Там у синего Дона

Часть 1 Лукерья

Небо серело, чуть тронутое первыми лучами зарождающейся зари. Пение петухов разливалось звонким разноголосьем в утренней тишине уже неспящего хутора и терялось где-то в зарослях камыша на другом берегу Дона.
 По улочкам Рогоженской слободы ручейками растекался народ, возвращаясь с пасхальной заутрени. В окнах куреней зажигались огни, где радостно встречали домашние богомольцев и троекратным целованием дарили друг другу добрую весть о воскресшем Христе. Пасхальная радость переполняла души людей в великий и долгожданный праздник.Эту Пасху казаки ждали, но суеверно смущались.
Шел 1900 год, а меж вековой рубеж всегда настораживает людей: что ждать от будущего? Но жизнь текла своим чередом, порой испытывала людей на прочность.
Сотник Николай Лихачев, хуторской наказной атаман, шагал по родной улице с узелком в руках. В узелке — освящённый кулич, яйца крашеные да сало в тряпице. В Чистый четверг испекли дочки куличи, удались на славу, хоть и впервой пекли сдобу девки.
 Старшая, Варвара, черноглазая, статная красавица, пошла в мать. Минуло зимой ей восемнадцать лет. Послушная, тихого нрава, с малых лет с ней хлопот не знали.
 Анна, младшая, была вся в отца. Всем взяла: и ростом, и нравом. Видать, ждал отец парня, а родился казак в юбке. Сероглазая и курносая Анна с сестрой не равнялась в красоте, но была в ней своя особая привлекательность. На два года была она младше Варвары, но не по летам рассудительная и взрослая.Рано выпала им доля вести хозяйство. Быстрая и ловкая Аня шустро ворочалась на базу, управляясь со скотиной: доила корову, кормила свиней и птицу. На Варваре была кухня, она  помогала больной матери в готовке. Одним словом, девки, не дал Бог сыновей. «Наверно, нагрешил атаман, что некому род продолжить», — судачили казаки меж собой.
Горькую обиду вымещал на жене Лукерье, что не родила она ему мальчонку. Выпив лишнего, колотил ее, оттого и хворала она временами.
Красавица-казачка с пышной косой была Лукерья, когда отдали её замуж за лихого казака Николая. Не люб он ей был, но отец не особо спрашивал согласия.  Справный был жених и ростом и лицом. Черный, как смоль чуб, вился из-под под фуражки да карие глаза смотрели дерзко на невесту.Понравился тестю зять: призы на скачках брал по выездке да шашкой славно рубил, знать, добрый воин, большего и не надо.
Молодой Николай полюбил красавицу-жену горячо, но была холодна она к его ласкам, вызывая гнев и ревность у супруга. Так и жили: стерпится — слюбится.
На Вербной неделе слегла Лукерья совсем. Одолела ее водянка, отекли ноги, стало тяжко дышать, мучил кашель. Приходила бабка Никифоровна, пускала кровь страдалице, да только похужело больной. Не было сил у Лукерьи совсем, отказалась она от еды, лишь пила понемногу чай. Хрипело всё внутри, и бил кашель приступами. Нерадостная Пасха была у Лихачевых, настали мучительные дни в ожидании страшного дня.
— Христос воскресе! — приветствовал сотник домашних, войдя в хату.
— Воистину воскресе! — подбежали девчата, целуя отца в усы.Лукерья только и прошептала: «Воистину воскресе», — сил говорить у больной не было.
— Варюшка, мамке разговеться подай кулича трошки, — кладя на стол узелок, вымолвил отец.Девушка засуетилась у накрытого праздничного стола.
— Ну, Луша, ты как? Дождались Пасхи, разговляться надо, могет, поела бы малость? — всматривался муж в худое лицо жены.
— Спаси Христос, не хочется есть, — с трудом прошептала в ответ Лукерья.
Она повернулась к нему лицом и глухим, еле слышным голосом сказала:
— Ты не гневайся на меня, Григорьевич, прости за всё, чем не угодила. Помру — женись, Бог даст, родишь ещё казака, я-то не родила, грешница. В новом платье положите, тама в сундуке. Девок береги, замуж выдашь — женись… — только и вымолвила, как впала в беспамятство.
— Луша, Луша, прости меня, дурака! — заплакал сотник, содрогаясь от рыданий, упал он головой на руку жены.Но больная не слышала мужа. Слишком поздно, осознал это казак.
На вечерней заре покинула душа Лукерьи бренное тело.
Пасхальным чином в солнечный день Светлой седмицы отпел отец Митрофаний жену сотника, и схоронили на местном погосте Лукерью рядом с родителями.
Плакал Николай у могилы жены, всё же любил он её, но не жалел — не было в его гордой натуре жалости. Где-то в глубине души жгло чувство вины перед женой. Тридцать семь лет прожила на белом свете Луша.
Весна на Светлой неделе дарила тёплыми, погожими деньками.
 Всё сильней припекало солнце, и всё живое грелось в его лучах вдоволь. Ласточки, прилетевшие накануне, звонко щебетали в стремительном полёте. Поросная свинья рылась носом в навозе, выискивая остатки овса, куда хозяин вытрусил конскую торбу. Куры, рассевшись под сенью сарая, усердно чистили перья.
У Григорьевича ломило поясницу. Подвязавшись тёплым полушалком, управлялся он на базу. Почуяв хозяина, в деннике заволновался его строевой дончак, пронзительно заржал и рыл передними копытами.
— Ну, буде, не балуй, Султан. Враз сведу до реки поить, — похлопал по шее рыжего скакуна сотник.
 — Пошли, дружок, погутарим дорогой, — надевая узду, приговаривал казак боевому товарищу.
Султан, вздохнув, пошел за хозяином, чуя грустное настроение у человека.
— Вишь оно как, родимый, померла наша хозяйка Лукерья, овдовел я теперь, браток, в свои сорок два года . Девки в голос кричат по матери, у самого ажник сердце в глотке колотится, как вспомню её, да что поделаешь, так Бог ссудил, — с конем, как с человеком  делился своим горем казак. Вот и  песчаный берег Дона с зарослями чакана.
Конь прильнул к воде и долго пил, чуть касаясь губами речной глади.
— Здорово ночевали, Николай Григорьевич? — спешился с неоседланного коня сосед, хорунжий Силантий.
Султан приветственно фыркнул, встречая соседского коня.
— Слава богу, обвыкаем. А ты кудыть едешь, не иначе? — поинтересовался Григорьевич.
— Да в станицу, дело есть. Бабы собрались в лавке купца Хмельникова по мелочи отовариться, — отвечал сосед.
— Ты ж гляди, коня не гони, поишь в дорогу, вумник, — с укоризной заметил сотник.
— Да с бабами ладу нету, заблажило им прям, зараз велели запрягать в дрожки. Гутарят: «Поехали!» — и всё, надо быть им дюже нужно. Пойди разбери энтих бусорных баб с их причудами, — жаловался казак атаману.
— А ты прям-таки и голос не подашь? Распустил, видать, а теперь жалишься, — с усмешкой отметил Григорьевич, уж направившись вести коня на займище. — Слышь, Силантий, а сестру твою выдали замуж, ту, что в станице проживает? — поинтересовался атаман у хорунжего.
— Марию? — переспросил Силантий.
— Да, твою младшую. Она, кажись, незамужняя была?
— Да, она же энто всё у бати просилась в монастырь, в монашки. Сколько казаков отвадила смолоду, всё замуж не шла, а родитель не благословил в монастырь. Гутарил: «Кто мать досматривать будет?» Так и помер, а не дал разрешения. А Мария побоялась ослушаться, мать досмотрела, у среднего, Василия, в семье живёт, перестарком. А ты ради антиресу или так расспрашаешь?
— А ты сам как смекаешь? Овдовел вот, девок выдам, да самому проживать как-то надо, — гладя спину Султану, задумчиво говорил казак.
— Ну, я Василию передам твоё слово, может, всё же надумает Мария, лет ей уже под тридцать, а в старых девах просиживает. Добре. Бывай, Григорьевич, — и охлюпкой* поскакал сосед от берега.
В задумчивости замешкал на берегу Григорьевич.
С противоположного берега из камышей, широко махая белыми крыльями, взлетела пара лебедей. Речная гладь серебрилась в солнечных лучах. Рыба играла, вскидываясь из воды на аршин, била хвостом в воздухе и красиво возвращалась в родную реку.
Тоскливо на душе у атамана, болит она и терзают её воспоминания.

Как поймал казак щуку,

Да, видать, на долгую разлуку...

Запел Николай старинную казачью песню о неразделённой любви. Султан мирно щипал молодую траву, а хозяин пел, сидя на берегу, и слёзы капали на его могучию грудь.

Часть 2 Анна

Рогоженская слобода лежала в самой нижней пойме Дона, где река делилась рукавами на множество проток и ериков и дальше, в пролив к Азовскому морю, несла свои пресные воды. Веками была необжита эта местность, хотя манила богатейшими рыбными ресурсами и разнообразием дичи в камышовых зарослях лиманов.
 Делился Дон на два рукава: на левый и правый. Стоял Азов, древняя крепость, по правое гирло, которое поворачивало полукругом при выходе в залив. В хорошую погоду видны были как на ладони крепостные валы Азова, те, что уцелели после Великого сидения казаков в семнадцатом веке.
Прошло время.На Вознесение помянули Лукерью.Сорок дней пролетели в тоске и кручине.
Приближался праздник святой Троицы и атаман всё больше задумывался о замужестве дочерей.
Григорьевич вылез из погреба, где в бочке засолил пойманную намедни рыбу.
— Варвара, глянь-ка на час, — позвал отец старшую дочь, которая под навесом разливала в крынки молоко с утренней дойки.
— Иду, батюшка, — отозвалась дивчина, вытерев руки о завеску.
— Собрала приданое иль ещё чего надобно куповать? — подпирая дверь погреба, поинтересовался отец.
— Да вроде маманя, Царствие ей небесное, всё приготовила, ещё и Анюте посуда останется.
— Ну и славно. Хоть тута голова не болит, — выдохнул отец.
— Апосля Троицы, на сплошной, и обвенчаетесь с Василём, я отцу Митрофанию уж гутарил про вас.
Варвара послушно кивнула и вернулась к прежнему занятию.
Посватал Варю славный парнишка-казачок с другого краю хутора, из доброй семьи. Варе парень давно глянулся, и сватовство шло как по маслу.
Хуже было дело с младшей, Анной-бунтаркой. Заприметил Григорьевич на заднем дворе вечерами работника Красновых — Петьку, что-то крутится он и не уходит. Проследил за ним и глазам своим не поверил. Младшая-то, Аня, к нему и поспешила на встречу.
 Гневу отца не было границ, кипела в нём злость, как смола в котле.Григорич не стал отлагать в долгий ящик вопрос об Анютином ухажере и на следующий день в обед приступил к расспросам:
— Ну-ка, девка, подь сюды, — строго позвал отец младшую дочь, сидя за тарелкой наваристой лапши.
— Это что за кавалеры у нас на базу вечерами бродють? А? Я спрашиваю? — переходил на крик отец, еле сдерживая себя от бешенства.
— Петро, наверное, батюшка, соседский работник, — как бы невзначай сказала Аня, поливая герань, пышно цветущую в горшке.
— Так вот оно то самое и есть, что работник, голодранец, невесть откуда приблудный, а ты с ним шуры-муры задумала водить. Я тебе хвоста-то прикручу, чтобы неповадно было, — не унимался отец.
— Ну что вы, батюшка, расстроились? Петро добрый парубок*, — оправдывалась Аня.
— А нам с его доброты воды не пить. У него за душой ни двора, ни кола, нищету плодить удумала, а? И где это видано, чтоб атаманская дочь за батрака замуж шла! — всё больше распалялся отец. — Всё, шабаш! Сватам намекну, у Мягковых сын — Андрей, добрый казак, не чета твоему батраку, — в сердцах швырнул ложку на стол казак.
— Не пойду я за Андрея, не хочу, — своенравно отвечала Аня и резко повернулась так, что подолом юбки задела табурет.Тот с грохотом опрокинулся.
— Тю, скаженная, ну прям огонь, а не девка. Охолонь малость, а сваты у нас будут, уж не сумневайся. А то и нагайки изведаешь для порядку, — пригрозил отец.
Отгуляли Варину свадьбу скромно и чинно. Забрал молодой муж к себе Варвару, попала молодайка в семью тружеников. Дружно жили, по хозяйству управлялись и ладили меж собой.
Настал черёд Анну выдать замуж. Присмотрел атаман молодого казака Мягкого Андрея, сына давнего знакомого Сашки Мягкого. Справный был парубок: ростом высокий и лицом приятный, а главное, добрая слава о нем по хутору шла — не по-казачьи сердцем был мягок, любую живность  жалел и из беды выручал.
Две сестры у раскрытого сундука с нарядами:
— Анюта, какая мастерица всё же тётка Ульяна! Платье на тебе как влитое сидит, и рюши на месте, — с доброй завистью смотрела на сестру Варя.
— Да мне всё равно, платье как платье, прям чи не барыня, — еле сдерживая слёзы, равнодушно смотрела в зеркало Аня.
— Ну что ты, сестрёнка, Бог с тобой! Андрейка — славный парубок, за ним полхутора девок бегают, но гутарят, что не гулящий, да и славненький с лица, — уговаривала сестру Варя.
— Я хотела убежать, да пораскинула маленько мыслями: батенька совсем взбесится, а без благословения боюсь. Как дале жить? — стоя над раскрытым сундуком с приданым, делилась с сестрой Анюта.
Варя обняла младшую сестрёнку и нежно ей сказала:
— Глупенькая, ну куды бы ты бегла, да и с кем? Петька, он же гол как сокол! Горя только лаптем хлебать да слёзы лить. На нашем бабьем веку  их и так хватит.
Она поцеловала Анюту в щеку. Та слегка улыбнулась, уткнулась Варе в плечо и прошептала:
— А помнишь, сестрёнка, как нам мамка вечерами пела, а мы сидели на койке в подушках? Тепло, печка греет, на улице ветер в ставни стучит, и кот Васька мурчит:

При хорошей при погоде

Мы гуляли при луне.

Расхорошенький мальчонка

Не отходит от меня.

Он идёт со мною рядом,

Про любовь всё говорит.

Вдруг упал он на колени

И сказал: «Люблю тебя».

Сёстры пели старинный казачий романс, сидя на полу обнявшись, и их пение было слышно в открытое окошко на улицу.
Николай Григорьевич, услышав, как девчата поют, отложил косу и задумался: «Впервой апосля смерти матери заиграли песню девки».
— Здорово ночевали, Николай Григорьевич! — входя в калитку, приветствовал хозяина Андрей.
— Слава богу! Проходи до хаты, будущий зятёк, — сжимая крепко руку парню, расцвёл в улыбке атаман. — Добре, что заглянул до нас, покличу Анюту.
Андрей — высокий, статный казак, русый чуб вьётся из-под фуражки. Взгляд серых глаз на смуглом лице, слегка щурившихся от солнца, выдавал дружелюбный характер.
— Здравствуйте, Анна Николаевна, как поживаете? — войдя в залу хаты, с поклоном спросил Андрей.
Аня, смутившись от неожиданности, отвечала:
— Слава богу.
Её щёки предательски запылали и выдавали волнение от встречи.
— Да вот, зашёл повидаться. Вот вам к чаю, прянички в гостинец. Уж не обессудьте, чем богаты, тем и рады, — не зная, с чего начать беседу, смущённо начал Андрей.
Варя пулей выскочила из залы, чтобы не мешать молодым.
Андрей был старше юной Ани на семь лет. В нём была видна военная выправка: парень прошёл обучение в казачьих лагерях.
— Меня пряниками не мани, эка невидаль! — фыркнула Аня, захлопнув сундук с барахлом.
— Аннушка, не гневайся на меня. Ты мне мила. Обвенчаемся, глядишь, ты и смягчишь своё сердечко, — взяв за руку невесту, тихо сказал Андрей.
Девушка попыталась отдёрнуть руку, но Андрей наклонился и поцеловал её. В объятиях парня её гордость куда-то вдруг предательски улетучилась, она прильнула к жениху в сладкой истоме.
Через две недели после свадьбы отделили сваты молодых, Андрея и Аню, купив в складчину с Григорьевичем хату с наделом земли.
Взялась Анюта за хозяйство, прибралась в хате: побелила печку и потолки, навела порядок во дворе. Свадебный подарок от атамана — тёлушка — гуляла на выпасе. Строевой конь, буланый красавец, десяток кур с петухом, поросёнок в котухе, кошка Мурка — вот и вся живность Мягковых.
Андрей просмолил новую кайку* и практически пропадал на Дону весь день, увлечённый рыбалкой.
Анюта благодаря своей сноровке быстро справлялась с домашними делами. Накормить животных, сварить обед, прополоть и полить огород не составляло для неё большого труда. В свободное время она занималась рукоделием, но временами   скучала по дому и родным. Аня вроде свыклась немного с замужеством, но всё же её вольнолюбие и вспыльчивость иногда напоминали о себе.
В воскресный день после обеда Андрей во дворе занимался ремонтом конской упряжи. Анюта, помыв посуду, вышла к мужу под навес.
— Ох и жарко сегодня, солнце прям печёт, могет, дождик собирается, — присев на лавку,  посетовала молодайка.
— Да, парит, и на небе тучки, — работая шилом, отвечал Андрей. — На вечернюю зорьку пойду посижу, могет, наловлю сулы* тебе на котлеты, — улыбнулся и ласково посмотрел на жену казак.
— Опять на речку собрался! Ты полюбуйся на него! Тебе там чи мёдом намазано, что не вылазишь ты с Дона, а я сиди вечерами одна-одинёшенька? — с досадой сказала Анюта.
— Ну не гневайся, жёнушка, пока идёт рыба, надобно её ловить, на осень насолим, солонцевать будем. Да ты займись делом, в работе не заскучаешь, — посоветовал молодой муж жене.
— Это я-то делом не занимаюсь? Да у меня всё управлено! — не на шутку начинала Аня сердиться.
— Да ведь работа на базу завсегда найдётся.— Только доглядай получше.
— Ты не доволен моей работой? — от возмущения Аня взмахнула руками. — Я плохая хозяйка? — уже не скрывая гнева, завелась молодая казачка.
В ней кипело возмущение: «Да как это так, я вышла за него, а он мне указывает, как на базу хозяйничать!Ну, я ему устрою!», — решила Аня.
Залетела в хату к сундуку и давай в шаль свои наряды собирать. Завязав в узел пожитки, она демонстративно выкинула его на крыльцо.
— А это что такое, Анюта? Ты чего удумала? — удивлённо спросил Андрей у запыхавшейся супруги, которая в сердцах тащила на двор тяжёлую перину
.— Всё, ухожу от тебя! Раз я плохая, живи сам! — заявила решительно казачка.
Андрей от души рассмеялся и пытался обнять строптивую жену.
— Не трогай меня, окаянный, пойду к отцу! Жили не тужили, нет, заблажало родителю меня замуж отдать. Хватит, пойду до дома! — кричала Анюта.
Андрей вернулся под навес и на все выпады жены не обращал внимания. Он спокойно продолжил заниматься своим делом, как будто ничего не произошло.
Разгорячённая казачка демонстративно бросала на перину свои пожитки и высказывала мужу недовольство. Её смущало спокойствие супруга, он вёл себя, как будто её не замечал.
Устав, она села на крыльцо и спросила:
–А тебе разве не обидно? Почему ты молчишь?–
–Глупенькая, я люблю тебя, оттого и терплю, моя Аннушка, — обнял крепко и поцеловал свою бунтарку Андрей.

Часть 3 Мария
В золотой убор оделись яблони и груши в палисадниках слободы в осеннюю пору. Степной ветер срывал золотые листья с тополей в ливадах, кружил их в полете и наметал кучкой под изгородь. Высоко в небе, цвета синих васильков, летела стая гусей. Они протяжно кричали, прощаясь с донскими лиманами, в которых так вольно прожили всё лето.

Пришел Покров — любимый праздник всех казаков. Широко и хлебосольно встречали праздник в станицах и хуторах нижнего Дона.
В субботний полдень атаман въезжал в станицу при полном параде, сидя на верном Султане. Синий китель с двумя Георгиевскими крестами на груди красиво смотрелся на подтянутой фигуре казака. Из-под фуражки виднелся кудрявый чуб с проседью. Батина шашка с серебряной инкрустацией — на левом боку.
Лишь только взор карих глаз выдавал волнение атамана. Где-то внутри под ложечкой подсасывало, и сердце билось всё чаще.
Рядом на буланом коне ехал его верный друг и правая рука — хорунжий Проскурин Иван. Редкие прохожие на улице, узнав в наезднике атамана, кланялись в приветствии.
Кони шли шагом рядом по улице, идущей от храма к лавке купца Хмельникова.
– Слышь, Иван. Как войдем, долго «воду не вари», поздоровкаемся и к делу. Мои годы немолодые, без глупостей давай. По рукам — и до дома, – наставлял атаман товарища, которого он взял с собой в качестве свата.
Ехал Григорьевич сватать ту самую Марию, которая смолоду собиралась в монашки, да отец не благословил.
– Николай Григорьевич, не горюй, где наша не пропадала! Будет твоей Мария, кудыть она денется от лихого казака! – и, пришпорив коня, крикнул атаману: – Да чи мы не донцы! А ну-ка, с парада подкатим до крыльца, пусть все знают, что наш атаман жениться надумал! – прокричал Иван, конь которого перешел на крупную рысь иноходью.
– Ну, Султанка, вперёд! – похлопал по шее коня Григорьевич.
Султан, словно понял торжественность момента, громко заржал и, выгнув шею вбок, красивой рысью пошёл по улице. Прохожие улыбались и кивали, встречая конников. Куры разбегались кто куда. Кони скакали красиво, только комья грязи из-под копыт летели в разные стороны.
Вот уже и двор, где живёт невеста. Ворота открыты — значит, ждут сватов с радушием.
У куреня хозяин Василий явно поджидал сватов, но для вида с «кислым лицом», чтобы люди не судачили, что сестру-перестарка* отдает. Въехали во двор казаки.
– Здорово ночевали, станичники! – первым поприветствовал сват-Иван.
– Слава богу, гостям завсегда рады. Проходите в хату, – нарочно серьезно ответил Василий.
Гости спешились и, поручив коней хозяину, направились к куреню.
Яркое осеннее солнце отражалось в окошках дома.
Сваты зашли в хату, поздоровались с домашними Марии. Присев к столу, Иван начал:
– Да вот, прилетала к нам гоголочка и весточку принесла, что ясный сокол сосватает у вас красну горлицу. Нам бы глянуть на неё.
– Ну, это можно. Мария, выйди на час, – позвал сестру хозяин.
У атамана бешено забилось сердце, ему стало страшно. «А вдруг не выйдет, не захочет идти за него? Позору не оберёшься», – подумал Николай.
И тут в комнату вошла статная казачка в нарядной кофте и юбке. Узел густых русых волос был убран в нарядную шлычку. Она стыдливо не поднимала глаз на гостей, но ее красоту трудно было не заметить. Брови дугой и румянец на щеках Марии придавали миловидность образу казачки.
У атамана отлегло от сердца.
– Ну, Мария, сватает тебя сам атаман Николай, пойдешь замуж? – обратился к сестре Василий.
Мария, взглянув на жениха и теребя в руках кружевной платок, отвечала:
– Коли будет честно меня любить, то я согласна.
Николай встал из-за стола и подошёл к невесте:
– «Жена красна мужем» у нас говорят. Будешь моей, Мария— Но ты мне тоже угоди: казака подари, — с надеждой в голосе просил атаман невесту.
— Как Бог даст, — смиренно отвечала Мария.
— Так, по рукам! — радостно заключил сват Иван. — Что-то в горле пересохло, наливай, хозяин, будем сватовство праздновать!

На Михайлов день обвенчались Николай с Марией в храме.
Вошла молодая хозяйка в дом атамана и взялась за хозяйство бойко. Навела порядок в курене: побелила в хате печь, постелила новые половики, на окошках забелели выбивные занавески и расцвели герани в горшках. Пироги пекла она на радость мужу знатные.
Молодая жена заботой и лаской залечила душевные раны казака. Прикипел Николай к Марии, нашла она ключи к его характеру: где-то промолчит, а когда нужно, и свое слово вставит.
Хуторяне шутили на эту тему: «Взяла Маруся атамана на кукан, уже не погуляет как прежде».
Николай словно десяток лет сбросил, загорелся огонек в его глазах.
Летом подарили дочери внуков Григорьевичу. У Вари родилась девочка, назвали в честь покойной бабушки — Лукерья. А боевая Аннушка угодила деду: родила казака в Егорьев день, так и назвали мальчонку. Рад был атаман внучатам, но глубоко в душе молился казак о сыне.

Шло время, и на дворе уже был 1902 год.
Проснулся Григорьевич ранним августовским утром, потянулся, хотел, как обычно, обнять жену, но не нашел ее на койке. Немного подремал, снова рукой по подушке — нет Марии, и тут ему стало тревожно— Что такое? — подумал казак. — Кудыть она в такую рань запропастилася?!
Зевая, Григорич босиком прошелся по хате:
— Маня, ты где?
В ответ только кочет пропел на базу.
На дворе рассветало.
«Вот баба, у самой пузо выше носа, а кудыть подалася?» — и в этот момент его осенило: «Могет, рожать время пришло, от меня хоронится!»
Метнулся по двору, заглядывая в каждый закоулок, и в амбаре нашел свою Марию, которая, облокотившись на рундук, громко стонала в схватках.
— Маша, ты чего? Голубка моя, любимая, да не иначе рожаешь! Я счас, погоди, за Никифоровной побегу! — хотел уже бежать за повитухой Николай.
— Ой, погодь маленько, — начала было Мария, но очередная схватка охватила живот болью, и она, сжав зубы, застонала.
— Да что же ты тута, как овца в кошаре, рожать удумала? В хату давай! — и, с усилием подняв на руки роженицу, понес ее в курень.
Мария, охватив руками за шею мужа, тяжело дышала:
— Да я будить тебя не хотела, думала, сама… Ой, мамочки! — новая волна боли исказила лицо женщины.
Николай положил на кровать жену. Сам, будучи в сильном волнении, как мог успокаивал:
— Маруся, я счас мигом, за Никифоровной, ты только потерпи, — кинулся во двор Григорьевич.
Повитуха Никифоровна жила на соседней улице, и ее руки приняли не одно поколение детей Рогоженской слободы.
Сухая, маленькая старушка без суеты собиралась к роженице.
— Ну чего ты возишься, старая, поспешать надобно, она уже вовсю рожает, — торопил будущий отец повитуху, стоя на крыльце хаты Никифоровны.
— Григорьевич, не горюй, успеем, не далеко идти. Мария первородка, и энто дело не быстрое, — успокаивала старуха атамана, наконец-то собравшись.
Солнце поднималось над горизонтом малиновым диском, и новый день обещал быть по-южному жарким.
Григорьевич не находил себе места. Часы ожидания ему казались вечными. Он старался отвлечься работой на базу: подоил и проводил в стадо корову. Телят определил на выпас за двором. Султана управил в деннике, но на всякий случай оставил на базу.
Но самое главное, стоны и крики Марии, доносившиеся из хаты, его пугали: «Старый я, видать, уже. Лукерья рожала, я не особо до сердца принимал. Да и дома меня не было оба раза. А теперича за все разы Бог меня испытывает. Господи, скорее бы уже», – думал атаман, раздувая самовар по приказу повитухи.
И тут он поймал себя на мысли, что Мария замолчала. Его обдало холодом: «Господи, пронеси!» – дурные мысли ударили в голову. Он кинулся в курень, и в кухне его встретила довольная повитуха:
– С пополнением тебя, Григорич, радуйся и жену одаряй. Казаков двоих тебе родила!! Богатыри!! С трудом  великим разрешилась!– сообщив новость, она направилась к родильнице. – Погоди маленько, позову опосля.
Атаман не верил своим ушам. Он стоял в кухне в замешательстве и не мог никак поверить словам старухи.
«Неужто это быль? Неужто у меня родились хлопцы? Слава тебе, Господи!» – и слезы навернулись на глазах отца.
Сразу двух казаков, двух сыновей подарила ему Мария. Дошли его молитвы до Бога, значит, Лихачёвым продолжать фамилию.
Не зря на Дону говорят: «Казачьему роду нет переводу»....






*Перестарок – старая дева
*Охлюпкой скакать —- без седла.
*Парубок— парень который ходит на гулянья и присматривает себе невесту.
*Кайка    — небольшая деревянная лодка
*Сула – рыба судак,
*Рундук– большой сундук, ларь для хранения утвари.