможная теплая квартира в Магадане. Однако Полярный постепенно отстраивался, и комната в отапливаемом бараке стала для СанПалыча уже вполне приемлемым местом обитания, из которого он постоянно выезжал на монтаж в разные концы Чукотки.
                Золото Чукотки

Мы с СанПалычем залезли в кабину ожидающего нас КРАЗа и он, медленно переваливаясь, двинулся по насыпной дороге к прииску. Дорога шла вдоль русла реки, на залитых водой и оттаявших вскрытых полях возвышались железными ржавые лестницы промприборов, гудели помпы, ревели трактора и взметались вверх брызги от гидромониторов.
–  Остановись на пятом, – сказал СанПалыч шоферу.
КРАЗ остановился у одного из промприборов, и мы вылезли. СанПалыч пошел куда-то с механиком, а я подошел поближе, чтобы понять и уложить в памяти весь это ревущий и грохочущий процесс промывки.
Раздробленный и выброшенный взрывами грунт бульдозер сгребал на крупноячеистую решетку, установленную над ямой. Над решеткой священнодействовал человек в мокром глухом плаще с капюшоном. Он ворочал за длинные ручки ствол гидромонитора, из которого била мощная струя воды толщиной в руку. Этой струей, как огромным жезлом, мониторщик разгребал и перелопачивал на решетке насыпаемый бульдозером грунт, разбивая крупные куски породы, и смывал ее через решетку в яму. Вверх взлетали фонтаны брызг и выбитые струей камни, вода стекала по непромокаемому плащу и надвинутому капюшону, из-под которого не видно было лица человека, управляющего этой тяжелой и рвущейся из рук водяной пушкой. Представлялось мне, что под капюшоном скрывается лик могучего богатыря, способного сносить горы этим разящим водяным мечом.
Раздробленную гидромонитором пульпу, уходящую через решетку в яму, насос закачивал на вершину промприбора, представляющего собою высокую железную лестницу-горку с системой ступенек и решеток, по которым скатывалась эта грязная жижа, оставляя по пути песок и камни. Последняя ступень был прикрыта сверху решеткой, на которой висел большой амбарный замок.
Я заглянул под решетку – под потоком уже почти чистой воды на ребристом резиновом коврике на дне виднелись желтые песчинки. Это было Оно – золото Чукотки.
Океан
Обратно я шел один – СанПалыча задержали на прииске всякие неотложные дела, накопившиеся за время его отсутствия. Не выбирая кратчайшего пути, я решил забраться сначала на сопку, с которой начинался прииск, и которая отгораживала его с севера от моря, а потом спуститься с другой стороны. Каменистая сопка, высотой в сотню метров, далась мне с трудом. Я долго взбирался по склону, карабкаясь по глыбам кварцита, покрытых черным лишайником и придававших южному склону сопки мрачный черный цвет. На северных склонах сопок ничего не росло, – на них круглый год лежал плотный снег, медленно сползая языками вниз. Концы языков летом непрерывно подтаивали, образуя на склонах вязкие и непроходимые висячие болота.
Забравшись на плоскую вершину сопки, я понял, что открывшийся оттуда вид на все четыре стороны света стоил моих усилий.
В полгоризонта на север простирался океан. За небольшим пространством чистой воды у берега с отдельными плавающими льдинами к полюсу уходил сплошной массив пакового льда. Где-то далеко на севере за проливом Лонга темнела полоска острова Врангеля.
На востоке далеко в море выступал крутой утес на мысе Шмидта. По чистой воде, обходя льдины, в сторону мыса медленно шло большое судно. Справа простиралась большая лагуна, отделенная от океана узкой косой. Лед в лагуне блестел огромным овальным зеркалом в лучах низкого солнца, далее за ней поблескивали льдом несколько небольших озер.
Прямо от южного склона сопки начинался прииск. Перепаханная и изрытая карьерами тундра с оставшимися кое-где целыми зелеными клочками тянулась вдоль речки до самого поселка, выглядевшего отсюда темным скопищем каких-то руин на берегу. Только несколько уже построенных двухэтажных домов в центре придавали поселку хоть какой-то жилой вид. За поселком до замыкающей долину с юга гряды сопок шла нетронутая желто-зеленая полоса тундры. За сопками возвышался хребет Чукотского нагорья, гряда заснеженных вершин которого уходила далеко на юг и терялась в туманном небе.
На западе точно над конической вершиной большой сопки висело странное серебристо-белое облако, каких я никогда нигде не видел. В форме тонкого диска с острой кромкой оно держалось, как будто привязанное к вершине, и походило на какое-то инопланетное НЛО, совершившее посадку на сопку. Подсвеченная низким солнцем картина выглядела нереальной и фантастической.
Обратно я спускался с сопки по другому, более пологому склону. По этому склону идти было легче, чем по острым камням, хотя иногда ноги проваливались в чавкающую под мхом грязь и сапоги с трудом приходилось выдирать из липкой жижи. Летняя тундра пестрела цветами, среди рыжего мха прятались бордово-коричневые пятна карликовой березки. Какие-то птички с писком носились за комарами. Что-то большое и белое вдруг пронеслось мимо меня на уровне пояса – полярная сова спланировала вниз по склону, сделала крутой вираж и тяжело махая крыльями погналась за маленькой пичужкой. Та, порхая у носа совы вверх-вниз, успешно увиливала от неповоротливого и медленного преследователя, и в конце концов уставшая большая белая птица отстала и тихо спланировала куда-то дальше, вниз по склону.
В лагерь я вернулся ближе к полудню и усталый завалился на нары отсыпаться перед ночной сменой.
                Чукчи

В представлении многих чукчи ассоциируются с персонажами анекдотов, живущими где-то далеко на севере. Беспокойство о том, что некоторые читатели не смогут без усмешки встречать здесь упоминания о чукчах, не остановило меня, поскольку описываемое мною события тесно связаны с этим выносливым и отважным народом.
Их обычаи, отшлифованные веками, руководствовались главной целью – выживанием в условиях крайнего севера. Прибывшие с запада люди неминуемо вступили в конфликт с ними, просто не понимая, что эта особая человеческая популяция гораздо дальше их продвинулась в приспособлении к окружающему суровому миру, создала свои примитивные, но эффективные методы выживания в этих нечеловеческих условиях. Но этот первобытный мир был пришельцами смят, разрушен и поставлен под угрозу полного исчезновения. Осталось только ощущение, что где-то тут еще обитают малочисленные остатки забавных и недалеких аборигенов, которые интересны разве что как герои глупых анекдотов.
Оленэ – девочка из семьи оленьих чукчей – была отдана с детства в школу-интернат в Уэлене в порядке компании приобщения к цивилизованной жизни народов крайнего севера. Конечно, семья чувствовала, что воспитанные цивилизацией дети уже вряд ли вернутся к ним в стойбище. Но под давлением спускаемых сверху директив детей отбирали ради их же более счастливого будущего. Однако семью лишали возможности сохранить свой род как часть самобытного народа, не растворив его в великой стране и не оставив от него даже следа.
Оленэ шла по предписанному государством плану – образцово закончила школу, поступила в медучилище и вышла из него профессиональной медсестрой. В прессе ее отмечали как пример воплощения светлого будущего народа Чукотки. Распределение на работу в больницу прииска было достаточно удачным для ее семьи – она кочевала с оленями поблизости и родители могли навещать дочь, надеясь все-таки как-то вернуть ее. Ей уже был присмотрен жених из семьи, жившей в Рыркайпии – небольшом селе береговых оседлых чукчей на мысе Шмидта. Жених уже собирал калым, а его семья присматривала для своей дочери жениха из рода Оленэ, чтобы в соответствии с традициями каждый род не потерял рабочих рук и будущих матерей.
Красота чукотских девушек из кочующих с оленями семей не так приметна. Тяжелый кочевой быт не дает им возможности ухаживать за собой, и что скрывается под грязной, мешковатой кухлянкой, разглядеть трудно. Но чукотские девушки, попавшие в цивилизованные условия, отмытые и приодетые, поражают своей особой азиатской красотой. Лица некоторых уходят от чисто монголоидного и являют собой красивый и экзотичный образец смешанного восточно-азиатского типа, особенно привлекательного для европейских мужчин.
Красавица Оленэ притягивала внимание многих на прииске, но воспитанная с детства в строгих правилах, жестко отбивала грубоватые ухаживания бульдозеристов и шоферов, приобретая известность и уважение только как квалифицированный и добросовестный медработник. Втайне она ждала того, кто сумеет растопить ее сердце, а не просто купить ее за калым как нужную вещь и увести в свою ярангу, как принято у чукчей, или грубо завалить после  скороспелой симпатии где-нибудь в грязном балке. Да и обветренные лица и грубые потрескавшиеся руки мужиков с прииска не привлекали ее. И она после дежурства в больнице одиноко коротала время в своей комнате за книгами, мечтая о своей еще не состоявшейся чистой, романтической и счастливой любви.
Оленэ знала, что родители уже выбрали ей возможного жениха, она не видела его ни разу и никоим образом не собиралась знакомиться с ним. Ее, уже полагавшую себя неподвластной суровым чукотским обычаям, тяготило посещение родителей, постоянно напоминающих ей о ее семейном долге.  Да и приход в поселок грязных, воняющих протухшим оленьим жиром чукчей был заметным событием, которое потом долго обсуждался. Магазин, куда они обычно заходили, потом долго проветривался, и продавщица, стоя у открытой двери, со злорадством объясняла покупателям, почему пока сюда заходить не стоит. А Оленэ, строго и профессионально соблюдающая гигиену и чистоту на работе в больнице и дома, не могла даже пригласить их к себе. Они встречались все реже и реже, общаясь иногда где-нибудь на окраине поселка, сидя на нартах.
                Алекэн и Оленэ

Появление Оленэ в поселке не прошло незаметным для СанПалыча, тем более что жили они в одном бараке. Она особенно не выделяла его из других жильцов, но он, сталкиваясь с ней иногда в коридоре, отмечал для себя экзотично красивую и опрятную девушку, контрастирующую с тяжелым и натруженным обликом других жильцов. Глядя на нее, он постепенно стал контролировать и себя, возвращая понемногу себе прежний, достаточно интеллигентный образ профессионала, ведущего важный участок работы на прииске.
Открытие промывочного сезона было наполнено обычной суетливой работой по освобождению из-под снега и льда и запуску промерзшего за зиму оборудования промприборов. Обледенелые конструкции не торопились оттаивать под нежарким майским солнцем, и бригада, очищая с них слежавшийся снег, понемногу запускала моторы на помпах и проверяла трубопроводы, меняя кое-где прокладки. К концу одного из таких рабочих дней мокрая куртка СанПалыча, уже неоднократно политая из протекающих уплотнений, задубела на легком морозце не торопящейся уходить зимы. Возвращаясь к вечеру в поселок основательно промерзшим, он дошел окончательно под пронизывавшем холодным ветром и наутро с высокой температурой поплелся в больницу. Поскольку таких простывших бедолаг  там уже было полно, его, напичкав лекарствами, отправили обратно домой, пообещав прислать вечером медсестру.
Он лежал на кровати слабый и беспомощный, когда вечером к нему зашла Оленэ. Прослушав его, она выдала очевидный диагноз и, вколов для начала что-то и скормив ему дозу жаропонижающего, начала быстро обустраивать его неопрятное лежбище, доводя его по возможности до образцовой больничной койки. Больному уже немного полегчало, но Оленэ не уходила, с любопытством исследуя убежище одинокого инженера-механика. Полстены были заняты сколоченными из досок полками с книгами, простая посуда стояла в углу на полу, стол с остатками вчерашнего ужина был заставлен немытой посудой. На подоконнике стояли банка с кистями, коробка с красками и лежали брошенные листы с какими-то рисунками. Оленэ перебирала книги на полке – там была библиотека из бессистемно собранных за много лет книг различных жанров, альбомов, журналов и технической литературы. Вынув с полки пару книг, Оленэ попросила разрешения взять их почитать. Она явно не спешила уходить – чем-то заинтересовал ее этот необычный пациент, живший среди книг и красок в неухоженной комнате в бараке.
– Как зовут Вас, девушка? – спросил уже немного отошедший от температурного озноба СанПалыч.
– Оля, по чукотски будет Оленэ, – ответила она.
– Оленэ  – это красивее. А я Александр – как это будет по-чукотски?
– Вас здесь все зовут СанПалыч, я знаю. А Александр у чукчей будет, наверное, Алекэн. «Кэн» в чукотском языке – окончание мужского рода, а «нэ» – женского.
– Здорово! Я буду звать Вас Оленэ, а Вы меня – Алекэн. Так как-то интереснее. Не возражаете?
– Не возражаю, если Вам так нравится.
Уже проскальзывающие в продолжающемся разговоре с больным некоторые нотки мягкого заигрывания почему-то нисколько не задели Оленэ, привыкшую в таких случаях при общения с здешними мужиками сразу же переходить на официально-строгий тон. Но тут ей почему-то не захотелось устанавливать этот официальный барьер, и она продолжила непринужденную и доверительную беседу с пациентом, который уже стал ей интересен. Однако разговор несколько перешел рамки служебной необходимости, и застеснявшись этого, Оленэ попрощалась и пообещала зайти утром сделать уколы.
У себя в комнате она раскрыла одну из книг и начала читать. Это был классический роман, который они проходили в школе, но из которого в деталях она мало что помнила кроме трагического финала. Она захотела перечитать роман и понять, почему в конфликте с нравами чуждого героине окружающего общества не могло быть иначе. Но в ее понимании, разрывающемся между чудовищно разными понятиями той среды, в которой она родилась, и той, в которой она уже давно живет, все равно никак не укладывалась трагическая развязка романа, написанного сотню лет назад. Однако на подсознательном уровне она чувствовала, что ей, как и героине романа, тоже придется когда-то сделать свой выбор. И он будет очень трудным и, возможно, даже с не менее драматическим концом.
Она появилась у СанПалыча утром, одетая в элегантную, расцвеченную кухлянку, лишь стилизующую мешковатые чукотские одежды. Видно было, что с утра она основательно поработала над своим макияжем, чтобы выглядеть блистательно и неотразимо. Это не прошло незамеченным СанПалычем, и он откровенно любовался красивой девушкой, осветившей его убогое жилище своим появлением. Быстро выполнив свои медицинские обязанности, она занялась приготовлением больному небольшого завтрака, критически оценив имеющиеся у него запасы продуктов. Потом, виновато извиняясь, убежала, обещав после работы вернуться.
Придя вечером, она первым делом выставила на стол горячую кастрюлю, из которой по всей комнате распространялся потрясающе вкусный запах жареной оленины. Организованный ей роскошный ужин явно выходил за рамки обязанностей медсестры или сиделки. В ней, похоже, пробудился закрепленный с детства образ заботящейся о мужчине хозяйки дома и хранительницы очага. В нем не было еще обещания чего-то более близкого, но СанПалыч уже увидел то, что подсознательно искал в женщинах все прошедшие долгие годы своей одинокой жизни.

                Отпуск

Они поженились через месяц, не известив об этом ни родителей Оленэ, ни родителей СанПалыча. Оленэ тихо переехала к нему, и многие на прииске даже не заметили этого важного в их жизни события.
Окончившийся к началу сентября промсезон был на прииске периодом массового отлета в отпуска. Самолеты АН-2, прорываясь сквозь постоянно накрывающие долину туманы, вывозили народ на Шмидт, откуда уже большие самолеты улетали на материк в теплые края. Там на южном море еще был бархатный сезон, а в центральной полосе – цветущее осенними красками бабье лето.  Одними из первых улетели СанПалыч с Оленэ.
«Длинные рубли», заработанные на прииске, многие вкладывали в приобретение где-нибудь на юге домика, рассчитывая со временем перебраться туда. СанПалыч давно приобрел себе дом у моря, перевез туда своих родителей, но сам бывал там только в отпусках. Теперь он летел туда с Оленэ чтобы познакомить ее с родителями, надеясь, что они не будут осуждать его за столь экзотичный выбор, соизмеримый с его странным для них решением – променять комфортную жизнь в родительском доме на комнату в бараке на Крайнем Севере.
Но его опасения оказались напрасными – родителям понравилась добрая и домовитая девушка, которая искренне заботилась о муже. Они тайно надеялись, что с ней он все-таки вернется в этот дом навсегда, чтобы наконец зажить спокойной семейной жизнью.
Оленэ впервые оказалась за пределами Чукотки. Увидев другой мир, в которым действительно можно жить, а не выживать, она с ребяческим интересом изучала его, ощупывая листья необычных для нее растений, обнимая громадные деревья, плескаясь в теплых водах моря. Вокруг нее ходили люди, не прячась в тяжелых мехах, а подставляя свободное тело яркому и теплому солнцу.
Теперь она уже не понимала, зачем ее народ когда-то осел на полярной окраине материка, и за что природа так наказала его, оставив тяжело выживать на промёрзшей и безжизненной земле. Она радовалась тому, что случайно проходящее мимо счастье все-таки досталось ей и у нее будет теперь другая жизнь, в которой есть этот дом на берегу моря, теплое и не пропадающее на полгода солнце и любящий муж, который даст ей детей, и они не будут знать тягостей быта в обледенелой яранге и будут свободными от первобытных обычаев ее народа.
Он понимала, что таких благодатных мест не хватает для всех людей на Земле, но ее муж, умный, умелый и надежный мужчина, есть именно тот, который достоин лучшего, чем добывать золото в тундре на краю земли. Испытав и закалив себя там, он вернется вместе с ней сюда, в достойный ему дом, чтобы пожинать плоды своего героического труда на севере.
СанПалычу тоже было ясно, что Чукотка для Оленэ теперь будет лишь временным пристанищем и она всей своей женской натурой будет стремиться основать их семейный очаг именно здесь, в этом доме. А ему всегда найдется хорошая работа с его знаниями, огромным опытом и умением наладить любую железяку, которая должна вертеться и двигаться, производя нужный людям продукт. И Оленэ с ее любимой и нужной профессией тоже найдет себе место среди новых людей, которые наверняка оценят ее по достоинству.
Через месяц они вернулись на прииск, воодушевленные планами начинающейся для них новой жизни. К весне у Оленэ должен был родиться ребенок – оставаться с ним на прииске дальше было бы безрассудством.

                Развязка

Весной Оленэ уже готовилась к предстоящему отъезду и родам, СанПалыч планировал последовать осенью за ней, отработав свой последний летний промывочный сезон.
Окончив дежурство, Оленэ тяжело вышла из больницы и направилась по темной заснеженной улице домой.
У крыльца дома стоял какой-то сильно нетрезвый бич.
– К тебе отец приехал, зовет тебя. Он там, – и показал на скопище балков в «Шанхае» на берегу речки.
Оленэ медленно шла, провожаемая бичом, к одному из балков, около которого стояла знакомая собачья упряжка отца. Из балка вышел отец и незнакомый молодой чукча. Оба были уже сильно пьяны, из двери балка садил крепкий дух браги – видимо, бичи гнали там самогон, и оба чукчи успели основательно им заправиться. Чукчам противопоказан алкоголь – у них отсутствует фермент, ответственный за его переработку, и их развозит даже от небольшой дозы.
– Здравствуй, Оленэ! Знакомься, это твой жених. Он уже привез калым, – сказал отец.
– Прости, отец, но я уже почти год как вышла замуж. Мой законный муж здесь, и скоро у нас будет ребенок.
Отец и жених только сейчас обратили внимание на большой живот Оленэ, выпирающий из-под кухлянки.
Жених непонимающе оглянулся на отца
– Ты обманул меня, старик, я уже отдал тебе калым. Она теперь моя жена!
– Нет, я давно уже жена другого по закону и по любви. Отец, верни ему калым и пусть ищет себе другую жену!
 – Нет! – закричал жених, и, схватив Оленэ,  потащил ее к нартам, –  Ты теперь моя по нашему обычаю, и мне не нужна другая!
–  Отпусти ее! – отец кинулся на жениха, оттаскивая его от Оленэ.
Жених, оставив Оленэ, пьяно шатаясь, схватил отца за кухлянку и, вытащив большой чукотский нож, ударил его несколько раз в живот. Отец согнулся и осел на землю.
–  Не тронь его! –  завопила Оленэ и бросилась на жениха. Но вдруг схватилась за живот и осела на землю рядом с отцом.
–  Пора, – прошептала она, встала шатаясь и сделала несколько шагов в направлении к больнице. К ним уже бежали какие-то люди от магазина, которые, услышав крики, почуяли что-то неладное. Жених испуганно оглянулся и бросился в балок, заперев за собой дверь. Прибежавшие уложили Оленэ на нарты. Отцу помощь была уже не нужна – скрюченный, он лежал на земле и не подавал признаков жизни. Мужики стали пытаться вышибить дверь балка, но внутри что-то грохнуло и вспыхнуло голубоватым пламенем. Пламя выхлестнуло из-под крыши, и сухой балок мгновенно занялся со всех сторон.
Люди отбежали от него – с треском пылали легкие дощатые стены, утепленные всяким хламом, балок разваливался на глазах, оседая клочьями обшивки на остатках каркаса.
Оленэ унесли в больницу – через десяток минут на попутном грузовике приехал СанПалыч.
В дневной полутьме полярной ночи догорал балок. Среди кучи искрящихся углей стояла кастрюля примитивного самогонного аппарата, над которой вился прозрачный голубой огонек. Неподалеку около собачей упряжки на земле лежало безжизненное тело в кухлянке.  СанПалыч сорвал с себя шапку, швырнул ее в догорающие обломки и медленно пошел в сторону больницы. Собаки, скуля и озираясь на труп и на пожарище, поднялись вслед за ним и потащили пустые нарты за новым хозяином.
****
К ночи Оленэ родила девочку, но сама умерла через несколько дней от осложнений. Через месяц СанПалыч отвез дочь к своим родителям, а сам вернулся на прииск дорабатывать свой последний промывочный сезон на Чукотке.

                Брошенный прииск

Двадцать лет спустя прииск начал тихо умирать. Все уже давно поняли, что открытое неподалеку месторождение с втрое большим содержанием золота в породе делает разработку в Полярном бессмысленной. Интенсивное развитие нового прииска перетягивало на себя ресурсы и людей, оставляя на Полярном лишь минимум для поддержания поселка. Бульдозеры и грузовики уходили, вывозя оборудование, люди стали ездить туда на работу «вахтовками» по проложенной новой трассе, а потом постепенно и переселяться в отстроенные на новом месте дома. Поселок постепенно пустел, закрылись больница, школа, детский сад. Постоянные аварии отопления и электросетей было уже некому ликвидировать, и последним вздохом поселка стал окончательно вставший зимой дизель электростанции. Без тепла и света жить в поселке было невозможно, людей срочно эвакуировали на соседний прииск, а желающих начали вывозить на материк. В поселке осталась только небольшая бригада старателей, перемывающая старые отвалы и остатки неотработанных вскрышных полей.
Полярный, уже частично застроенный многоэтажными домами, был брошен на растерзание зимним ветрам и морозам. С пустых домов понемногу варварски выдирали и увозили все, что могло бы как-то пригодится: рамы, двери, сантехнику. Массово горели брошенные бараки и балки, оставшиеся рушились под тяжестью снега. Снег заносил улицы и дороги, заезжающие в поселок с зимника на Шмидт трактора давили и крушили скрытую под ним теплотрассу, когда-то построенную нами.
В пустой конторе на столе остался стоять заносимый задуваемым в вырванные окна снегом футурологический макет перспективного плана развития поселка как памятник безвременно умершему прииску.


                ****
Самолет снижался, заходя на посадку. Мы с Валенэ, уже закончив собирать известные ей из рассказов отца и из моих воспоминаний кусочки этой истории, молча сидели, глядя в иллюминатор. Под крылом самолета уже показались мрачные кварталы Брайтона, вдали прорезались в пасмурном небе силуэты небоскребов на Манхэттене.
Чего-то еще не хватало мне для целостного повествования в этой мозаике, беспорядочно собранной из обрывочных воспоминаний.
– Вы представляете, как выглядела Ваша мать? – спросил я на прощание.
– Мой отец видел ее такой, – ответила Валенэ и, достав из сумочки фотографию, показала мне.
На фото, переснятого с альбомного листа, был портрет, выполненный графикой и слегка подцвеченный акварелью.
Лицо необычной северной красоты девушки на портрете светилось счастьем, найденным на  золотой россыпи у холодной полярной речки с труднопроизносимым названием Пильгынкууль.