Право и смысл

ФОРЗАЦ
Сильное и суверенное государство возможно только через верховенство права, пронизанное добросовестностью и справедливостью, — и начинается оно с добросовестности самой власти перед законом.
Сурен Акобян, «Право и смысл»
АННОТАЦИЯ
Автор выстраивает доктрину добросовестной государственности на одной аксиоме — соответствии формы содержанию — и проверяет её в пяти областях: праве, экономике, управлении, времени и культуре. Юридическое ядро книги — детальный анализ добросовестности (статья 10 ГК РФ) и злоупотребления правом от exceptio doli до современной судебной практики; эмпирическое основание — кейсы региональной практики: «региональный коэффициент» в федеральных сетях, «потолок цен» на рынке услуг, имитационные программы и ритуал круглых столов, демографическая цена несправедливой оплаты труда, риск без адреса — безнадзорные животные и муниципальный контракт на отлов.
Позиция автора не совпадает ни с одной из существующих партийных доктрин и строится от первого принципа, а не от чужих ярлыков: четыре неполноты современных доктрин (державность без права, справедливость через войну, право без державности, традиция без будущего) разбираются во Введении и Заключении.
Книга адресована юристам, государственным и муниципальным служащим, общественникам, преподавателям и всем, кто не готов соглашаться на замену содержания формой. Приложения содержат методику темпорального аудита, чек-лист добросовестности, тест добросовестности с одиннадцатью разобранными примерами, глоссарий из семидесяти терминов, манифест доктрины (публикуется отдельно), свод авторских формул для цитирования (186 формул), доктринальную карту независимой позиции и указатель имён, терминов и нормативных актов.

ОБ АВТОРЕ
Сурен Сахакович Акобян — политолог, публицист, журналист, востоковед, правозащитник, общественный деятель. Родился 17 сентября 1984 года в Одесской области; детство провёл в селе Пемзашен Ширакской области Армении. Опыт жизни на стыке двух культур — русской и армянской — стал фундаментом его мировоззрения: цивилизационная ось настоящей книги не декларируется автором, а прожита им.
Общественная служба: член Общественной палаты города Липецка; член Совета Липецкого общества прав человека; член Общественной наблюдательной комиссии Липецкой области; педагог-психолог в системе образования. Практика общественного контроля, трудовых споров и защиты прав граждан — от безопасности общественных пространств до обращения с животными без владельцев (круглый стол в Общественной палате города Липецка, апрель 2025 года) — образует эмпирическое основание книги: её категории выведены не из литературы, а из документов, ответов и отказов, с которыми автор работал годами.
Автор монографии «Экономика сознания. Экономическое сознание как драйвер региональной дивергенции: анализ проблем качества услуг и миграции кадров в России» (2025); книжного цикла «Хроноимператив. Время как структура бытия» — Книга I «Собор Времени. Великая Темпоральная Стена и поиск иного разума», Книга II «Гигалогика. Как мыслить категориями десятилетий в эпоху наносекунд», Книга III «Инвариант и 10-я логика. Что остаётся, когда рушится система», Книга IV «Хроноимператив»; настольной стратегической игры «Тайпен» (поле 16;16) — тренажёра структурного и темпорального мышления.
Профессиональная деятельность: глава публицистического сообщества «Российский Публицист» (ruspublicist.ru); главный редактор новостного интернет-ресурса ВестиЛипецк.рф и VestiLipetsk.ru; руководитель проекта РИА НовостЬ (rianovost.ru).
Области интересов: история и философия Востока, теория темпоральной рациональности, трудовое право и социальное партнёрство, общественный контроль, психология принятия решений, синтез культур и цивилизаций, критическое мышление и медиаграмотность.
Авторская терминология: темпоральная иррациональность, импульсивная миопия, горизонт ответственности, темпоральный разрыв, темпоральное окно, экономика сознания, гига-логика, институциональный умвельт, прескриптивный вакуум, гетероморф, индекс стока, адрес риска, нулевая цена нарушения, «потолок цен», «региональный коэффициент», парадокс «лохануться», замкнутый круг дешевизны, ритуал самоуспокоения, симптоматическая политика, инженерия добросовестности, добросовестная государственность.
«Право и смысл» — итог многолетней работы: политическая философия, построенная на одной аксиоме и проверенная в двух независимых предметных областях — праве и региональной экономике.

ПРЕДИСЛОВИЕ
От кейса к аксиоме
1. Сначала была практика
Эта книга выросла не из литературы. Она выросла из документов: из ответов на обращения, которые были безупречны по форме и пусты по существу; из трудовых споров, в которых работодатель был формально прав и содержательно неправ; из посещений мест принудительного содержания, где регламент соблюдается, а человек исчезает; из заседаний и круглых столов, где за часами обсуждения не следует ни одного решения, которое кто-то мог бы проверить два года спустя. Годы такой работы складываются в архив, который нельзя ни с чем спутать: в нём каждая бумага законна — и почти каждая ничего не решает.
Я сам работал в ритейле — и меня разочаровала не столько малая зарплата, сколько полное отсутствие логики и справедливости в её начислении: было непонятно, за что именно платят и какие результаты на что влияют. Позднее, уже в Общественной палате и в наблюдательной комиссии, я обнаружил ту же конструкцию с другой стороны стола: система оплачивает не результат, а отчётность, и потому производит не решения, а их видимость.
2. Один механизм в разных органах
Перелом наступил, когда разрозненные кейсы сложились в один рисунок. Магазин в селе, где сотрудницы разгружают коробки и обслуживают покупателей одновременно, а служба поддержки отвечает отпиской, — и ведомство, отвечающее гражданину пересказом нормативной базы вместо решения вопроса, оказались звеньями одной цепи. Муниципальный контракт на отлов животных, исполненный полностью, оплаченный полностью и не изменивший ни одной улицы, лёг в ту же цепь отдельным звеном: здесь форма оказалась не пустой — она была заполнена работой, и именно это делало её неотличимой от результата. Круглый стол, на котором обсуждают маршрутизацию выпускников через чат-бот и не произносят ни слова об оплате труда, — и закупка, выигранная ценой, которая физически не обеспечивает качество, — оказались одной и той же операцией: форма освобождается от содержания, выгода извлекается сегодня, цена переносится на других и на потом.
Стало ясно, что имеешь дело не с ведомственным пороком и не с чьей-то злой волей, а с законом систем. Один механизм работал в договоре и в инструкции, в цене и в отчёте, в памятнике и в протоколе. Оставалось назвать его и проверить название на всём, до чего дотягивается рука.
3. Аксиома, которая уже была сформулирована
Проверка началась раньше, чем писалась эта книга. В «Экономике сознания» (2025) тот же принцип был установлен на другом материале — региональных рынков труда и услуг: при отсутствии этических принципов формальные механизмы не гарантируют качество. «Потолок цен» оказался экономическим двойником отписки, «региональный коэффициент» — двойником злоупотребления правом, замкнутый круг дешевизны — двойником деградации правопорядка. Две независимые предметные области дали одну формулу. Это и есть момент, когда наблюдение становится принципом: принцип не придумывается под задачу — он узнаётся по повторяемости.
Настоящая книга переносит принцип в область права и государства и доводит его до доктрины: одна аксиома, пять осей, четыре принципа, один тест. Юридический аппарат — статья 10 Гражданского кодекса, презумпция добросовестности, запрет злоупотребления правом — оказался не иллюстрацией к идее, а её давно существующей позитивной формой: право знало это всегда, от exceptio doli до постановлений Пленума; не хватало языка, на котором тот же закон можно назвать в экономике, в управлении и в культуре одновременно.
4. Зачем эта книга
Книга написана для тех, кто устал выбирать между ложными альтернативами: между сильным государством и правами человека, между справедливостью и реальностью, между традицией и будущим. Все эти пары распадаются при одном условии — если форма соответствует содержанию. Там, где это условие нарушено, «сильное государство» оказывается произволом, «справедливость» — переделом, «традиция» — ритуалом; там, где оно соблюдено, все четыре цели достигаются одним движением.
Я не предлагаю платформу и не призываю голосовать. Я предлагаю оптику и инструмент: различение законного и добросовестного и пять вопросов, на которые можно ответить по документам. Всё остальное читатель сделает сам — у него, как и у автора, есть для этого главное: собственный опыт форм, за которыми не оказалось содержания.
КАК ЧИТАТЬ ЭТУ КНИГУ
Книга рассчитана на четыре типа читателя, и каждому из них адресован собственный маршрут. Маршруты не отменяют целостности текста: конструкция доктрины изложена во Введении, в рамках частей и в Заключении, и читатель, прошедший любой из маршрутов, получит её полностью.
Юристу и судье. Основной массив — Часть II (главы 4–6) и Приложение 2. Глава 4 содержит генеалогию добросовестности от exceptio doli до статьи 10 Гражданского кодекса и минимальный стандарт применения нормы; глава 5 — квалификацию формализма и инструментарий противодействия; глава 6 — темпоральную экономику коррупции и эффект «якоря». Приложение 2, часть вторая, является рабочим инструментом: три пробы, четыре отрицательных правила, минимальный стандарт, инструкция должностному лицу и гражданину. Часть I при этом не является вводной: глава 2 содержит формализацию нормы через пять темпоральных параметров, без которой глава 4 теряет измеримость.
Должностному лицу и управленцу. Основной массив — главы 2, 3, 9 и Приложение 1. Глава 2 даёт условие темпоральной рациональности («горизонт ответственности не короче цикла последствий») и анализ законодательства о стратегическом планировании; глава 3 объясняет, почему юридически безупречная коммуникация даёт на выходе взаимное непонимание; глава 9 предлагает дисциплину распределения внимания и темпоральный аудит. Приложение 1 является готовой методикой, применимой к проекту акта без изменения законодательства.
Общественному деятелю, журналисту и правозащитнику. Основной массив — главы 5, 8 и 9, а также раздел 7 главы 6 (кейс круглого стола) и раздел 8 главы 8 («региональный коэффициент»). Глава 8 содержит полный правовой аппарат общественного контроля и критерий человеческой меры; глава 5 даёт квалификацию отписки и имитационной программы. Приложение 5 является банком формул для публикаций с правилами атрибуции.
Читателю, интересующемуся политической философией. Основной массив — Введение, Заключение, Приложение 4 и Приложение 6. Эти три текста образуют самодостаточную конструкцию: аксиома, пять корней, пять осей, четыре принципа, тест, четыре неполноты, золотая формула. Приложение 4 публикуется отдельно и не требует чтения книги.
Три практических замечания о пользовании текстом.
— Каждая глава открывается афоризмом автора с указанием несущей оси и завершается блоком «Выход в систему». Эти два элемента позволяют войти в главу с любого места и выйти из неё, не потеряв связь с доктриной.
— Авторская терминология вводится один раз, с определением, и далее используется последовательно. Приложение 3 содержит глоссарий, включая термины идеологического каркаса; при первом столкновении с незнакомым термином следует обратиться к нему, а не к контексту.
— Каждая глава снабжена аннотацией и списком источников. Списки источников продублированы в единой библиографии в конце книги; при цитировании следует использовать библиографию как нормативный перечень.
Отдельно — о статусе материала. Настоящая книга опирается на нормативные правовые акты, судебную практику, доктринальные источники и эмпирические данные. Математические модели, разработанные автором в цикле «Хроноимператив», в книге не применяются в качестве обоснования: из этого цикла заимствованы только две описательные категории — пара «наноразум — гига-разум» и понятие институционального умвельта, — каждая из которых используется как метафора масштаба горизонта и как описательный термин соответственно, с явным указанием на это обстоятельство. Ни одно положение книги не обосновывается ссылкой на квантовую физику, теорию относительности или иную естественнонаучную модель: аргументация остаётся юридической, социологической и экономической.

ВВЕДЕНИЕ
Форма и содержание: почему системы погибают, соблюдая собственные правила
1. Мешок монет: гибель системы, которую невозможно обнаружить в отчёте
Существует род гибели системы, который невозможно обнаружить ни в одной сводке, ни в одном отчёте, ни в одной строке обвинения. Система не нарушает собственных правил. Напротив — она исполняет их с безупречной точностью. Каждый документ подписан, каждый срок соблюдён, каждая форма заполнена, каждая процедура пройдена, каждая инстанция уведомлена. И при этом система перестаёт выполнять то, ради чего была создана.
Юристы называют это злоупотреблением правом. Профсоюзы называют итальянской забастовкой: работать строго по инструкции есть самый надёжный способ остановить работу. Инженеры называют деградацией при формальном сохранении параметров. Восточная традиция называет это утратой имени: когда имя не соответствует сути, слово не опирается на дело, а дело не совершается.
Настоящая книга написана об этом единственном предмете, рассматриваемом на материале права, экономики, государственного управления, культуры и времени.
Отправной пример намеренно бытовой, потому что он обнажает механизм лучше любого казуса. Закон не ограничивает покупателя в том, какими денежными знаками расплачиваться за товар. Формально он вправе принести мешок монет по одному рублю и требовать приёма платежа за телевизор. Формально — вправе. Фактически — это не осуществление права, а его использование в качестве оружия: цель не платёж, а паралич продавца. Право, применённое таким образом, перестаёт быть правом и становится формой насилия, защищённой законом. Вся дальнейшая конструкция книги есть развёртывание этого примера до масштаба государства.
2. Аксиома
В основание положен один принцип, который далее не доказывается, а применяется — так же, как в геометрии применяется постулат о параллельных.
Устойчива та система, в которой форма соответствует содержанию: норма — своему последствию, статус — своей ответственности, цена — своей ценности, обещание — своему исполнению, институт — своей функции, традиция — своему смыслу, настоящее — тому будущему, которое оно создаёт.
Из этого принципа следуют четыре положения, составляющие нерв всей книги.
Первое. Рассогласование формы и содержания не является нейтральным состоянием. Оно всегда выгодно тому, кто его производит, и немедленно: освобождает от обязанности, сохраняет полномочие, позволяет отчитаться, не сделав. Именно поэтому оно воспроизводится без внешнего принуждения.
Второе. Рассогласование всегда скрыто. Оно не выглядит нарушением. Оно выглядит соблюдением — и потому неуязвимо для контроля, построенного на проверке соблюдения.
Третье. Цена рассогласования переносится во времени и по субъектам. Платит не тот, кто извлёк выгоду, и не тогда, когда она извлечена. Платит система в целом — качеством услуг, оттоком кадров, обрушившимся доверием, упущенным десятилетием.
Четвёртое. Рассогласование самоподдерживающееся. Столкнувшись с недобросовестностью в законной форме, участник системы отвечает тем же: заказчик, обманутый дешёвым ремонтом, перестаёт верить в справедливость цены; гражданин, получивший отписку, перестаёт верить в возможность решения; работодатель, выигравший демпинговый конкурс, приучает отрасль к демпингу. Круг замыкается.
Из этих четырёх положений выводится главное утверждение книги:
Добросовестность не является моральным украшением права. Она является его несущей конструкцией.
Изъяв её, нельзя сохранить всё остальное: нормы, институты, вертикаль, суверенитет обрушатся не от внешнего удара, а под собственным весом. И наоборот: никакая жёсткость наказаний не компенсирует её отсутствия, поскольку строгость, применяемая недобросовестно, лишь умножает число способов обойти закон.
Отсюда же — второе утверждение, которое книга просит считать её главным практическим выводом:
Недобросовестность — единственный системный патоген, которому не нужно пересекать границу.
Ни один внешний противник не разрушает государство быстрее, чем формальное соблюдение его собственных законов недобросовестными исполнителями. Суверенитет, атакованный извне, мобилизуется и крепнет. Суверенитет, разъедаемый изнутри законными способами, не мобилизуется вовсе: мобилизовать нечего, нарушителя нет, всё по правилам.
3. Почему это политическая философия, а не юридический комментарий
Узкий специалист возразит: добросовестность есть категория гражданского права, статья десятая, и книге о ней место в ведомственном журнале. Возражение справедливо ровно до того момента, пока не будет проверено на других областях. Проверка показывает обратное.
В праве. Злоупотребление правом, шикана, отказ в защите права лицу, действующему заведомо недобросовестно, — всё это юридические техники удержания формы в согласии с содержанием. Римская максима summum ius — summa iniuria, высшее право есть величайшая несправедливость, описывает ровно тот случай, когда техника соблюдена, а справедливость уничтожена.
В экономике. В работе автора «Экономика сознания» тот же закон был установлен эмпирически, на материале региональных рынков труда и услуг, — и установлен раньше, чем была написана настоящая книга. «Потолок цен» есть ограничение, навязанное не рынком, а коллективным убеждением: форма цены сохранена, содержание ценности труда утрачено. «Региональный коэффициент» в сетевой рознице есть недобросовестность в чистой форме: одинаковые функции, одинаковый график, одинаковые корпоративные стандарты, одинаковые федеральные цены на полке — и оплата ниже на треть или наполовину по единственному основанию географической метки. Ответ службы поддержки формальной отпиской на описание бесчеловечных условий труда есть тот же механизм, что и отписка чиновника: форма ответа соблюдена, содержание ответа отсутствует.
В управлении. Круглый стол, на котором обсуждаются маршрутизация выпускников через чат-бот, конкурсы мастерства и ностальгия по школьным урокам труда при полном молчании о несправедливой оплате, есть ритуал самоуспокоения: форма работы проведена, содержание проблемы исключено из повестки. Народный анекдот о хозяине, морившем лошадь голодом месяц и сокрушавшемся на двадцать седьмой день, что «ещё бы три дня — и выжила бы», остаётся самой точной моделью симптоматической политики, какую я знаю.
Во времени. Импульсивная миопия — выбор сиюминутной выгоды ценой долгосрочной деградации системы — есть темпоральная форма того же рассогласования: настоящее присваивает ресурсы будущего, не испрашивая согласия того, кто будет платить. Темпоральная иррациональность не является интеллектуальным дефектом. Она является дефектом добросовестности, растянутым по оси времени.
В культуре. Общество, декларирующее собственные ценности, но потребляющее чужие интеллектуальные рамки, находится в том же состоянии, что и право без духа справедливости: форма идентичности сохранена, содержание не производится.
Пять областей, один закон. Это и есть основание говорить не о юридической категории, а о политической философии: учении о том, при каких условиях система — правовая, экономическая, государственная, цивилизационная — сохраняет способность существовать во времени.
Скажем прямо и о границе метода. Настоящая книга не признаёт «целесообразность» критерием верховенства права. Целесообразность есть главная маска произвола: там, где решение обосновывается «целесообразностью», «реальной обстановкой» или «интересами дела», как правило, скрывается отказ отвечать на вопрос о добросовестности. Конституционный Суд Российской Федерации в определении от 4 июня 2007 года № 320-О-П прямо исключил экономическую целесообразность из числа оснований юридической оценки; Густав Радбрух после катастрофы европейского легизма исключил нецелесообразность из числа оснований утраты нормой обязательной силы. Книга оперирует триадой «добросовестность — разумность — соразмерность»: все три категории закреплены нормативно и наполнены судебной практикой, тогда как целесообразность всякий раз определяется тем, кто её объявляет.
4. Научный статус категорий
Центральные категории этой книги не являются публицистическими изобретениями. Темпоральная иррациональность есть конвергентное понятие, к которому независимо пришли строгие научные традиции второй половины XX века.
В экономике — теорема о динамической несогласованности Ф. Кидланда и Э. Прескотта (Нобелевская премия 2004 года): решение, оптимальное в момент объявления, разрушает доверие к объявляющему и тем самым обнуляет собственную эффективность. В теории организаций — ограниченная рациональность Г. Саймона: принимающий решение физически неспособен просчитать всю цепь последствий и вынужденно усекает горизонт. В поведенческой экономике — гиперболическое дисконтирование (Д. Эйнсли, Д. Лайбсон, Д. Канеман): психика систематически занижает ценность отдалённого будущего и завышает цену немедленной выгоды. В социологии бюрократии — «бюрократический ритуализм» Р. Мертона со смещением целей, когда средство становится самоцелью; «порочный круг бюрократии» М. Крозье; анализ Дж. Скотта, показавший, как государство, стремясь сделать общество «читаемым», упрощает его до катастрофы. В институциональной экономике — Д. Норт: институты суть долгосрочные детерминанты развития, а их утрата необратима.
Сведённые вместе, эти традиции дают строгое определение. Темпоральная иррациональность — способ функционирования института или человека, при котором цикл принятия решения систематически короче цикла его последствий. Мера дисфункции — не злой умысел, а темпоральный разрыв: расстояние между горизонтом ответственности и горизонтом последствий. Определение операционально: обе величины устанавливаются по документам, и их сопоставление даёт вывод, не зависящий от намерений должностных лиц.
Именно поэтому доктрина, изложенная в этой книге, есть не моральная проповедь, а прикладная теория систем: её категории измеряются тем же способом, каким измеряется исполнение бюджета или срок рассмотрения обращения. Это обстоятельство отличает настоящую конструкцию от охранительной риторики и от мотивационной литературы одновременно: первая не измеряет ничего, вторая измеряет настроение.
5. Пять корней
Самостоятельная позиция не означает одиночества. Она означает принадлежность к традиции, которую автор продолжает, а не к платформе, под которую подстраивается. У настоящей книги пять корней.
Римский. Bona fides как основание обязательств; aequitas как корректировка строгого права; цицероновское предупреждение о том, что право, доведённое до формального предела, уничтожает само себя.
Русский. Владимир Соловьёв, определявший право как принудительное равновесие между личной свободой и общим благом и отказывавшийся признать правом «свободу во зле». Иван Ильин, показавший, что закон без живого правосознания вырождается в механизм подавления. Павел Новгородцев, выводивший право из нравственного начала солидарности. Борис Чичерин, настаивавший, что внешняя свобода определяется общим законом, а не усмотрением сильнейшего. Это школа мысли, а не политический лагерь.
Европейский. Леон Дюги с учением о социальной солидарности, где общество есть система взаимных обязанностей, а не сумма конкурирующих индивидов. Вальтер Ойкен и Вильгельм Рёпке с ордолиберальной идеей порядка: государство создаёт и удерживает рамки, внутри которых возможны и конкуренция, и социальная ответственность; рынок, лишённый моральных границ, пожирает собственное основание.
Восточный. Конфуцианское «исправление имён» (чжэн мин): если имена неверны, слова не имеют основания, а дело не совершается. Категория верности слову (синь) как одно из пяти постоянств. Противопоставление долга и выгоды (и и ли): благородный муж помнит о долге, низкий человек — о выгоде. Критика легизма, сформулированная две с половиной тысячи лет назад и звучащая как комментарий к современному административному праву: если руководить народом одними законами и наказаниями, он научится их избегать, но не будет знать стыда.
Собственный. Теория темпоральной рациональности; «Экономика сознания» с её эмпирикой региональной дивергенции; практика члена Общественной палаты и Общественной наблюдательной комиссии; трудовые споры; годы публицистики.
Пять корней сходятся в один принцип. Это не эклектика: эклектика есть механическое соединение несоединимого, здесь же пять традиций независимо друг от друга зафиксировали одно и то же свойство устойчивых систем.
Я стою не на партийной платформе, а на традиции — римской, русской, европейской и восточной, — пересобранной через теорию времени и проверенной региональной практикой. Партии потребляют готовые смыслы. Моя задача — производить их.
6. Пять осей
Из аксиомы разворачивается конструкция книги — пять осей, каждая из которых есть применение одного принципа к своей области.
Ось правовая. Сила и суверенитет государства обеспечиваются верховенством права, пронизанным добросовестностью, разумностью и соразмерностью. Отвергаются обе крайности: правовой нигилизм, подменяющий норму «понятиями» и «обстоятельствами», и формалистический фанатизм, соблюдающий норму ради уничтожения её смысла.
Ось государственная. Сильное государство есть государство добросовестное. Сила измеряется не объёмом полномочий, а способностью держать слово. Вертикаль власти легитимна исключительно как вертикаль ответственности: там, где она означает вертикаль безнаказанности, она не укрепляет систему, а концентрирует в одной точке риск её обрушения. Государство, требующее добросовестности от граждан, обязано начать с собственной добросовестности перед законом.
Ось социально-экономическая. Общество есть единый организм, а не поле боя. Отклоняются марксистская догма о неизбежности классовой войны и социал-дарвинизм дикого рынка. Сильный несёт прямую ответственность за слабого; слабый несёт ответственность за качество собственных требований. Справедливая оплата труда является не социальной льготой, а вопросом национальной безопасности: цепочка «заниженная цена труда — отток компетенций — деградация качества — укрепление установки на дешевизну — новый отток» доказана эмпирически и воспроизводится без внешнего управления.
Ось когнитивно-темпоральная. Качество управления определяется горизонтом принятия решения. Любое решение имеет цену; вопрос лишь в том, кто и когда её заплатит. Управление, не отвечающее на этот вопрос, является не управлением, а перекладыванием.
Ось цивилизационная. Патриотизм есть не закрытость, а уверенность в собственной цивилизационной ценности, позволяющая смотреть миру прямо в глаза. Корни являются фундаментом, а не экспонатом. Общество обязано производить смыслы, а не только потреблять чужие.
Оси не равноправны по логическому статусу: первая порождает остальные, поскольку именно правовая форма является тем местом, где рассогласование формы и содержания впервые становится измеримым и пресекаемым.
7. Четыре неполноты
Теперь можно ответить на вопрос, который неизбежно возникает у читателя, знакомого с современной российской политической повесткой: где в ней место этой конструкции.
Ответ таков: существующие доктрины удерживают по одной оси и теряют остальные. Их слабость не в том, что они ложны, а в том, что они неполны.
Державность без права. Сильное государство понимается как концентрация полномочий. Есть государственная ось, нет правовой. Результат: вертикаль без ответственности, произвол, прикрывающийся государственными интересами, неуклонный расход легитимности. Настоящая книга утверждает обратное: сила есть функция добросовестности, а не объёма полномочий.
Справедливость без реальности. Защита трудящегося строится на тезисе о неизбежной классовой войне. Есть социальная ось, но в деструктивной форме: конфликт вместо солидарности, перераспределение вместо производства, догма вместо анализа. Настоящая книга предлагает солидаризм — взаимную ответственность, включая ответственность слабого за качество собственных требований.
Право без державности. Права человека возводятся в абсолют при одновременном размывании способности государства эти права обеспечивать. Есть правовая ось, нет государственной и цивилизационной. Результат: защищённость на бумаге и беззащитность на практике. Настоящая книга утверждает: право сильно настолько, насколько силён исполняющий его институт, а институт силён настолько, насколько он добросовестен.
Традиция без будущего. Культурная идентичность утверждается через закрытость и ритуал. Есть цивилизационная ось, нет темпоральной. Память превращается в экспонат, патриотизм — в изоляционизм, традиция — в имитацию. Настоящая книга утверждает: традиция есть форма добросовестности перед предками только тогда, когда она производит смыслы для потомков.
Позиция автора поэтому не есть выбор между доктринами и не есть эклектическое «и то, и другое». Она есть требование целостности: оси должны работать одновременно, и связывает их один принцип. Изъятие любой одной превращает остальные в инструмент подавления — право без солидарности в репрессию, солидарность без права в передел, державность без добросовестности в произвол, традицию без развития в застой.
Этим объясняется и то обстоятельство, что данная книга не содержит партийной полемики. Партии живут электоральным циклом; принцип соответствия формы содержанию живёт дольше любых платформ. Называть здесь чужие ярлыки означало бы добровольно встать в чужую систему координат и признать её мерой собственной.
8. Четыре принципа и тест добросовестности
Аксиома и пять осей были бы декларацией, если бы не переводились в проверяемые правила. Книга вводит четыре принципа и одну процедуру.
Принцип взаимности (зеркальный императив). Требуй только того, что исполняешь сам. Норма, не предъявленная к тому, кто её установил, есть не норма, а привилегия.
Принцип горизонта. Называй того, кто заплатит, и срок, когда он заплатит. Решение без плательщика есть не решение, а обещание за чужой счёт.
Принцип прозрачности. Проектируй добросовестность, а не проповедуй её: она должна быть встроена в измеримое правило.
Принцип целостности. Держи все оси одновременно; изъятие одной превращает остальные в инструмент подавления.
Тест добросовестности — операциональный инструмент, пять вопросов к любой норме, решению, цене, докладу, программе:
— Содержание. Что это делает на самом деле, а не по названию?
— Плательщик. Кто платит за полученную выгоду и когда?
— Зеркало. Соблюдает ли требующий то, что требует?
— Ритуал. Что останется, если убрать отчётность и оставить результат?
— Горизонт. Выдержит ли это решение проверку через двадцать лет?
Пять «да» — решение устойчиво. Одно «нет» — рассогласование формы и содержания, которое будет оплачено позже и не тем, кто его произвёл. Методика применения теста с одиннадцатью разобранными примерами приведена в Приложении 2.
9. Против обвинения в морализме
Предвидится главное возражение: учение, ставящее в центр добросовестность, есть проповедь, а не теория; оно взывает к совести там, где нужны механизмы.
Возражение было бы справедливым, если бы добросовестность в этой книге только провозглашалась. Она в ней проектируется. Различие принципиально.
Проповедь говорит: «платите справедливо». Проект говорит: оклад как гарантированный минимум, процент от выручки как связь усилия с результатом, процент от трафика как учёт реальной нагрузки; прозрачная формула, которую работник может проверить, а работодатель — не может произвольно изменить. Проповедь говорит: «не демпингуйте». Проект говорит: публичный контракт с фиксацией справедливой цены, исключающей демпинг, и реформа закупочной процедуры. Проповедь говорит: «чиновник, будь честен». Проект говорит: презумпция добросовестности, отказ в защите права заведомо недобросовестному лицу, ответственность за злоупотребление полномочием в форме формального соблюдения, измеримые показатели результата вместо объёма отчётности.
Добросовестность, не встроенная в правило, остаётся пожеланием. Правило, не опирающееся на добросовестность, остаётся ловушкой.
Книга посвящена их соединению.
10. Как устроена книга
Часть первая закладывает онтологию: право и время рассматриваются как две формы удержания соответствия между формой и содержанием. Здесь вводятся основные понятия — содержание и смысл права, темпоральный алгоритм, темпоральная рациональность, импульсивная миопия, горизонт ответственности, институциональный разрыв.
Часть вторая составляет юридическое ядро и представляет собой анатомию бюрократического саботажа: как система разрушается при неукоснительном соблюдении всех её правил. Здесь же — основной доктринальный аппарат: генеалогия bona fides от exceptio doli до статьи 10 Гражданского кодекса, злоупотребление правом, шикана, пределы осуществления прав, соразмерность, правовая определённость, темпоральная экономика коррупции.
Часть третья переносит принцип в экономику и социальную сферу: солидаризм, человеческая мера права, справедливая цена труда, экономика сознания, инженерные решения вместо деклараций. Именно здесь юридическая конструкция проверяется на материале, не имеющем отношения к залу суда, — и выдерживает проверку.
Часть четвёртая выводит конструкцию на цивилизационный уровень: корни, диалог культур, производство смыслов, историческая память как инвариант права, суверенитет как способность держать слово во времени.
Заключение представляет собой манифест доктрины и может публиковаться отдельно. Приложения содержат методику темпорального аудита, методику теста добросовестности с разобранными примерами, глоссарий, манифест добросовестной государственности и свод авторских формул.
Каждая глава открывается афоризмом автора и завершается выходом в систему — указанием на то, какую ось доктрины она несёт. Это сделано сознательно: читатель должен иметь возможность в любой момент вернуться от частного случая к общему принципу. Каждая глава несёт ровно одну основную ось; распределение осей по главам приведено в развёрнутом оглавлении.
Карта соответствия осей и глав
Ось Несущие главы Патоген, который ось описывает
I. Правовая 1, 3, 4, 5 Злоупотребление правом; формалистический фанатизм; правовой нигилизм
II. Государственная 6 (несущая); 3, 5, 8, 12 (связки) Произвол под маской государственных интересов; ритуал вместо результата; вертикаль безнаказанности
III. Социально-экономическая 7, 8 (несущие); 5, 9 (связки) «Потолок цен»; демпинг; «региональный коэффициент»; теневая занятость
IV. Когнитивно-темпоральная 2, 9, 12 (несущие); 1, 3, 6, 11 (связки) Импульсивная миопия; презентизм; отчётность вместо стратегии
V. Цивилизационная 10, 11 (несущие); 1, 12 (связки) Изоляционизм; ритуальная традиция без содержания; чужие смыслы вместо собственных

Каждая глава несёт ровно одну основную ось; связки указывают на дополнительную ось, к которой глава обращается. Аксиома формулируется один раз — во Введении, раздел 2, — и далее применяется, но не переформулируется.
11. Золотая формула
Всё сказанное во Введении сводится к одной фразе, которую автор предлагает в качестве меры для любых будущих рассуждений о силе государства:
Сильное и суверенное государство возможно только через верховенство права, пронизанное добросовестностью и справедливостью, — и начинается оно с добросовестности самой власти перед законом.
Всё остальное в этой книге есть развёртывание этой фразы.
Сурен Акобян, «Право и смысл»

РАЗВЁРНУТОЕ ОГЛАВЛЕНИЕ
Форзац. Золотая формула
Аннотация
Об авторе
Предисловие. От кейса к аксиоме
    1. Сначала была практика  ·  2. Один механизм в разных органах
    3. Аксиома, которая уже была сформулирована  ·  4. Зачем эта книга
Как читать эту книгу
ВВЕДЕНИЕ. Форма и содержание: почему системы погибают, соблюдая собственные правила
    1. Мешок монет: гибель системы, которую невозможно обнаружить в отчёте
    2. Аксиома
    3. Почему это политическая философия, а не юридический комментарий
    4. Научный статус категорий
    5. Пять корней
    6. Пять осей (карта соответствия осей и глав)
    7. Четыре неполноты
    8. Четыре принципа и тест добросовестности
    9. Против обвинения в морализме
    10. Как устроена книга
    11. Золотая формула
* * *
ЧАСТЬ I. ОНТОЛОГИЯ ПРАВА И ВРЕМЕНИ  ·  несущая ось I (правовая), сквозная ось IV
    Рамка части. Право и время как две формы удержания соответствия формы содержанию
    Глава 1. Живое право и идол нормы: содержание и смысл права  ·  ось I
        Эпиграф: «Добросовестность — не моральное украшение права, а его несущая конструкция»
        Дополнение: восточное подтверждение аксиомы — «исправление имён» и закон без живого правосознания
    Глава 2. Четвёртое измерение права: норма как темпоральный алгоритм  ·  ось IV
        Эпиграф: «Норма — это не текст. Норма — это распределение времени между теми, кто её исполняет, и теми, кто её терпит»
        Дополнение: симптоматическая политика как темпоральная патология — модель «двадцати семи дней»
Дополнение: темпоральное окно как субъективный параметр нормы
    Глава 3. Институциональный разрыв: почему право не слышат те, для кого оно написано  ·  ось I в связке с осью IV
        Эпиграф: «Понятность нормы — не вопрос стиля, а вопрос связанности»
        Дополнение: ордолиберальная рамка разрыва и институциональный умвельт
        Дополнение: право знать о риске как продолжение права на понимание
* * *
ЧАСТЬ II. АНАТОМИЯ БЮРОКРАТИЧЕСКОГО САБОТАЖА  ·  юридическое ядро  ·  несущая ось I
    Рамка части. Бюрократический саботаж как защита суверенитета
    Глава 4. Bona fides: генеалогия добросовестности от exceptio doli до статьи 10 ГК РФ  ·  ось I
        Эпиграф: «Высшее право без добросовестности есть высшая несправедливость; высшая власть без ответственности есть высшая слабость»
    Глава 5. «Итальянская забастовка»: закон без совести как оружие бюрократического саботажа  ·  ось I
        Эпиграф: «Буква закона без духа справедливости — не правопорядок, а инструкция по параличу государства»
        Дополнение: экономическая проекция — отписка службы поддержки как структурный аналог отписки чиновника (кейс села Красное)
        Дополнение: адрес риска — четыре инструмента государственной реакции (табак, трансжиры, общественное пространство, безнадзорные животные) и таблица порядков величин
    Глава 6. Импульсивная миопия: темпоральная экономика коррупции  ·  ось II в связке с осью IV
        Эпиграф: «Коррупция — это не кража у государства. Это налог на будущее, взимаемый без закона, без бюджета и без срока давности»
        Дополнение: ритуал вместо результата — кейс круглого стола
    Выход второй части в систему. Один механизм в трёх состояниях
* * *
ЧАСТЬ III. СОЛИДАРИЗМ И ЭКОНОМИКА СОЗНАНИЯ  ·  несущая ось III
    Рамка части. Перенос принципа в экономику как проверка его универсальности
    Глава 7. Общество как организм, а не поле битвы: правовые основания социального солидаризма  ·  ось III
        Эпиграф: «Общество есть единый организм, а не поле боя»
        Дополнение: двусторонняя добросовестность — «потолок цен» и парадокс «лохануться»
    Глава 8. Человеческая мера права: защита слабого как критерий системы  ·  ось III
        Эпиграф: «Люди — не скот, а сотрудники, и они хотят видеть справедливость»
        Дополнение: «региональный коэффициент» — юридическая квалификация экономической формы
        Дополнение: видимость цены нарушения — три механизма общественного контроля
    Глава 9. Экономика сознания в государственном управлении: от тактического администрирования к стратегии  ·  ось IV в связке с осью III
        Эпиграф: «Добросовестность, не встроенная в правило, остаётся пожеланием»
        Дополнение: инженерия добросовестности — прозрачная формула оплаты, закупки и три вектора; прескриптивный вакуум; пустой зал как распределение повестки
Дополнение: гетероморф, три состояния процесса и индекс стока как измеримые признаки рассогласования
    Выход третьей части в систему. Мост между двумя книгами автора
* * *
ЧАСТЬ IV. ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ КОД И СУВЕРЕНИТЕТ  ·  несущая ось V
    Рамка части. Ради чего система удерживает себя во времени
    Глава 10. Восток и Запад: исправление имён и архитектура синтеза  ·  ось V
        Эпиграф: «Патриотизм есть не закрытость, а уверенность, позволяющая смотреть миру прямо в глаза»
        Дополнение: сводный корпус соответствий — пять имён одного принципа
Дополнение: механика захвата как модель синтеза
    Глава 11. Историческая память как инвариант права: суверенитет и межпоколенческая ответственность  ·  ось V
        Эпиграф: «Традиция есть фундамент, а не экспонат»
        Дополнение: прозрачное основание — память как прожитая, а не декларированная категория
Дополнение: непрерывность без центра — четвёртое измерение суверенитета
    Глава 12. Когнитивный суверенитет и архитектура справедливости  ·  оси IV и V, синтез
        Эпиграф: «Нация, не способная удерживать горизонт в двадцать лет, не способна и на двадцатилетний проект»
        Дополнение: инструменты производства смыслов — от метода к артефакту
Дополнение: протокол ста дней как процедура перехода к горизонту
    Выход четвёртой части в систему. Пять удержаний — одно усилие
* * *
ЗАКЛЮЧЕНИЕ. Государство, которое держит слово (манифест)
    1. Возвращение к мешку монет  ·  2. Что доказано  ·  3. Доктрина
    4. Почему эта позиция не совпадает ни с одной из существующих
    5. Что предлагается  ·  6. Три обращения  ·  7. Призыв  ·  8. Золотая формула
* * *
ПРИЛОЖЕНИЯ
    Приложение 1. Темпоральный аудит нормативного правового акта: методика оценки горизонта последствий
    Приложение 2. Тест добросовестности и чек-лист добросовестности: методика применения. Часть первая — назначение теста, пять вопросов с признаками отрицательного ответа, правила интерпретации и одиннадцать разобранных примеров (норма, решение, цена, доклад, программа, ответ органа контроля, обоснованность ответа по ч. 5 ст. 26 ФЗ-212, ликвидация учреждения, прекращение переписки по ч. 5 ст. 11 ФЗ-59, проверка вместо цены нарушения, закупка вместо ответственности). Часть вторая — три пробы, четыре отрицательных правила, минимальный стандарт применения статьи 10 ГК РФ
    Приложение 3. Глоссарий основных понятий. Дополнения: термины идеологического каркаса, термины темы «адрес риска» и термины, заимствованные из других трудов автора (всего 70 терминов)
    Приложение 4. Манифест добросовестной государственности (публикуется отдельно)
    Приложение 5. Свод авторских формул (цитатный канон): 14 формул канона и 172 формулы корпуса по тринадцати группам (включая группы «Видимый риск и адрес ответственности», «Форма и содержание» и «Формулы цикла „Хроноимператив“ и игры „Тайпен“» с особой атрибуцией), правила атрибуции, распределение по каналам, устный ответ на вопрос о партийной принадлежности
Приложение 6. Доктринальная карта: независимая позиция и её основания — аксиома и пять осей как основание позиции; пять доктринальных семейств и четыре неполноты; что принимается и что отвергается у каждой традиции; зарубежные аналоги и дистанция автора (голлизм, сингапурская модель, христианская демократия, ордолиберализм, столыпинская традиция, конфуцианская традиция); независимость как позиция, а не как её отсутствие; имя доктрины; границы; три формата ответа; справочное соотнесение с партийными семействами
Указатель имён, терминов и нормативных актов



ЧАСТЬ I. ОНТОЛОГИЯ ПРАВА И ВРЕМЕНИ
Право как структура общественного бытия. Синтез классической философии права и темпоральной концепции.
Рамка части
Право и время суть две формы одного усилия: удержать соответствие между формой и содержанием. Право удерживает его в пространстве отношений, время — в пространстве поколений. Там, где рассогласование допускается в одном, оно неизбежно воспроизводится в другом: недобросовестная норма порождает недобросовестное будущее, а украденное будущее обесценивает действующую норму. Три главы первой части устанавливают соответственно: где обитает смысл права (глава 1), как право производит время юридически (глава 2) и почему участники правового общения не слышат друг друга при безупречной коммуникации (глава 3). Несущая ось части — правовая, ось I; сквозная ось — когнитивно-темпоральная, ось IV.
ГЛАВА 1. ЖИВОЕ ПРАВО И ИДОЛ НОРМЫ: СОДЕРЖАНИЕ И СМЫСЛ ПРАВА
Добросовестность — не моральное украшение права, а его несущая конструкция.
Сурен Акобян, «Право и смысл»  ·  Ось I (правовая)
Все право возникает таким способом, которому господствующее словоупотребление даёт не совсем подходящее название обычного права: изначально оно порождается благодаря обычаю и народной вере, затем — юриспруденции, стало быть, повсюду благодаря внутренним, незаметно действующим силам, а не вследствие произвола законодателя.
Ф. К. фон Савиньи. «О призвании нашего времени к законодательству и юриспруденции» (1814)
Связка с системой
Способность различать форму и содержание есть базовая когнитивная операция; право — её институциональное продолжение. Общество, утратившее способность видеть суть за формой, не может ни применять право, ни удерживать горизонт: обе задачи требуют одного и того же усилия. Настоящая глава поэтому есть не введение в теорию права, а введение в аксиому книги, рассмотренную на её первом и наиболее разработанном материале: содержание и смысл права есть не два предмета, а форма и содержание одного.
1. Вопрос о содержании и смысле права
Монография П. А. Юсова «Содержание и смысл права» (Южно-Сахалинск, 2011) начинается с жеста, необычного для академической литературы: автор предлагает отвлечься от всего уже существующего знания о праве и встать на позицию, противоположную общепринятой. Не дополнить, не уточнить — перевернуть. Право, пишет он, принято рассматривать как гарантию равенства и свободы, как единственный источник справедливости и добродетели; он предлагает взглянуть на него как на форму несвободы и поставить под сомнение саму совместимость права со справедливостью «по определению». Эпиграфом к работе взяты строки Даниила Андреева: «И что мне до споров, / до праздных упреков, / Что видел не так я, / как видели все».
Такой заход принято считать философской экстравагантностью. Настоящая книга исходит из иного: Юсов задал вопрос правильно, хотя и ответил на него односторонне. Вопрос, который он поставил, — не «хорошо ли право» и не «справедливо ли оно», а где находится право: в тексте нормы, в поведении людей или в зазоре между ними. Именно этот вопрос является первым для всякой философии права, претендующей на практическое значение, поскольку от ответа на него зависит, что именно следует лечить, когда право болеет.
Различение содержания и смысла здесь не терминологическая тонкость. Содержание права — это то, что в нём есть: набор предписаний, их структура, логика, санкции. Смысл права — это то, ради чего оно есть и что оно означает для тех, к кому обращено. Содержание извлекается из текста; смысл из текста не извлекается — он в тексте предполагается. Право, у которого есть содержание, но утрачен смысл, продолжает действовать: нормы сохраняют силу, сроки идут, санкции применяются. Изменяется не его работа, а её направление. И это — центральный диагноз, с которого начинается настоящая книга.
Юсов формулирует его через различение, которое юридическая наука совершает неохотно: право и норма права не тождественны. «Законодатель, правовед, как правило, отождествляет право и норму права, а эти последние не только не тождественны или равнозначны, но, скорее, противоположны. Нормы, в сущности, не являются правом, они являются предписаниями, требованиями, рекомендациями о том, как человеку пользоваться своими правами» (глава «Закон или правило?»). Формула резкая, но юридически продуктивная: она позволяет увидеть, что норма есть не само право, а его инструмент — и что инструмент, подменивший цель, не становится целью, а перестаёт быть инструментом. Отсюда же — вывод, который Юсов делает прямо: «позитивное, нормативное право есть не цель, а средство, широко объемлющий инструмент для регуляции и сохранения общественных отношений и сложившегося правопорядка».
Если норма есть средство, то вопрос о праве превращается в вопрос о том, что это средство должно обслуживать. Юсов отвечает: общественное бытие, которое право отражает. Ответ этот укоренён в гносеологической традиции и потому не убеждает всех; но сама постановка вопроса — о служебном характере нормы — разделяется всеми школами, кроме нормативизма в его крайних формах. Именно поэтому книга начинает не с критики Юсова, а с развития его вопроса.
Сформулируем его в той форме, в которой он будет сопровождать всё дальнейшее изложение. Право существует там, где предписание встречается с поведением; содержание права живёт в предписании, смысл права — во встрече. Всё, что происходит с правом между изданием нормы и её реализацией, — область, которую юридическая наука описывает как правоприменение, а настоящая книга предлагает описывать как временну;ю структуру права.
2. Живое право: три уровня природной программы
Первый ответ на вопрос о местонахождении права даёт различение живого и позитивного права. Юсов выстраивает его как генетическую конструкцию: право не создано законодателем, оно возникло раньше и независимо — как программа жизнеобеспечения вида.
Его описание естественного права не имеет ничего общего с декларирующим его каталогом. Он пишет: естественное право в процессе отражения действительности проявляется на трёх уровнях. Первый — «заложенная самой природой программа минимум поведения человека в целях его самосохранения как в бытии отдельного индивида, так и в границах родовой сущности homo sapiens». Второй — «само жизненно-практическое поведение индивида по отношению к вещам и предметам окружающей действительности и соответствующее накопление знаний и опыта в процессе реализации программы в системе отношений субъект-объект». Третий — «заложенная от природы, так и дополняемая и корректируемая в индивидуальных и коллективных проявлениях программа, обеспечивающая отношения в сфере субъект-субъект, или иначе, в сфере общественных отношений между людьми, что в дальнейшем привело с необходимостью к переходу от естественного права к общественно-рождённому или волеизъявленному».
Конструкция эта важна не своей биологической частью — она спорна, — а своим юридическим следствием. Если право начинается как программа, то у него есть носитель, и носитель этот — не государство, а человек в его родовой сущности. Отсюда — ключевая формула Юсова, которую следует привести целиком, потому что в ней содержится то, чего не хватает большинству теорий естественного права: «В живом праве право и долг совпадают, образуют единое целое, ибо эти живые права являются следствием долга жизнедеятельности, долга выживания, налагаемого на человека самой природой как на родовое существо. За его неисполнением стоит смерть, прекращение самого бытия, а с ним и исчезновение каких бы то ни было прав».
Право и долг совпадают — не потому, что мораль выше права, а потому, что на уровне живой программы санкция не внешнего происхождения: она имманентна нарушению. Это принципиально иное понятие ответственности, чем то, с которым работает позитивное право: в живом праве последствие наступают сами, в позитивном — их нужно обеспечить. Весь аппарат принуждения, весь институт санкции, вся исполнительная власть существуют потому, что позитивное право оторвало предписание от его естественного последствия и обязалось поставлять последствие вручную.
Отсюда же — и первое темпоральное наблюдение, которое книга будет развивать. Живое право синхронно: его горизонт равен горизонту жизни носителя, и нарушение немедленно обнаруживается. Позитивное право диахронно: оно связывает действия одних людей с последствиями для других, разделённых временем. Именно эта диахронность делает возможным то, что глава 4 назовёт злоупотреблением, а глава 6 — межвременным арбитражем: там, где последствие отделено от действия промежутком, появляется возможность извлечь выгоду из действия и передать издержку последствию.
Юсов при этом не идеализирует живое право и не предлагает вернуться к нему — напротив, он последовательно критикует школу естественного права за перенос на природу категорий, исторически возникших: «Понятие „естественное право“ в его общественном, всеобщем юридическом понимании — это понятие с нулевым объёмом, т. е. пустое». Критика эта справедлива в адрес декларативного юснатурализма, но она же указывает на то, что следует сохранить: естественное право ценно не как каталог притязаний, а как указание на то, что право имеет носителя, предшествующего государству. Российская Конституция воспроизводит именно эту, невы декларативную часть: статья 17 устанавливает, что основные права и свободы человека принадлежат каждому от рождения и являются неотчуждаемыми, а статья 2 провозглашает человека, его права и свободы высшей ценностью, признавая смысл, содержание и применение законов определяемыми именно ими (статья 18).
Заметим, что в этом ряду русское слово «смысл» входит в конституционный текст не как публицистическое украшение, а как юридическая категория: права и свободы определяют смысл законов. Книга, озаглавленная «Право и смысл», опирается здесь не на метафору, а на норму.
Каков же перечень этой природной программы у Юсова? Он выделяет четыре естественных права, которые в совокупности образуют то, что декларации называют правом на жизнь: присвоение и пользование предметами внешней природы (право предметопользования), самозащиту, продолжение рода и — как их основание — долг жизнедеятельности. Примечательно, что самозащиту он описывает не как абсолют, а как задачу с двумя ограничениями: защищаясь от природных сил, человек может не заботиться о последствиях; защищаясь от другого человека, он «сталкивается с дилеммой, когда надо разрешить противоречие: максимально защитить, обезопасить себя и при этом минимально навредить своему визави». Именно эту дилемму, замечает Юсов, уголовное право позднее выразило в положении о превышении мер необходимой обороны. Наблюдение это ценно тем, что показывает генезис правовой категории из живой задачи: норма не придумана — она есть записанное решение проблемы, которая существовала до записи.
Столь же важно и то, чего Юсов в этом перечне не находит. Он отказывается признать естественным право собственности — и особенно частной собственности: «Это право возникает исторически… у человека нет естественного права на эксплуатацию другого человека и присвоение произведённого им продукта». Отказ этот продиктован марксистской рамкой его работы, и книга не следует за ним в социально-экономической части. Но методологический урок извлечь следует, и он прямо противоположен тому, который обычно извлекают из критики юснатурализма.
Урок таков: список естественных прав не выводится из природы, он составляется эпохой. Юсов показал это на чужом материале, не заметив на собственном: его собственные четыре права столь же историчны, сколь и каталог Декларации прав человека и гражданина, который он критикует. Он пишет, что понятие естественного права «в его общественном, всеобщем юридическом понимании — это понятие с нулевым объёмом, т. е. пустое», и в известной мере прав: объём этого понятия каждый раз заполняется заново.
Но из этого следует не то, что юснатурализм следует отбросить, а то, что его следует использовать осторожно и точно. Ценность естественно-правовой традиции не в каталоге, а в функции: она устанавливает, что у права есть предел, не зависящий от воли того, кто право издаёт. Каталог меняется; функция остаётся. Именно поэтому книга не воспроизводит ни один исторический каталог естественных прав, но опирается на ту часть конструкции, которая получила позитивное закрепление: статью 21 Конституции Российской Федерации о достоинстве личности, которое ничем не может быть умалено, и статью 55 (часть 3) о недопустимости умаления прав и свобод. Достоинство — единственная категория, которая одновременно является естественно-правовой по происхождению и позитивно-правовой по действию, и потому именно она, а не абстрактный «каталог прав», служит внешней мерой нормы.
3. Позитивное право и отчуждение нормы
Переход от живого права к позитивному Юсов описывает как процесс отчуждения — и это описание точнее, чем привычное «право создаётся государством».
Первое, что он фиксирует: отчуждение пространственное. «Процесс правотворчества, а точнее нормотворчества, максимально отчуждён от тех, на кого он направлен, — от правоисполнителя. „Узок круг этих законодателей, слишком далеки они от народа“. Эта перефразировка В. И. Ленина очень удачно раскрывает сущность не только нынешнего, но и любого законотворчества. Это отчуждение проявляется не только пространственно: законодатель трудится не столько для себя, сколько для кого-то вовне — для исполнителя, напрямую нарушая им же объявленный, как основополагающий, принцип равноправия».
Второе — отчуждение властное. Юсов описывает его через ситуацию «яйца или курицы»: государь властвует на основании закона, но он же создаёт законы, касающиеся его власти. И формулирует вывод, который является юридическим ядром всей его критики: «Это „рукотворное“ позитивное право является правом для других или правом для нас, где сам „творец“ находится как бы за его границами, за пределами его подчиняющей силы. Эти нормы в большинстве своём предназначены регулировать отношения между подданными, гражданами, подвластными, где структура, функции и т. п. верховной власти остаются неприкосновенными». И далее — прямая отсылка к эпиграфу его собственной главы: «И, наверное, в чём-то прав был граф А. Бенкендорф, когда писал, что законы издаются для подчинённых, а не для начальства».
Афоризм Бенкендорфа в книге Юсова не цитата, а диагноз. Его юридический перевод таков: асимметрия связанности. Право работает как норма только там, где оно связывает одинаково того, кто его применяет, и того, к кому оно применяется. Там, где связность односторонняя, речь идёт не о праве, а о системе разрешений для одних и запретов для других — как бы она ни была оформлена.
Современное российское право знает этот диагноз и знает ответ на него. Ответ формулируется через три конструкции.
Первая — конституционная. Статья 15 Конституции Российской Федерации устанавливает, что органы государственной власти, органы местного самоуправления, должностные лица, граждане и их объединения обязаны соблюдать Конституцию и законы; статья 18 делает права и свободы непосредственно действующими и определяющими смысл, содержание и применение законов; статья 19 гарантирует равенство перед законом и судом. Конструкция ясна: связность всеобщая, изъятий нет.
Вторая — процессуальная. Статья 46 Конституции обеспечивает каждому судебную защиту его прав и свобод, включая решения и действия (бездействие) органов государственной власти и должностных лиц; Кодекс административного судопроизводства Российской Федерации закрепляет равенство сторон перед законом и судом при рассмотрении споров с публичной властью. Асимметрия связанности преодолевается не декларацией, а возможностью проверить её в суде.
Третья — та, на которой книга настаивает особо: принцип добросовестности. Пункт 3 статьи 1 и статья 10 Гражданского кодекса Российской Федерации связывают добросовестностью всех участников оборота, включая государственные органы, когда они действуют в сфере гражданского права; часть 1 статьи 35 Гражданского процессуального кодекса и статья 41 Арбитражного процессуального кодекса возлагают обязанность добросовестно пользоваться процессуальными правами на всех лиц, участвующих в деле, без исключения для публичных субъектов. Именно эта конструкция делает золотую формулу книги юридической, а не риторической: начинается оно с добросовестности самой власти перед законом.
Тем не менее отчуждение нормы — не только юридическая, но и когнитивная проблема, и здесь Юсов ставит вопрос, к которому книга вернётся в главе 3. Норма, написанная «для других», не содержит в себе образа того, для кого она написана. Законодатель оперирует адресатом как абстракцией — «заявитель», «налогоплательщик», «работник», — а абстракция не отвечает, не оспаривает и не объясняет, почему она не понимает. Обратная связь поступает в систему в искажённом виде: через статистику, отчётность, судебные споры, — то есть через каналы, каждый из которых имеет собственный порог чувствительности и собственное время запаздывания. Право перестаёт слышать адресата не потому, что глухо, а потому, что слушает только через посредников.
Норма, написанная для других, неизбежно начинает работать против тех, для кого написана, — не по злому умыслу автора, а по устройству канала обратной связи.
4. Идол нормы: правовой фетишизм и его юридические последствия
Если норма есть средство, а не цель, то у средств есть мера — их пригодность. Правовой фетишизм состоит в отказе от этой меры: норма перестаёт оцениваться и начинает почитаться. Юсов описывает это состояние точно, замечая, что правоведы всех времён видели в праве панацею: «вот сегодня мы примем хорошие законы, власть имущие и подданные поймут, что это всеобщее благо, начнут неукоснительно подчинять своё поведение этим нормам, и все коллизии в обществе растворятся и исчезнут сами собой в мгновение ока, как по мановению волшебной палочки». Со времени Томаса Мора, добавляет он, это называется утопизмом.
Диагноз верен, но требует юридической детализации, поскольку «фетишизм» звучит как обвинение в дурном вкусе, а на деле описывает измеримую институциональную патологию. У неё пять признаков.
Первый признак — рост объёма без роста авторитета. Нормативный массив увеличивается, а ожидаемость права не растёт: субъект, не способный предсказать, какое из противоречащих друг другу предписаний будет применено, не получает от увеличения числа норм ничего, кроме роста издержек ориентации. Этот эффект описан в социологии права как снижение нормативной определённости при росте нормативной плотности.
Второй признак — замена цели показателем. Там, где норма почитается, её исполнение становится самоцелью; результат, ради которого норма создавалась, перестаёт измеряться. Роберт Мертон описал этот механизм как смещение целей и бюрократический ритуализм; глава 5 разбирает его подробно. Здесь достаточно указать на его юридическое следствие: система, оценивающая исполнение предписания, а не достижение цели, юридически безупречна и функционально мертва.
Третий признак — запрет на проверку. Фетишизированная норма не подлежит оценке по последствиям: всякая попытка спросить, работает ли она, воспринимается как покушение на правопорядок. Между тем действующее российское право прямо предусматривает такие процедуры — оценку регулирующего воздействия (статья 26.1 Федерального закона от 6 октября 1999 года № 184-ФЗ, Правила, утверждённые в развитие Указа Президента Российской Федерации от 7 мая 2012 года № 601) и антикоррупционную экспертизу (Федеральный закон от 17 июля 2009 года № 172-ФЗ). Их существование означает, что законодатель не разделяет фетишизма: норма для него проверяема. Проблема в другом — эти процедуры применяются к проектам, но почти никогда к действующим актам, то есть проверяется намерение, а не результат.
Четвёртый признак — презумпция правильности буквы. В споре о праве фетишист ссылается на текст, а не на цель; на процедуру, а не на существо. Юридически эта позиция опровергается не философией, а нормой: статья 431 Гражданского кодекса требует при толковании договора принимать во внимание буквальное значение содержащихся в нём слов и выражений, но при его неясности — выяснять действительную общую волю сторон с учётом цели договора; часть 4 статьи 15 Конституции и статья 6 Федерального конституционного закона от 21 июля 1994 года № 1-ФКЗ предполагают толкование актов в соответствии с их смыслом. Даже самая строгая позитивистская конструкция не знает принципа «буква важнее смысла»; она знает принцип «смысл устанавливается из текста, а не вопреки ему» — что совсем иное.
Пятый признак — сакрализация принуждения. Там, где норма есть идол, санкция становится доказательством её божественности: чем жёстче наказание, тем значительнее норма. Юсов замечает это в послесловии: применяемые к осуждённым меры наказания «абсолютно несоразмерны (в пользу виновника) совершённому деянию» — то есть он фиксирует не избыток, а несоответствие санкции последствию, что одинаково разрушительно и в сторону чрезмерности, и в сторону мягкости. Принцип соразмерности, закреплённый статьёй 55 (часть 3) Конституции Российской Федерации и развитый в практике Конституционного Суда, есть прямой юридический запрет на этот вид фетишизма.
Юсов приводит предельную формулу этого состояния — pereat mundus et fiat justitia: пусть рухнет мир, но торжествует закон (правосудие), как говорили ещё римляне. Формула эта обычно цитируется с благоговением, между тем она есть точное описание патологии: мир в ней противопоставлен праву, и право побеждает ценой гибели того, ради чего существует. Право, которое готово пожертвовать миром, уже не является мерой свободы — оно стало идолом, требующим жертв. Классическая юриспруденция знала это и потому знала поправку: Аристотель ввёл эпиейкейю как справедливость, исправляющую закон там, где он ошибается вследствие своей всеобщности; претор дал exceptio doli; Радбрух сформулировал предел, за которым несправедливый закон утрачивает правовую природу. Все эти конструкции — не уступка милосердию, а признание того, что норма есть абстракция, а абстракция не выживает без поправки на конкретное.
Первый признак фетишизма — рост объёма без роста авторитета — заслуживает отдельного пояснения, поскольку он измерим и поскольку именно он создаёт ту среду, в которой работает глава 5. Авторитет нормы есть не что иное, как её ожидаемость: способность субъекта предсказать, какое поведение будет признано правомерным и какое последствие наступит. Ожидаемость определяется не количеством норм, а их согласованностью и устойчивостью. При росте нормативного массива согласованность падает: предписания одного уровня противоречат предписаниям другого, изменения следуют чаще, чем субъект успевает их усвоить, а практика применения расходится между ведомствами и регионами. В такой среде рациональной стратегией становится не соблюдение норм, а приобретение доступа к тому, кто знает, какая из них будет применена, — то есть правовая определённость превращается в товар. Это и есть институциональный механизм, связывающий фетишизм нормы с коррупцией, описанной в главе 6: избыточное регулирование создаёт спрос на посредничество, а посредничество создаёт заинтересованность в сохранении избыточности.
Идол нормы потому и опасен, что он неуязвим для критики изнутри системы: любое указание на неработающую норму читается как посягательство на правопорядок. Разрушение идола возможно только одним способом — введением внешней меры. Такой мерой в настоящей книге выступает время: норма оценивается по соответствию цикла её действия циклу её последствий. Мера эта внешняя по отношению к тексту нормы, но не внешняя по отношению к праву: она содержится в самом понятии правового регулирования, которое всегда обращено к будущему поведению.
5. Диалог школ: четыре традиции в одном вопросе
Чтобы не остаться в пределах одной авторской позиции, сопоставим вопрос Юсова с ответами классических школ правопонимания. Сопоставление показывает: спор о содержании и смысле права — не маргинальный, а центральный для всей юридической мысли, и каждая школа даёт на него ответ, полезный в своей части.
Юснатурализм отвечает, что смысл права предшествует его содержанию: есть мера, заданная природой человека или разумом, и позитивная норма оценивается по соответствию ей. Сильная сторона этого ответа — наличие внешнего критерия, без которого критика нормы невозможна в принципе. Слабая сторона — неопределённость самого критерия и его историческая изменчивость: каталог естественных прав менялся от эпохи к эпохе, что позволяет оппоненту утверждать, будто речь идёт о проекции современных предпочтений на природу. Русская традиция дала здесь наиболее строгую формулу: право как принудительное требование реализации определённого минимального добра (В. С. Соловьёв) и возрождённое естественное право как объективная мера справедливости (П. И. Новгородцев, Г. Радбрух).
Историческая школа отвечает, что смысл права не изобретается, а вырастает: он находится в обычаях, верованиях и практике народа, а закон есть лишь его техническая фиксация. Савиньи сформулировал это как положение о возникновении права «благодаря внутренним, незаметно действующим силам, а не вследствие произвола законодателя». Сильная сторона — объяснение того, почему механически пересаженные нормы не работают (глава 10 развивает это через теорию правовых трансплантатов). Слабая сторона — консерватизм: если право есть продукт народного духа, то его изменение усилием воли невозможно, а значит, невозможна и реформа. Сам Савиньи понимал опасность лучше своих последователей: он писал, что в одностороннем занятии сложившимся позитивным правом «уже заключается опасность того, что верх возьмёт чистая буква, а оттого любое средство оживления должно быть желанным; посредственный же свод законов будет, по-видимому, сильнее, чем что-либо иное, укреплять это господство неживого взгляда на право».
Юридический позитивизм отвечает, что смысл права не нужен: есть содержание, и оно исчерпывающе описывается через норму, санкцию и иерархию. Учебная традиция фиксирует три его этапа: классический позитивизм Джона Остина, отождествляющий право с приказами суверена; «чистая теория права» Ганса Кельзена, связывающая право с правомочием принуждать и замыкающая иерархию норм «основной нормой»; аналитическая юриспруденция Г. Л. А. Харта, различающая первичные и вторичные правила. Сильная сторона позитивизма — юридическая строгость: он даёт работающий аппарат анализа, не требующий метафизических допущений, и потому остаётся языком профессиональной юриспруденции. Слабая сторона была продемонстрирована историей: Кельзен отрицал существование естественного права, полагая, что всё право позитивно, а «основная норма» есть не содержание, а логическое допущение (презуппозиция); конструкция безупречна до тех пор, пока не возникает вопрос, что делать с законодательством, формально корректным и содержательно преступным. Ответ на него дал Радбрух, прошедший через катастрофу: право, сознательно изменившее справедливости, утрачивает обязательную силу. Формула эта — не возврат к юснатурализму, а признание того, что позитивизм неспособен ответить на вопрос о пределе собственной применимости.
Социологическая школа отвечает, что право находится не в норме и не в идее, а в фактическом поведении. Евгений Эрлих, которого называют основателем социологии права, утверждал, что центр тяжести развития права находится не в законодательстве, не в юридической науке и не в судебном решении, а в самом обществе. В работе «Юридическая логика» (1918) он показал, что три постулата позитивистского правоведения — этатистский характер позитивного права, догма единства права под верховенством закона и принцип неукоснительного подчинения судьи заранее сформулированным правовым установлениям — суть не свойства права, а методы, сознательно применённые в эпоху централизации и императорского абсолютизма, и что эти постулаты не были известны даже самому Риму в эпоху республики. Эрлих ввёл различение государственного права и «живого права», действующего в обществе и идущего всегда впереди государственного: бесчисленные фактические отношения в хозяйственной, политической и семейной жизни независимо от суверена и его закона выкристаллизовываются в фактические правила поступков, регулирующие отношения в социальных союзах без официально утверждённых формулировок и без содействия государства.
Ответ Эрлиха сильнее, чем принято думать, — и слабее, чем он полагал. Сильнее потому, что он объясняет наблюдаемое расхождение: закон может быть принят, опубликован и не действовать, а порядок при этом сохраняется — значит, порядок держится на чём-то ином. Слабее потому, что «живое право» как фактическое поведение не даёт критерия оценки: если право есть то, что фактически соблюдается, то любое устойчивое беззаконие становится правом.
К четырём названным традициям учебная философия права добавляет ещё три, каждая из которых отвечает на наш вопрос по-своему.
Психологическая теория права Л. И. Петражицкого помещает право в эмоции: право существует как специфическое переживание — императивно-атрибутивное, в котором обязанность одного переживается как право другого. Сильная сторона этого ответа — объяснение того, почему право действует там, где нет принуждения, и не действует там, где оно есть. Слабая — утрата различения между правом и чувством справедливости: если право есть переживание, то у каждого оно своё.
Феноменологическое правопонимание (А. Райнах, Н. Н. Алексеев) ищет в праве не переживание и не волю, а идеальные структуры: социальные акты, притязания и обязательства, существующие независимо от того, познаны они или нет. Райнах вывел из этого положение, имеющее прямое значение для нашей темы: обязательство возникает из акта обещания, а не из предписания власти, — то есть право коренится в способности человека связывать себя словом. Это и есть философское основание добросовестности как верности данному, к которому глава 4 подойдёт со стороны римского dolus.
Интегративное правопонимание, сложившееся в конце XX века, отказывается выбирать между школами и предлагает рассматривать право как единство трёх измерений: идеи права (аксиологического), нормы (формально-догматического) и правоотношения (социологического). Конструкция эта удобна и потому широко принята в отечественной теории; её уязвимость в том, что она описывает право как сумму слоёв, не объясняя, что происходит при их рассогласовании, — а именно рассогласование является предметом настоящей книги.
Сведение четырёх традиций даёт конструкцию, которую настоящая книга принимает как рабочую. Содержание права описывается позитивизмом: норма, санкция, иерархия, процедура. Источник смысла описывается юснатурализмом: мера, внешняя по отношению к воле законодателя. Способ существования смысла описывается исторической школой: он не декретируется, а вырастает и укореняется. Место, где смысл встречается с содержанием, описывается социологией права: фактическое поведение адресатов. Ни одна из школ не ошибается; каждая описывает свой слой. Ошибается та, которая объявляет свой слой единственным.
Юсов, полемизируя со всеми четырьмя, добавляет то, чего нет ни у кого: указание на то, что расхождение между содержанием и смыслом есть не теоретическая трудность, а режим существования права, в котором оно «отражает общественное бытие активно, имея целью прямое вмешательство в эти отношения для подгонки». Право не описывает порядок — оно его производит. И если производство идёт вразрез с программой жизнеобеспечения, которую Юсов называет живым правом, результат не нейтрален: он разрушителен.
6. Темпоральный поворот: задача книги
Сопоставление школ обнаруживает общий пробел. Все четыре традиции описывают право в одном измерении — пространственном, даже когда говорят о развитии: право как структура отношений, как иерархия норм, как поле социального взаимодействия. Время входит в эти описания служебно — как срок, как давность, как последовательность норм. Между тем право есть единственная социальная система, которая производит время юридически: она создаёт обязательства, переживающие их авторов, связывает последствия с действиями через промежутки, в которые субъект может не дожить до результата, и учреждает институты, рассчитанные на поколения.
Сроки и исковая давность, юридические факты и правопреемство, действие закона во времени, дееспособность и опека, пенсия и наследство, стратегическое планирование и межпоколенческие обязательства государства — всё это не технические приложения к праву, а его основное содержание, если смотреть на право как на способ организации не только пространства, но и времени общественных отношений. Этому посвящена глава 2.
Прежде чем сформулировать вывод, следует остановиться на различении, которому Юсов посвятил отдельную главу и которое книга принимает как рабочее: различении закона и правила.
Юсов начинает с наблюдения, что юридическая наука «практически монополизировала такую категорию, как „закон“», тогда как существуют законы природы, не нуждающиеся в санкционировании государством. Далее он разворачивает понятие закона в гносеологическом смысле: закон — это знание, формулируемое людьми в понятиях, содержанием которых является отражаемая в них объективная реальность; это форма познания всеобщности, высшая форма отражения действительности. И он перечисляет свойства закономерных связей: объективность, сущностность, господство необходимости, постоянство и повторяемость, всеобщий характер. Отсюда — его ключевое положение: «закон, являясь высшим результатом процесса познания, открывается, формулируется, но не создаётся, не творится».
Юридический закон устроен иначе. «Сам закон, в сущности, не является правом, он лишь является документом, на основании которого индивид может быть наделён какими-либо правами, полномочиями или обременён обязанностями. Закон — это общая норма, как суждение о должном (разрешение или запрет) для, в сущности, неограниченного множества возможных случаев человеческого поведения». Иначе говоря: закон в первом смысле описывает то, что есть, и потому открывается; закон во втором смысле предписывает то, что должно быть, и потому создаётся. Смешение двух значений слова порождает ту самую сакрализацию предписания, которую глава 1 назвала фетишизмом: созданное начинает выдавать себя за открытое, и оспаривать его становится так же неприлично, как оспаривать закон тяготения.
Из этого различения следует практический критерий, который книга предлагает принять в качестве теста качества нормы. Закономерная связь, по Юсову, характеризуется повторяемостью и постоянством. Нормативное предписание, претендующее на звание закона в строгом смысле, должно быть проверяемо тем же способом: оно должно давать один и тот же результат при одинаковых обстоятельствах, у разных правоприменителей и в разные моменты времени. Норма, результат применения которой зависит от того, кто её применяет и в каком ведомстве, есть не закон, а правило — ситуативное предписание, пригодное для внутреннего распорядка и непригодное для регулирования прав. Отсюда — и юсовское недоумение, приведённое в послесловии: «Я не понимаю, какие такие законы (а закон — это форма высшей всеобщности) могут принимать и вводить наши местные органы власти. Законность в своём источнике может быть только едино-всеобще-российской и никак иначе». Недоумение это юридически неточно — Конституция прямо относит к ведению субъектов принятие законов и иных нормативных актов, а местное самоуправление издаёт муниципальные правовые акты, — но методологически верно: чем ниже уровень акта, тем уже его всеобщность и тем ближе он к правилу, а правило не должно подменять собой меру прав.
Здесь же — в главе 1 — достаточно сформулировать вывод, из которого вырастает вся книга.
Смысл права не находится ни в тексте нормы, ни в голове законодателя, ни в фактическом поведении: он находится в согласовании трёх горизонтов — горизонта того, кто норму принял, горизонта того, кто её применяет, и горизонта того, к кому она обращена. Когда горизонты совпадают, право работает; когда расходятся, право продолжает работать, но уже не в ту сторону. Расхождение горизонтов и есть то, что книга называет темпоральной иррациональностью: цикл принятия решения оказывается короче цикла его последствий, и из этого разрыва рождается всё — от формализма до коррупции.
Отсюда следует и то, что отличает позицию книги от позиции Юсова. Он видит в праве преимущественно инструмент несвободы, поскольку наблюдает его отчуждённую форму. Настоящая книга исходит из того, что отчуждение не есть сущность права, а есть его неисправность, и что неисправность эта локализуема: она находится в разрыве между циклом решения и циклом последствия. Локализуемость означает возможность ремонта. Ремонт же состоит не в отказе от нормы и не в возврате к живому праву, а во введении в позитивное право того, чего ему не хватает, — временной совести. Юридическое имя этой совести, как показано в главе 4, — добросовестность.
Завершим главу возвращением к её эпиграфу. Савиньи утверждал, что право возникает благодаря внутренним, незаметно действующим силам, а не вследствие произвола законодателя. Утверждение это верно как историческое наблюдение и опасно как программа: ожидать от права, что оно вырастет само, — значит отказаться от ответственности за него. Верно и обратное: невозможно вырастить право одним решением. Разрешение этого противоречия и есть предмет юридической техники, понимаемой не как искусство словесного оформления, а как искусство управления временем: законодатель не создаёт смысл, но он создаёт условия, при которых смысл может укорениться или не может.
Живое право не отменяется позитивным: оно проверяет его. Идол нормы опасен не тем, что норма слишком много требует, а тем, что она перестаёт спрашивать, ради чего.
Следующая глава переходит от вопроса о местонахождении права к вопросу о его устройстве: если право есть способ организации времени, то каковы его инструменты и что происходит, когда инструмент применяется вне своего горизонта.
7. Восточное подтверждение аксиомы: «исправление имён» и закон без живого правосознания
Установленное настоящей главой различение содержания и смысла права имеет независимое подтверждение в традиции, не принадлежащей ни римской, ни русской юриспруденции. Конфуцианский принцип чжэн мин — «исправление имён» — формулирует ровно ту же зависимость, которую глава описывает на материале правового фетишизма: «Если имена неправильны, то слова не имеют под собой оснований; если слова не имеют под собой оснований, то дела не могут осуществляться» (Аналекты, XIII, 3). Имя есть форма; дело есть содержание. Там, где имя не исправлено, форма продолжает употребляться, а содержание перестаёт производиться, — и это состояние описывается не как нарушение, а как нормальная работа языка.
Конфуцианская цепочка последствий, развёрнутая как юридическая конструкция, даёт точный аналог пяти признаков правового фетишизма, перечисленных выше: неправильное имя — несоответствие слова делу — неисполнение дела — распад ритуала — неадекватность наказаний — растерянность народа. Заметим, что распад начинается не с наказания, а с имени: санкция бессильна там, где утрачено соответствие понятия его содержанию. Критика легизма в той же традиции сформулирована прямо: «Если руководить народом посредством законов и наказаний, он будет избегать их, но не будет иметь стыда» (Аналекты, II, 3). Это древнейшая из известных формулировок спора о формализме, и она совпадает с выводом настоящей главы: норма, оторванная от живого смысла, производит не правопорядок, а изобретательность в обходе.
Русская традиция фиксирует то же соотношение с другой стороны. И. А. Ильин настаивал, что закон без живого правосознания мёртв и вырождается в механизм подавления: правосознание есть форма, содержанием которой является не текст, а способность признавать чужое достоинство. В. С. Соловьёв определял право как принудительное равновесие между личной свободой и общим благом и отказывался признать правом «свободу во зле» — то есть форму, содержание которой составляет причинение вреда. Оба положения суть не моральные оценки, а утверждения о конструкции: равновесие и минимум добра являются несущими элементами, изъятие которых обрушивает остальное.
Таким образом, три независимые традиции — римская (bona fides), конфуцианская (чжэн мин) и русская (живое правосознание) — зафиксировали одно и то же свойство устойчивых систем. Это не эклектика и не заимствование: эклектика есть механическое соединение несоединимого, здесь же три традиции описали одно соотношение в трёх разных языках. Подробное сопоставление восточного и западного корпусов проводится в главе 10.
Выход в систему
Правовое сознание есть частный случай когнитивного суверенитета: нация, не способная различить соблюдение и исполнение, не способна и на самостоятельное суждение о собственной судьбе. Идол нормы есть не ошибка юристов, а форма рассогласования, при которой знак права замещает его содержание. Глава несёт ось I (правовую): она устанавливает, что содержание права обитает не в тексте и не в поведении, а в их соответствии, — а соответствие есть юридическое имя добросовестности.
АННОТАЦИЯ К ГЛАВЕ 1
Глава отправляется от центрального вопроса монографии П. А. Юсова «Содержание и смысл права» — где обитает право: в тексте нормы, в поведении людей или в зазоре между ними. На материале глав «Право как отражение в сфере общественного бытия» и «Закон или правило?» реконструируется юсовское различение живого (естественного) права как заложенной природой программы минимума поведения и позитивного права как вторичного, волеустановленного инструмента; показывается, что в живом праве право и долг совпадают, поскольку санкция имманентна нарушению, тогда как позитивное право обязано поставлять последствие вручную. Разбираются три формы отчуждения нормы — пространственное, властное и когнитивное, — и устанавливается, что афоризм А. Х. Бенкендорфа «Законы пишутся для подчинённых, а не для начальства» есть точное описание асимметрии связанности, преодолеваемой статьями 15, 18, 19 Конституции РФ, административным судопроизводством и принципом добросовестности. Правовой фетишизм описывается как измеримая институциональная патология с пятью признаками: рост объёма без роста авторитета, замена цели показателем, запрет на проверку, презумпция правильности буквы, сакрализация принуждения; каждому признаку противопоставлена действующая норма (ст. 26.1 ФЗ № 184-ФЗ и ОРВ, ФЗ № 172-ФЗ об антикоррупционной экспертизе, ст. 431 ГК РФ, ст. 55 Конституции РФ). Сопоставление четырёх школ правопонимания — юснатурализма, исторической школы, юридического позитивизма и социологии права (Е. Эрлих о «живом праве» и трёх постулатах юридической логики) — приводит к выводу, что каждая описывает свой слой: содержание, источник смысла, способ его существования и место встречи со смыслом. Завершает глава постановку задачи книги: смысл права находится в согласовании трёх горизонтов — законодателя, правоприменителя и адресата, а их расхождение есть темпоральная иррациональность, локализуемая в разрыве между циклом решения и циклом последствия.
СПИСОК ИСТОЧНИКОВ К ГЛАВЕ 1
Нормативные правовые акты
1. Конституция Российской Федерации (статьи 2, 15, 17, 18, 19, 46, 55).
2. Гражданский кодекс Российской Федерации, часть первая (статьи 1, 10, 431).
3. Гражданский процессуальный кодекс Российской Федерации (статья 35).
4. Арбитражный процессуальный кодекс Российской Федерации (статья 41).
5. Кодекс административного судопроизводства Российской Федерации.
6. Федеральный конституционный закон от 21 июля 1994 года № 1-ФКЗ «О Конституционном Суде Российской Федерации» (статья 6).
7. Федеральный закон от 6 октября 1999 года № 184-ФЗ «Об общих принципах организации законодательных (представительных) и исполнительных органов государственной власти субъектов Российской Федерации» (статья 26.1).
8. Федеральный закон от 17 июля 2009 года № 172-ФЗ «Об антикоррупционной экспертизе нормативных правовых актов и проектов нормативных правовых актов».
9. Указ Президента Российской Федерации от 7 мая 2012 года № 601 «Об основных направлениях совершенствования системы государственного управления».
Литература
10. Куляскина И. Ю., Титлина Е. Ю. Философия права: учебное пособие для магистрантов направления подготовки 40.04.01 Юриспруденция. Благовещенск: Амурский государственный университет, 2021.
11. Мертон Р. Социальная теория и социальная структура. М.: АСТ, 2006.
12. Новгородцев П. И. Введение в философию права. Кризис современного правосознания. М.: Наука, 1996.
13. Петражицкий Л. И. Теория права и государства в связи с теорией нравственности. СПб.: Лань, 2000.
14. Савиньи Ф. К. фон. О призвании нашего времени к законодательству и юриспруденции (1814) // Савиньи Ф. К. фон. Система современного римского права. Т. I / пер. с нем. М.: Инфотропик Медиа, 2011.
15. Соловьёв В. С. Оправдание добра. Нравственная философия // Соловьёв В. С. Сочинения: в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1988.
16. Эрлих О. Основоположение социологии права / пер. с нем.; под ред. М. Антонова. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2013.
17. Юсов П. А. Содержание и смысл права: монография. Южно-Сахалинск: Изд-во СахГУ, 2011.
Литература на иностранных языках
18. Ehrlich E. Grundlegung der Soziologie des Rechts. M;nchen; Leipzig: Duncker & Humblot, 1913. Рус. пер.: Эрлих О. Основоположение социологии права. М., 2013.
19. Ehrlich E. Juristische Logik. T;bingen: J. C. B. Mohr, 1918.
20. Hart H. L. A. The Concept of Law. Oxford: Clarendon Press, 1961.
21. Kelsen H. Reine Rechtslehre. Wien: Franz Deuticke, 1934.
22. Savigny F. C. von. Vom Beruf unserer Zeit f;r Gesetzgebung und Rechtswissenschaft. Heidelberg: Mohr und Zimmer, 1814.

ГЛАВА 2. ЧЕТВЁРТОЕ ИЗМЕРЕНИЕ ПРАВА: НОРМА КАК ТЕМПОРАЛЬНЫЙ АЛГОРИТМ
Норма — это не текст. Норма — это распределение времени между теми, кто её исполняет, и теми, кто её терпит.
Сурен Акобян, «Право и смысл»  · 
Высший закон — это разум, заложенный в природе, предписывающий делать то, что следует делать, и запрещающий противоположное.
Марк Туллий Цицерон. «О законах», I, 18
Связка с системой
Темпоральная иррациональность не является интеллектуальным дефектом. Она является дефектом добросовестности: настоящее присваивает ресурсы будущего, не спрашивая согласия того, кто будет платить. Отсюда — единый критерий для права и для управления: назвать плательщика и срок платежа. Норма, рассматриваемая в этой главе как темпоральный алгоритм, есть юридическая машина для такого называния; там, где машина не называет плательщика, она производит рассогласование в законной форме.
1. Право как машина времени
Юридическая наука описывает право через его элементы: норму, правоотношение, субъекта, объект, санкцию. Описание это верно и продуктивно, но в нём отсутствует одно измерение — то самое, без которого ни один из перечисленных элементов не способен работать. Норма не существует в моменте: она обращена к будущему поведению. Правоотношение не существует в моменте: оно начинается с юридического факта и заканчивается прекращением, а между ними длится. Санкция не существует в моменте: она применяется за деяние, совершённое ранее, и рассчитана на удержание от деяний последующих. Субъект права не существует в моменте: он возникает с правоспособностью и продолжается в правопреемстве.
Отсюда — первое положение главы. Право есть машина времени: социальная технология, посредством которой общество связывает последствия с действиями через промежутки, превышающие срок жизни отдельных участников, и тем самым делает возможным поведение, расчётливое на будущее.
Определение это не метафора. Оно указывает на функцию, которую не исполняет никакой другой социальный институт. Мораль связывает поступок с совестью — немедленно. Обычай связывает поведение с санкцией группы — в пределах обозримого срока. Рынок связывает решение с ценой — в горизонте сделки. Право единственное связывает обещание, данное сегодня, с обязательством, которое будет исполнено тогда, когда давший может не дожить до исполнения, — и делает эту связь обеспеченной не памятью сторон, а институтом.
Из определения следуют три свойства права, определяющие всё дальнейшее изложение.
Первое свойство: право асимметрично во времени. Оно обращено преимущественно в будущее (предписание), но черпает основания в прошлом (юридический факт) и действует в настоящем (применение). Любое правовое состояние есть результат наложения трёх времён, и ошибка в одном из них делает невозможным правильное решение в двух других. Именно поэтому юридическая работа всегда начинается с установления того, какая норма действовала на момент совершения деяния, — вопрос, не имеющий аналога ни в морали, ни в обычае.
Второе свойство: право создаёт обязательства, переживающие их авторов. Договор, завещание, судебное решение, закон, международный договор — каждая из этих конструкций предполагает, что связанность сохранится после того, как связавшийся утратит возможность (или желание) её соблюдать. Обеспечением служит не воля автора, а институт: правопреемство, исполнение за счёт наследственной массы, принудительное исполнение, континуитет государства.
Третье свойство: право измеряет время юридически. Срок, период, давность, момент — это не технические приложения, а способы, которыми право превщает физическое время в правовое. Пропущенный срок есть юридический факт; восстановленный срок есть юридическое решение; исковая давность есть юридическая оценка прошедшего времени. Ни одна другая социальная система не имеет собственного календаря в этом смысле.
Три свойства вместе дают то, что книга называет темпоральным алгоритмом: право есть процедура, в которой каждому действию поставлен в соответствие не только результат, но и момент, в который результат наступает, и промежуток, в течение которого связь между ними сохраняется. Темпоральная иррациональность, введённая во Введении, есть нарушение этого соответствия: связь сохраняется на бумаге и распадается фактически, поскольку цикл принятия решения оказывается короче цикла его последствий.
2. Инструменты темпоральной организации права
Рассмотрим инструментарий, которым право организует время. Перечень этот не учебный — он выбран так, чтобы показать: каждый инструмент есть решение конкретной темпоральной задачи, и у каждого есть собственная цена.
Срок. Статья 190 Гражданского кодекса Российской Федерации определяет срок как период времени, который определяется календарной датой или истечением периода времени, а также указанием на событие, которое должно неизбежно наступить. Функция срока — локализовать обязательство во времени, сделать его исчислимым. Цена: срок, установленный для удобства одной из сторон, превращается в инструмент давления на другую; отсюда — норма статьи 314 Гражданского кодекса о разумном сроке и о семи днях со дня предъявления требования, и отсюда же — практика, в которой «разумный срок» становится полем злоупотребления, требующим применения статьи 10 Гражданского кодекса.
Исковая давность. Статья 195 Гражданского кодекса определяет её как срок для защиты права по иску лица, право которого нарушено; общий срок — три года (статья 196). Функция двояка: защитить ответчика от бесконечной угрозы иска и стимулировать управомоченного к своевременной защите. Цена — темпоральная асимметрия, о которой книга скажет в главе 12: срок давности течёт одинаково для того, кто знает о нарушении, и для того, кто о нём не знал, и потому закон вводит правило статьи 200 Гражданского кодекса — течение срока со дня, когда лицо узнало или должно было узнать о нарушении права и о том, кто является надлежащим ответчиком. Это редкий и потому показательный пример того, как право учитывает субъективное время носителя права, а не только объективное.
Пресекательный срок. Отличается от давности тем, что его истечение прекращает само право, а не возможность его защиты. Функция — окончательность. Цена — несоразмерность: утрата права из-за пропуска срока, не вызванная недобросовестностью, есть классический случай summum ius summa iniuria, и потому Конституционный Суд Российской Федерации последовательно требует от судов не применять пресекательные сроки механически, если пропуск вызван уважительными причинами или поведением другой стороны.
Действие закона во времени. Статья 54 (часть 1) Конституции Российской Федерации устанавливает: закон, устанавливающий или отягчающий ответственность, обратной силы не имеет; никто не может нести ответственность за деяние, которое в момент его совершения не было объявлено правонарушением. Статья 54 (часть 2) добавляет обратное правило: если после совершения правонарушения ответственность за него устранена или смягчена, применяется новый закон. Уголовный кодекс воспроизводит это в статье 9: преступность и наказуемость деяния определяются законом, действовавшим во время совершения деяния, причём временем совершения признаётся время совершения общественно опасного действия (бездействия) независимо от времени наступления последствий. Гражданский кодекс — в пункте 1 статьи 4: акт гражданского законодательства не имеет обратной силы и применяется к отношениям, возникшим после введения его в действие, а действие закона на отношения, возникшие до введения его в действие, возможно только тогда, когда это прямо предусмотрено законом.
Функция этого инструмента фундаментальна: он делает будущее предсказуемым. Субъект, принимающий решение, должен знать, каким правом это решение будет оцениваться, — иначе расчёт невозможен, а невозможность расчёта разрушает саму способность действовать ответственно. Обратная сила закона, допускаемая произвольно, есть не техническая вольность, а уничтожение правовой свободы: она превращает прошлое в предмет текущего усмотрения. Отсюда — значение исключения, допущенного статьёй 54 Конституции: обратная сила разрешена только закону, устраняющему или смягчающему ответственность. Это не уступка гуманизму, а логическое следствие конструкции: улучшающий закон не разрушает расчёт, поскольку расчёт строился на худшем.
Юридический факт и состав. Право различает действия и события, а также простые и сложные фактические составы, где последовательность элементов имеет правовое значение. Функция: привязать возникновение права к объективно проверяемому моменту. Цена: формализация — там, где состав требует документа, отсутствие документа уничтожает право, даже если фактическое отношение налицо. Именно в этой точке статья 10 Гражданского кодекса и позиция Конституционного Суда о недопустимости избыточного формализма работают как предохранитель.
Правопреемство. Универсальное (наследование, реорганизация юридического лица) и сингулярное (переход отдельных прав и обязанностей, уступка требования, перевод долга). Функция: обеспечить непрерывность отношений при смене субъекта. Это главный инструмент преодоления смертности носителя права — юридический аналог того, что средневековая политическая теология, как показал Эрнст Канторович, выразила формулой dignitas non moritur: достоинство не умирает, король никогда не умирает, и потому решения связывают преемника.
Дееспособность, эмансипация, опека. Статьи 21, 26–30 Гражданского кодекса. Функция: соотнести юридическую силу воли с фактической способностью её формировать. Это темпоральный инструмент в строгом смысле: он распределяет право во времени жизни человека, признавая, что субъект в разные периоды своей биографии обладает разной способностью оценивать последствия.
Пенсия, пособие, социальные гарантии. Функция: отложенное вознаграждение за труд, внесённый в прошлое. Это самый наглядный пример межпоколенческого контракта: нынешние взносы финансируют нынешних пенсионеров в расчёте на то, что следующее поколение поступит так же. Контракт этот не записан в одном документе — он распределён между Конституцией (статья 39), федеральными законами о пенсионном обеспечении и фактическим ожиданием граждан. Отсюда его уязвимость: изменение параметров контракта в одностороннем порядке разрушает не только пенсионные права, но и само ожидание, на котором держится добровольное участие в системе.
Наследственное право. Функция: передача не только имущества, но и ответственности — наследник отвечает по долгам наследодателя в пределах стоимости перешедшего имущества (статья 1175 Гражданского кодекса), а также принимает на себя обременения. Это единственная область, где право прямо конструирует связь между людьми, никогда не встречавшимися, и делает её обязательной.
Срок полномочий и несменяемость. Конституция Российской Федерации устанавливает срок полномочий Президента — шесть лет (статья 81), Государственной Думы — пять лет (статья 96), судей Конституционного Суда — двенадцать лет (статья 128); федеральные судьи назначаются на неопределённый срок, что закреплено как в Конституции, так и в Законе Российской Федерации от 26 июня 1992 года № 3132-1 «О статусе судей в Российской Федерации». Функция этих норм — не удобство должностных лиц, а разделение горизонтов: тот, кто проверяет законность, должен иметь горизонт длиннее, чем у того, кто закон принимает и применяет. Несменяемость судьи есть юридическая технология удлинения горизонта; именно поэтому её ослабление всегда сопровождается сокращением горизонта правоприменения, а не расширением «гибкости».
Перечень этот можно продолжить — давность приобретения, срок исковой давности по требованиям о защите чести и достоинства (один год со дня опубликования в средстве массовой информации согласно пункту 10 статьи 152 Гражданского кодекса), сроки в трудовом праве (статья 392 Трудового кодекса), сроки в административном судопроизводстве (статья 219 Кодекса административного судопроизводства), сроки в налоговом праве. Существенно не количество инструментов, а то, что все они решают одну задачу: согласовать момент действия с моментом последствия. И каждый из них уязвим в одной и той же точке — в возможности использовать промежуток между ними в одностороннем порядке.
Отдельно следует назвать четыре темпоральные патологии нормативного текста — конструкции, в которых сам способ задания времени производит дисфункцию. Их распознавание входит в задачу антикоррупционной экспертизы и оценки регулирующего воздействия, хотя ни одна из действующих методик прямо их не называет.
Патология первая: бессрочное обязательство без срока исполнения. Норма предписывает совершить действие, не устанавливая ни срока, ни порядка, ни последствия неисполнения. Формально обязанность существует; фактически она неисполнима и непроверяема. Юридическая цена такой нормы — полная: она создаёт видимость регулирования, освобождая регулирующий орган от обязанности добиваться результата, а проверяющий — от обязанности его оценивать.
Патология вторая: срок, привязанный к чужому действию. Исполнение поставлено в зависимость от события, контроль над которым принадлежит другой стороне («после представления документов», «по получении заключения», «по завершении согласования»), причём само представление и согласование срока не имеют. Конструкция порождает цепочку, в которой каждый участник формально ждёт другого, а совокупный срок не ограничен ничем. Гражданское право знает предохранитель против этого — статью 314 и правило о разумном сроке, — но в публично-правовых актах аналог встречается редко.
Патология третья: ретроактивная оговорка, распространяющая новые требования на длящиеся отношения. Норма, введённая сегодня, применяется к отношениям, возникшим ранее, без переходных положений и без указания на судьбу уже совершённых действий. В гражданском праве такой приём допустим лишь при прямом указании закона (пункт 1 статьи 4 Гражданского кодекса), в публичном — встречается регулярно, особенно в подзаконных актах. Его темпоральный эффект разрушителен: субъект, рассчитывавший на определённое регулирование, обнаруживает, что расчёт был сделан по правилам, которых не существовало.
Патология четвёртая: горизонт ответственности короче горизонта обязательства. Должностное лицо принимает решение, последствия которого наступят после окончания его полномочий, а оценка результата придётся на долю преемника, не связанного с решением ничем, кроме архива. Это не дефект формулировки, а дефект конструкции, и лечится он не текстом нормы, а институтом преемства, описанным в разделе 3.
Четыре патологии объединяет одно: в каждой из них время используется как способ уклонения. Срок, которого нет, освобождает от исполнения; срок, зависящий от другого, освобождает от ответственности; срок, применённый задним числом, освобождает от предсказуемости; срок полномочия, короче срока последствия, освобождает от ответа. Юридическая техника, не распознающая этих приёмов, работает не на право, а против него.
Юридическая техника есть искусство управления временем: срок — это не графа в документе, это распределение риска между тем, кто действует, и тем, кто ждёт.
3. Правопреемство и непрерывность института
Из всех темпоральных инструментов правопреемство заслуживает отдельного рассмотрения, поскольку именно оно обеспечивает то, без чего государство не способно нести обязательства: непрерывность субъекта.
Юридически непрерывность выражена в нескольких конструкциях. Первая — континуитет государства. Статья 67.1 (часть 1) Конституции Российской Федерации, введённая Законом Российской Федерации о поправке от 14 марта 2020 года № 1-ФКЗ, прямо закрепляет: Российская Федерация является правопреемником Союза ССР на своей территории, а также правопреемником (правопродолжателем) Союза ССР в отношении членства в международных организациях, их органах, участия в международных договорах, а также в отношении предусмотренных международными договорами обязательств и активов Союза ССР за пределами территории Российской Федерации. Это не декларация исторической гордости, а юридическое принятие обязательств: государство признаёт, что его связанность не начинается с момента принятия действующей Конституции.
Вторая — универсальное правопреемство юридических лиц. При реорганизации права и обязанности переходят в порядке универсального правопреемства (статьи 57–60 Гражданского кодекса); изменение наименования, состава участников или организационно-правовой формы не прекращает обязательств. Функция конструкции — защита кредитора от перемены должника: обязательство следует за предприятием, а не за вывеской.
Третья — наследование. Шестимесячный срок принятия наследства (статья 1154 Гражданского кодекса), переход прав в силу закона независимо от воли наследника (статья 1152), ответственность по долгам в пределах стоимости наследственного имущества — всё это элементы механизма, которым общество передаёт не только активы, но и пассивы, то есть не только выгоду, но и ответственность.
Четвёртая — и наиболее значимая для настоящей книги — институциональное преемство, которое в российском праве разработано слабее остальных. Речь о непрерывности обязательств органа власти при смене его руководства, о непрерывности программ и проектов при смене политического цикла, о непрерывности административной практики при реорганизации ведомства. Формально эти отношения регулируются: правовой акт действует до его отмены или признания недействующим, обязательства публично-правового образования не прекращаются сменой должностных лиц, государственный контракт связывает заказчика независимо от того, кто подписал его от имени заказчика. Фактически — как показано в главе 5 и главе 6 — именно здесь сосредоточен главный темпоральный разрыв российской управленческой практики: «прежняя команда» служит универсальным основанием для пересмотра решений, а реорганизация ведомства служит основанием для утраты обязательств.
Юридическое решение этой проблемы существует и не требует изобретения. Оно состоит в трёх элементах. Первый — реестр долгосрочных обязательств органа власти, публикуемый и передаваемый преемнику как часть документации, а не как предмет усмотрения. Второй — проектная форма реализации решений длительностью свыше одного бюджетного цикла, где проект, а не должностное лицо является носителем обязательства, с фиксацией исходных параметров и точек контроля. Третий — правило, согласно которому отказ от ранее принятого решения требует мотивировки и оценки последствий, то есть оформляется как юридический акт, а не как смена повестки.
Здесь уместно заметить, что требование непрерывности не тождественно требованию неизменности. Общество имеет право пересматривать собственные решения; более того, оно обязано это делать, когда обстоятельства изменились. Различие проходит не по линии «менять или не менять», а по линии явного и неявного: решение, пересмотренное открыто, с указанием оснований и с оценкой последствий для тех, кто на него полагался, есть правовое действие; решение, пересмотренное молча, под видом правопреемства или в порядке «оптимизации», есть нарушение принципа защиты доверия. Конституционный Суд Российской Федерации последовательно развивает этот принцип как требование правовой определённости и защиты законных ожиданий, вытекающее из конституционных принципов правового государства и равенства; в постановлении от 4 октября 2016 года № 18-П он прямо указал на необходимость минимизировать излишний формализм там, где он ограничивает существо прав, — положение, к которому книга вернётся в главах 4 и 5.
Правопреемство есть юридическая форма верности: институт наследует не только имущество, но и обещания. Отказ от обещания, оформленный как реорганизация, есть злоупотребление формой.
4. Пределы горизонта: стратегическое планирование как юридическая форма
Если право есть темпоральный алгоритм, то у алгоритма есть параметр — глубина расчёта. Российский законодатель попытался установить этот параметр нормативно, приняв Федеральный закон от 28 июня 2014 года № 172-ФЗ «О стратегическом планировании в Российской Федерации». Закон состоит из 15 глав и 47 статей и определяет понятие стратегического планирования и базовую терминологию (целеполагание, планирование, прогнозирование, программирование), полномочия уровней публичной власти, принципы (статья 7), задачи (статья 8), участников (статья 9), полномочия (статья 10), документы стратегического планирования (статья 11) и информационное обеспечение (статья 14).
Наиболее интересная для нашей темы деталь — терминология горизонтов. Закон различает краткосрочный период (до 3 лет), среднесрочный (от 3 до 6 лет) и долгосрочный (свыше 6 лет). Обратите внимание на юридическое значение этой шкалы: «долгосрочным» российское право называет всё, что превышает шесть лет. Это не техническая условность, а измерение институционального горизонта: система, для которой семь лет уже является длительной перспективой, структурно неспособна нести ответственность за последствия с циклом в двадцать лет.
Сопоставим эту шкалу с фактическими документами. Стратегия национальной безопасности Российской Федерации утверждена Указом Президента Российской Федерации от 2 июля 2021 года № 400. Национальные цели развития определены Указом Президента Российской Федерации от 21 июля 2020 года № 474 на период до 2030 года (ранее — Указом от 7 мая 2018 года № 204 на период до 2024 года). Стратегия социально-экономического развития, Транспортная стратегия и Бюджетный прогноз принимаются на период до 2030 года с прогнозом до 2035–2036 года. Иными словами: фактический горизонт стратегических документов составляет 10–15 лет, что вдвое-втрое превышает юридическое определение долгосрочности. Расхождение это симптоматично: документы, описывающие горизонт, не обеспечены юридическим режимом этого горизонта.
Следствие хорошо известно практикам и состоит из трёх частей.
Первая часть — несвязывающий характер. Документ стратегического планирования устанавливает цели и показатели, но не создаёт обязательств конкретных должностных лиц и не предусматривает ответственности за недостижение. Он адресован системе в целом, а система в целом не является субъектом ответственности. Результат: документ существует, отчёт о его исполнении существует, а лицо, чьё решение определило неисполнение, не определено.
Вторая часть — превращение стратегии в отчётность. Закон требует разработки документов, мониторинга и контроля их реализации; каждое из этих требований порождает собственный документооборот. Там, где горизонт решения короче горизонта документа, исполнение обязанности по планированию сводится к исполнению обязанности по отчётности о планировании. Это ровно тот механизм смещения целей, который Мертон описал как бюрократический ритуализм, и глава 5 разбирает его подробно.
Третья часть — расхождение горизонта документа с горизонтом полномочия. Лицо, утверждающее документ с горизонтом до 2036 года, занимает должность в пределах срока, установленного Конституцией или законом, — от трёх до шести лет. Оно не несёт последствий неисполнения документа и не извлекает выгоды из его исполнения. Теорема Кидланда и Прескотта о динамической несогласованности применяется здесь без остатка: объявление, не обеспеченное связывающим механизмом, не порождает доверия, а отсутствие доверия обесценивает объявление заранее.
Что следует из этого для книги? Не вывод о бесполезности стратегического планирования — вывод о том, что юридическая форма горизонта не заменяет горизонта. Закон о планировании учреждает обязанность думать о будущем; он не порождает способности думать о будущем. Способность эта есть свойство не нормы, а института, и воспроизводится она четырьмя условиями, каждое из которых проверяемо.
Условие первое — носитель преемственности: существует должность, подразделение или документ, который переживает смену руководства и хранит исходные параметры решения. Условие второе — обратимость решений: там, где решение необратимо (инфраструктура, экология, демография, кадровая компетенция), процедура его принятия должна быть длиннее, а не короче, чем для решений обратимых. Условие третье — оценка отложенного ущерба: обязанность указать, какие последствия наступят за пределами горизонта планирования и кто их понесёт. Условие четвёртое — метрика запаса, а не потока: показатели, описывающие состояние института (воспроизводство компетенции, сохранность инфраструктуры, уровень доверия), а не только объём выполненных в периоде работ.
Преамбула Конституции Российской Федерации формулирует принцип, из которого все четыре условия следуют: народ, принимая Конституцию, исходит «из ответственности за свою Родину перед нынешним и будущими поколениями». Это не риторическая фигура, а нормативное положение, расположенное в тексте, имеющем высшую юридическую силу. Межпоколенческая ответственность есть конституционный принцип российской государственности; стратегическое планирование — его юридическая форма; а отсутствие условий, перечисленных выше, — причина, по которой форма не наполняется содержанием.
К сказанному следует добавить одно обстоятельство, которое часто упускают из виду, обсуждая стратегическое планирование: горизонт права ограничен не только законом о планировании, но и бюджетным циклом. Бюджетное законодательство исходит из трёхлетнего горизонта — очередной финансовый год и плановый период, — и именно этот горизонт определяет, какие решения могут быть обеспечены ресурсом. Документ стратегического планирования, описывающий период до 2036 года, юридически существует в том же поле, что и трёхлетний бюджет, но фактически обеспечен только тем, что попадает в бюджетную трёхлетку. Всё, что выходит за её пределы, остаётся намерением. Это и есть структурная причина того, почему стратегические документы в России регулярно принимаются, регулярно исполняются формально и регулярно не достигают заявленных результатов: они не ложь, они — необеспеченное обещание, а право, как было показано в разделе 2, знает цену необеспеченных обещаний.
Полезно проверить конструкцию на норме, знакомой каждому гражданину. Статья 12 Федерального закона от 2 мая 2006 года № 59-ФЗ устанавливает: письменное обращение рассматривается в течение тридцати дней со дня регистрации. Применим к ней пять параметров. Горизонт предписания — тридцать дней. Цикл применения — ежедневный и массовый. Цикл последствий — годы: гражданин, получивший формальный ответ, либо прекращает добиваться своего, либо начинает процедуру обжалования, и в обоих случаях меняется его отношение к институту, а не к конкретному документу. Горизонт ответственности — формально не ограничен, фактически сводится к ведомственному контролю, который сам оценивает качество ответа по тем же признакам, по которым оценивалось его составление. Обратимость — высокая по документу (ответ можно отменить) и низкая по последствию (утраченное доверие восстановлению отменой не подлежит).
Результат применения конструкции очевиден: норма с циклом применения в тридцать дней и циклом последствий в годы порождает разрыв, в котором рациональным становится исполнение формы, а не существа. Именно поэтому глава 5 рассматривает отписку не как дисциплинарный проступок отдельных служащих, а как системное следствие темпоральной конструкции нормы. И именно поэтому предложение «усилить контроль за качеством ответов» не работает: контроль, измеряющий тридцатидневный цикл, не способен оценить многолетнее последствие — ему для этого нужен другой инструмент, а не большая строгость.
Суверенитет государства измеряется не длиной его кодексов, а горизонтом планирования его решений. Российское право называет долгосрочным период свыше шести лет — и тем самым публикует собственный диагноз.
5. Норма как темпоральный алгоритм: формализация
Сведём сказанное в конструкцию, которую книга предлагает принять как рабочую и которая будет использоваться в главах 3, 5, 6 и 9.
Норма как темпоральный алгоритм задаётся пятью параметрами.
Параметр первый: горизонт предписания. Как далеко в будущее обращена норма? Обязанность уплатить налог — горизонт в пределах налогового периода; обязанность обеспечить безопасность объекта капитального строительства — горизонт в десятилетия; норма о стратегическом целеполагании — горизонт в полтора десятилетия. Горизонт предписания определяет, какие последствия должны быть учтены при его принятии.
Параметр второй: цикл применения. Как часто норма применяется и кем? Норма, применяемая ежедневно тысячью должностных лиц, требует иной точности формулировки, чем норма, применяемая однажды в десятилетие. Ошибка в первой тиражируется немедленно; ошибка во второй обнаруживается поздно и исправляется трудно.
Параметр третий: цикл последствий. Через какой срок наступает результат применения нормы — и в течение какого срока он длится? Это параметр, который в российской правотворческой практике почти никогда не оценивается, хотя именно его соотношение с циклом применения образует темпоральный разрыв.
Параметр четвёртый: горизонт ответственности. Кто и в течение какого срока отвечает за последствия применения нормы? Горизонт ответственности определяется сроком полномочий, сроками давности, правилами правопреемства и наличием процедур привлечения к ответственности. Там, где горизонт ответственности короче цикла последствий, норма порождает структурный стимул к импульсивной миопии.
Параметр пятый: обратимость. Можно ли отменить последствия применения нормы, и какова цена отмены? Обратимые решения допускают ускоренную процедуру и широкое усмотрение; необратимые требуют замедления, дополнительных согласований и обязательной оценки отложенного ущерба. Право знает этот принцип в отдельных институтах — предварительное согласование сделок с заинтересованностью, государственная экологическая экспертиза, оценка регулирующего воздействия, — но не применяет его как общий.
Алгоритм считается темпорально рациональным, если выполняется простое условие: горизонт ответственности не короче цикла последствий. Нарушение этого условия и есть темпоральная иррациональность в её точной, измеримой форме. Заметим, что условие это не требует добродетели от должностного лица: оно требует согласования параметров нормы. Добродетель в системе с несогласованными параметрами наказывается, а порок вознаграждается — и потому рассчитывать на добродетель там, где параметры несогласованы, есть форма управленческой безответственности.
Применим конструкцию к трём случаям, которые книга будет разбирать подробно.
Формальный отказ гражданину по надуманному основанию: цикл применения — дни; цикл последствий — годы (утрата доверия, разрушение института обращения, репутационный ущерб, который несёт не отказавший, а государство); горизонт ответственности — до ближайшей проверки; обратимость — высокая по документам и низкая по последствию, поскольку утрата доверия не восстанавливается отменой отказа. Разрыв максимален: глава 5 покажет, что именно это делает формализм устойчивым.
Коррупционное решение: цикл применения — однократный; цикл последствий — десятилетия; горизонт ответственности — формально неограниченный (как установлено Тематическим обзором Верховного Суда Российской Федерации № 14/2026), фактически — до момента выявления; обратимость — частичная, поскольку изъятие актива не восстанавливает разрушенное распределение ресурсов. Разрыв компенсируется не профилактикой, а расширением временной юрисдикции задним числом — то есть способом, который работает только после того, как ущерб уже причинён.
Долгосрочная программа развития территории: цикл применения — годы; цикл последствий — поколения; горизонт ответственности — срок полномочий; обратимость — нулевая (изменение структуры расселения, утрата компетенции, деградация инфраструктуры необратимы в пределах обозримого времени). Разрыв структурный, и компенсировать его может только институциональное преемство, о котором шла речь в разделе 3.
Три случая показывают главное: темпоральная рациональность есть не свойство людей, а свойство конструкции. Одна и та же норма в одних параметрах порождает добросовестное поведение, в других — систематически порождает недобросовестное. Отсюда следует и практическая программа книги: прежде чем требовать от людей совести, следует согласовать параметры нормы; там, где параметры согласованы, требование совести адресовано реальному выбору, а там, где несогласованы, — адресуется в пустоту.
6. Юридическая техника как искусство управления временем
Завершая главу, вернёмся к утверждению, которое прозвучало в разделе 2 и которое требует развития: юридическая техника есть искусство управления временем.
Традиционно юридическую технику описывают как технику изложения: структура акта, юридический язык, способ отсылки, оформление изменений. Описание это неполно, поскольку оставляет в стороне главный вопрос — вопрос о том, как формулировка распределяет время между участниками отношения. Рассмотрим это на трёх приёмах, знакомых каждому практику.
Приём первый: срок как распределение риска. Установление срока исполнения обязательства есть не техническая деталь, а решение о том, кто несёт риск промедления. Короткий срок переносит риск на должника, длинный — на кредитора. Срок, определённый моментом востребования (статья 314 Гражданского кодекса), переносит риск на кредитора полностью, поскольку инициатива принадлежит должнику. Именно поэтому споры о сроках суть споры о времени, а не о формулировках: выигравший получает в распоряжение чужой временной ресурс.
Приём второй: презумпция как экономия доказательственного времени. Презумпция добросовестности (пункт 5 статьи 10 Гражданского кодекса), презумпция невиновности (статья 49 Конституции), презумпция отцовства (статья 48 Семейного кодекса) — каждая из них экономит время процесса, распределяя бремя доказывания. Презумпция есть юридическое решение о том, какое состояние признаётся нормальным до доказательства обратного; следовательно, выбор презумпции есть выбор темпорального режима отношения.
Приём третий: оговорка о неизменности и оговорка об изменении. Договор может предусматривать, что изменение обстоятельств не является основанием для его изменения (статья 401 Гражданского кодекса — об ограничении ответственности), либо, напротив, что существенное изменение обстоятельств даёт право требовать изменения или расторжения (статья 451). Первый приём фиксирует время, второй — допускает его пересмотр. Выбор между ними есть выбор между стабильностью и справедливостью, и право не отдаёт предпочтения ни тому, ни другому: оно предоставляет сторонам решить самим, а суду — проверить добросовестность решения.
Три приёма показывают, что юридическая техника не нейтральна: она всегда распределяет временной ресурс между участниками. Отсюда — вывод, определяющий метод книги. Оценивать норму следует не по её логической безупречности и не по её соответствию отраслевым принципам, а по тому, как она распределяет время: кто получает немедленную выгоду, кто несёт отсроченную издержку, и есть ли у несущего издержку механизм, которым он может её предъявить.
Норма, распределение времени в которой не очевидно из её текста, есть норма с дефектом техники — независимо от того, насколько совершенна её догматика. Норма, в которой отсроченную издержку несёт субъект, не имеющий механизма её предъявления (будущие поколения, ещё не родившиеся; территория, не имеющая представителя; институт, не являющийся стороной), есть норма с дефектом справедливости — и этот дефект не излечивается уточнением формулировок.
Именно здесь темпоральный анализ переходит в анализ добросовестности, составляющий предмет Части II. Добросовестность есть требование учитывать интересы другой стороны и последствия своего действия; в темпоральной проекции это требование означает: учитывать того, кто в момент действия не может возразить, — поскольку его время ещё не наступило.
Норма — это не текст. Норма — это распределение времени между теми, кто её исполняет, и теми, кто её терпит. Юрист, который не видит этого распределения, читает не закон, а его тень.
Следующая глава переходит от устройства нормы к устройству общения: почему право, написанное для адресата, не бывает услышано адресатом, и где именно расположен разрыв, делающий безупречную коммуникацию взаимонепонятной.
7. Симптоматическая политика как темпоральная патология: модель «двадцати семи дней»
Формализация, предложенная в предыдущем разделе, нуждается в образе, который делает её проверяемой на глаз. Народный анекдот, приведённый автором в работе «Экономика сознания», является не украшением, а точной моделью: хозяин решил не кормить лошадь месяц; на двадцать седьмой день она пала, и он сокрушался — «ещё бы три дня, и выжила бы». Модель содержит все четыре параметра темпорального алгоритма: горизонт предписания (месяц), цикл применения (ежедневное некормление), цикл последствий (гибель животного), горизонт ответственности (нулевой: решение принималось без названия плательщика). Расчёт оказался ошибочным не в арифметике, а в онтологии: ресурс был принят за бесконечный.
Симптоматическая политика устроена идентично. Ресурс системы — кадры, доверие, инфраструктура, правовая традиция — изымается регулярно и небольшими порциями, поскольку каждая отдельная порция не превышает порога заметности. Когда изъятие становится необратимым, обсуждаются точечные меры спасения: субсидия, программа, конкурс, чат-бот. Мера адресуется последствию, а не причине, и потому воспроизводит причину: изъятый ресурс возвращается в объёме, недостаточном для восстановления, а механизм изъятия сохраняется. Борьба с симптомами при сохранении причины есть форма институционального лицемерия — и юридически она опознаётся тем же признаком, каким опознаётся злоупотребление правом: соответствие формы объявленной цели отсутствует при полном соблюдении процедуры.
Отсюда следует практическое правило, дополняющее формализацию раздела 5: метрика запаса обязательна. Система, в которой решение об изъятии ресурса принимается без одновременного измерения его остатка, темпорально иррациональна независимо от качества обоснования. Метрика запаса есть юридический аналог технического норматива: она не запрещает изъятие, она делает его видимым и потому обратимым.
Переход от наноразума ведомства к гига-логике управления, рассматриваемый в главе 9, есть не смена стиля мышления, а смена горизонта ответственности: наноразум отвечает в пределах отчётного периода, гига-разум — в пределах цикла последствий. Формально это означает выполнение условия, выведенного выше: горизонт ответственности не короче цикла последствий. Содержательно — отказ от иллюзии, что ресурс бесконечен.
8. Темпоральное окно: субъективный параметр нормы
Пять параметров, перечисленных выше, описывают норму. Шестой описывает того, кто её применяет, и без него конструкция неполна: одна и та же норма в разных руках даёт разный горизонт решения, хотя её собственные параметры неизменны.
Автор ввёл для этого параметра имя в цикле «Хроноимператив» и в книге правил игры «Тайпен»: темпоральное окно — горизонт, в пределах которого субъект способен осмысленно прогнозировать последствия своего действия. Понятие применяется здесь исключительно как описательное: оно не является физической величиной и не обосновывает ни одного вывода книги; оно лишь называет то, что правовая наука описывает через дискрецию, профессиональное усмотрение и качество правоприменения.
Соотношение темпорального окна и горизонта предписания даёт четвёртый тип рассогласования, дополняющий три разобранных выше. Норма с горизонтом предписания в десятилетия, применяемая субъектом с темпоральным окном в отчётный период, не является ни плохо написанной, ни плохо исполняемой: она исполняется ровно в том горизонте, в котором мыслит исполнитель, — и потому её долгосрочное содержание систематически не производится. Юридически это состояние описывается как реализация дискреции; фактически оно есть темпоральная иррациональность, локализованная не в тексте и не в воле, а в окне применения.
Отсюда следует практическое требование, которое книга предлагает включить в темпоральный аудит (Приложение 1, шаг 2): оценивать не только горизонт предписания и цикл применения, но и соответствие темпорального окна должностного лица горизонту нормы. Несоответствие устраняется не обучением и не повышением квалификации, а изменением среды, производящей сигналы, — то есть институтом: реестром долгосрочных обязательств, мотивированным отказом от ранее принятого решения, проектной формой, публикацией заключения с выводом. Все четыре перечислены в главе 2, раздел 3, и все четыре работают не с человеком, а с его окном.
Заметим, что требование это не является моральным. Оно не говорит должностному лицу «мыслите шире»; оно говорит органу «постройте среду, в которой узкое окно не позволяет принять решение, не зафиксированное в реестре». Это и есть принцип прозрачности в применении к субъекту: проектировать добросовестность, а не проповедовать её.
Норма с горизонтом в двадцать лет, исполняемая окном в один квартал, не нарушается. Она просто не производится.
Сурен Акобян, «Право и смысл»
Выход в систему
Принцип горизонта есть темпоральная формулировка принципа взаимности: не делай другому того, за что он не сможет тебе ответить, потому что его ещё нет. Норма как темпоральный алгоритм есть юридическая машина ответственности перед отсутствующими; там, где машина не называется плательщиком, она работает вхолостую. Глава несёт ось IV (когнитивно-темпоральную).
АННОТАЦИЯ К ГЛАВЕ 2
Глава обосновывает определение права как социальной технологии, связывающей последствия с действиями через промежутки, превышающие срок жизни отдельных участников, и вводит понятие темпорального алгоритма. Показано, что право обладает тремя свойствами, отсутствующими у морали, обычая и рынка: временна;я асимметрия (обращённость в будущее при опоре на прошлое), способность создавать обязательства, переживающие их авторов, и юридическое измерение времени. Разбирается инструментарий темпоральной организации — срок (ст. 190 ГК РФ), исковая давность (ст. 195, 196, 200 ГК РФ), пресекательный срок, действие закона во времени (ст. 54 Конституции РФ, ст. 9 УК РФ, п. 1 ст. 4 ГК РФ), юридический факт и состав, правопреемство, дееспособность и опека, пенсионные и наследственные конструкции, сроки полномочий и несменяемость судей; каждый инструмент описан через его функцию и его цену. Отдельно рассматривается проблема институционального преемства — наиболее слабо разработанная в российском праве форма непрерывности, — и предлагается три элемента её решения: реестр долгосрочных обязательств, проектная форма и мотивированный отказ от ранее принятого решения. Анализируется Федеральный закон от 28 июня 2014 года № 172-ФЗ «О стратегическом планировании в Российской Федерации»: установлено, что закон называет долгосрочным период свыше шести лет, тогда как фактический горизонт стратегических документов (Указ Президента РФ от 02.07.2021 № 400; Указ от 21.07.2020 № 474; документы на период до 2030 года с прогнозом до 2035–2036 года) составляет 10–15 лет; объясняется, почему юридическая форма горизонта не заменяет горизонта и какие четыре условия необходимы для воспроизводства стратегической способности. Завершает глава формализацией: норма описывается пятью параметрами (горизонт предписания, цикл применения, цикл последствий, горизонт ответственности, обратимость), темпоральная рациональность определяется условием «горизонт ответственности не короче цикла последствий», а юридическая техника истолковывается как искусство распределения временного ресурса между участниками отношения. Раздел 8 дополняет формализацию шестым, субъективным параметром — темпоральным окном должностного лица (описательная категория цикла «Хроноимператив»): норма с горизонтом предписания, превышающим окно применения, не нарушается, а не производится, и устраняется это несоответствие институтом, а не обучением.
СПИСОК ИСТОЧНИКОВ К ГЛАВЕ 2
Нормативные правовые акты
1. Конституция Российской Федерации (преамбула; статьи 15, 19, 39, 54, 55, 67.1, 81, 96, 128).
2. Гражданский кодекс Российской Федерации, часть первая (статьи 4, 21, 26–30, 57–60, 152, 190, 195, 196, 200, 314, 401, 451).
3. Гражданский кодекс Российской Федерации, часть третья (статьи 1152, 1154, 1175).
4. Уголовный кодекс Российской Федерации (статья 9).
5. Трудовой кодекс Российской Федерации (статья 392).
6. Семейный кодекс Российской Федерации (статья 48).
7. Кодекс административного судопроизводства Российской Федерации (статья 219).
8. Закон Российской Федерации от 26 июня 1992 года № 3132-1 «О статусе судей в Российской Федерации».
9. Федеральный закон от 28 июня 2014 года № 172-ФЗ «О стратегическом планировании в Российской Федерации» (статьи 2, 7, 8, 9, 10, 11, 14).
10. Указ Президента Российской Федерации от 2 июля 2021 года № 400 «О Стратегии национальной безопасности Российской Федерации».
11. Указ Президента Российской Федерации от 21 июля 2020 года № 474 «О национальных целях развития Российской Федерации на период до 2030 года».
12. Указ Президента Российской Федерации от 7 мая 2018 года № 204 «О национальных целях и стратегических задачах развития Российской Федерации на период до 2024 года».
13. Закон Российской Федерации о поправке к Конституции Российской Федерации от 14 марта 2020 года № 1-ФКЗ.
Судебная практика
14. Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 4 октября 2016 года № 18-П.
15. Определение Конституционного Суда Российской Федерации от 12 июля 2006 года № 267-О.
16. Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 23 июня 2015 года № 25.
17. Тематический обзор Верховного Суда Российской Федерации № 14/2026 (утверждён постановлением Президиума Верховного Суда Российской Федерации от 1 июля 2026 года № 17А/2026).
Литература
18. Канторович Э. Два тела короля. Исследование по средневековой политической теологии. М.: Изд-во Института Гайдара, 2015.
19. Мертон Р. Социальная теория и социальная структура. М.: АСТ, 2006.
20. Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. М.: Начала, 1997.
21. Юсов П. А. Содержание и смысл права: монография. Южно-Сахалинск: Изд-во СахГУ, 2011.
22. Cicero. De legibus. I, 18 // Цицерон. О государстве. О законах. О природе богов / пер. с лат. М.: Ладомир, 1999.
23. Kantorowicz E. H. The King's Two Bodies: A Study in Mediaeval Political Theology. Princeton: Princeton University Press, 1957.
24. Kydland F. E., Prescott E. C. Rules Rather Than Discretion: The Inconsistency of Optimal Plans // Journal of Political Economy. 1977. Vol. 85. No. 3.

ГЛАВА 3. ИНСТИТУЦИОНАЛЬНЫЙ РАЗРЫВ: ПОЧЕМУ ПРАВО НЕ СЛЫШАТ ТЕ, ДЛЯ КОГО ОНО НАПИСАНО
Понятность нормы — не вопрос стиля, а вопрос связанности.
Сурен Акобян, «Право и смысл»  ·  Ось I (правовая) в связке с осью IV
Перед законом стоит привратник. К этому привратнику подходит человек из деревни и просит разрешения войти в закон. Но привратник говорит, что сейчас он не может дать ему разрешения войти. Человек подумал и спросил, нельзя ли ему будет войти потом. «Возможно, — сказал привратник, — но только не сейчас». <…> Он сидит здесь дни и годы. <…> Перед тем, как ему умереть, весь опыт того времени сводится в его голове в один вопрос, который он до сих пор ещё не задавал привратнику. <…> Привратник видит, что человек уже при смерти, и, чтобы достучаться до его угасающего слуха, ревёт ему прямо в ухо: «Здесь больше никто не мог бы получить разрешения войти, так как этот вход предназначен был только для тебя. Теперь я иду его закрывать».
Франц Кафка. «Перед законом» (притча из романа «Процесс»)
Связка с системой
Институциональный разрыв есть рассогласование формы и содержания в коммуникации: форма обращения соблюдена, содержание ответа отсутствует. Разрыв возникает не из злого умысла, а из различия горизонтов, и потому безупречная коммуникация производит взаимное непонимание. Глава переводит аксиому книги в измеримую величину: расстояние между циклом решения и циклом последствия.
1. Разрыв как объект анализа
Притча Кафки описывает ситуацию, которую юридическая наука предпочитает не замечать, поскольку она не образует состава. Человек не получил отказа: привратник сказал, что сейчас нельзя, но возможно позже. Человек не был обманут: ему ничего не обещали. Человек не был лишён права: право осталось при нём, как дверь осталась открытой. Между тем жизнь человека прошла перед входом, предназначенным только для него, и вход этот закрылся в момент его смерти. Ни одна норма не была нарушена — и вся жизнь была потрачена впустую.
Эта конструкция — не литературная метафора, а точное описание того, что происходит в правовом общении, когда формальная доступность права не сопровождается его фактической достижимостью. Настоящая глава называет её институциональным разрывом и определяет следующим образом: институциональный разрыв есть несоответствие между тем, как право устроено для того, кто его применяет, и тем, как оно воспринимается тем, к кому оно обращено.
Разрыв этот не является ни ошибкой законодателя, ни злым умыслом правоприменителя, ни невежеством гражданина. Он возникает структурно — из того, что участники правового общения находятся в разных временных режимах. Цель главы — показать механизм его возникновения и предложить программу преодоления, опирающуюся на действующие нормы, а не на новые.
Начнём с наблюдения, которое легко проверить на любой практике. Юридически безупречная коммуникация между гражданином и государством регулярно даёт на выходе взаимное непонимание. Гражданин направляет обращение, соответствующее требованиям статьи 7 Федерального закона от 2 мая 2006 года № 59-ФЗ: указаны адресат, фамилия и имя, почтовый или электронный адрес, изложена суть вопроса, поставлена подпись. Орган отвечает в срок, установленный статьёй 12 того же закона, — тридцать дней, даёт письменный ответ по существу поставленных вопросов, как того требует статья 10, и приводит нормативные основания. Обе стороны исполнили закон. Обе стороны уверены, что коммуникация состоялась. И при этом гражданин убеждён, что его не услышали, а ведомство — что вопрос рассмотрен.
Разрыв здесь не содержательный, а темпоральный. Гражданин живёт в горизонте собственной жизни: вопрос, с которым он обратился, имеет для него последствия, растянутые на годы, и ответ, полученный через тридцать дней, оценивается им не как документ, а как событие его биографии. Ведомство живёт в горизонте отчётного периода: обращение есть единица документооборота, которую следует закрыть в срок, и качество закрытия оценивается по признакам формальной достаточности. Два горизонта не пересекаются, и потому каждый из участников считает коммуникацию успешной — по своим критериям.
Из этого наблюдения следует методологическое требование, которое книга принимает: институциональный разрыв нельзя анализировать, оставаясь в позиции одного из участников. Жалоба гражданина на волокиту и жалоба ведомства на юридическую неграмотность граждан суть две половины одного описания, и каждая из них верна в пределах своего горизонта. Анализ возможен только с третьей позиции — позиции, с которой видны оба горизонта одновременно. Такую позицию и занимает темпоральный подход, изложенный в главе 2.
2. Четыре горизонта: карта участников правового общения
Опишем четыре основных горизонта, в которых действуют участники правового общения. Описание это не социологическое, а юридико-функциональное: каждый горизонт определяется не психологией участника, а нормами, которыми установлены его сроки, циклы и меры оценки.
Горизонт гражданина. Определяется сроком его жизни и сроком его интереса. Правовое обращение гражданина почти всегда связано с вопросом, имеющим для него биографическое значение: жильё, здоровье, работа, пенсия, наследство, статус, безопасность. Цикл последствия такого вопроса измеряется годами, а цена ошибки — судьбой. При этом гражданин действует в условиях однократности: он не является профессиональным участником правового общения, не знает процедур, не имеет доступа к специализированным знаниям и обычно обращается в право один-два раза в жизни. Отсюда — его главная уязвимость: он не может компенсировать незнание опытом, а цена его незнания не уменьшается оттого, что оно добросовестно.
Горизонт должностного лица. Определяется тремя вложенными циклами: отчётным периодом (месяц, квартал, год), сроком полномочий и сроком служебной карьеры. Меры оценки должностного лица — показатели, установленные ведомством, и дисциплинарные требования Федерального закона от 27 июля 2004 года № 79-ФЗ «О государственной гражданской службе Российской Федерации» (статьи 15 — должностной регламент, 17 — запреты, 18 — обязанности, включая требование сообщать о случаях нарушения законов и о конфликте интересов). Цикл его решения измеряется днями; цикл последствия решения для гражданина — годами; цикл последствия для самого должностного лица — до ближайшей аттестации. Разрыв между вторым и третьим и есть зона, в которой живёт формализм, описанный в главе 5.
Горизонт законодателя. Определяется сроком полномочий и избирательным циклом. Норма, принятая сегодня, оценивается законодателем по реакции, которую она вызывает в пределах цикла; последствия, наступающие позже, в оценку не входят, поскольку входят в ответственность следующего состава. Отсюда — структурный стимул к принятию норм, дающих немедленный символический эффект и отсроченный содержательный ущерб. Отсюда же — устойчивость практики «законодательных пакетов», принимаемых к дате, и норм, вводимых без переходных положений.
Горизонт суда. Определяется процессуальными сроками и статистикой рассмотрения дел. Судья, в отличие от должностного лица, юридически независим (статья 120 Конституции Российской Федерации) и несменяем (статья 121), то есть его горизонт длиннее горизонта любого другого участника — и именно поэтому суд является тем местом, где разрыв теоретически может быть закрыт. Фактически он закрывается там, где суд применяет не только норму, но и принцип: статью 10 Гражданского кодекса, требование соразмерности, принцип правовой определённости. Там, где суд воспроизводит логику ведомственной отчётности, разрыв сохраняется и в судебной стадии.
К четырём горизонтам следует добавить пятый, без которого описание будет неполным, — горизонт организации. Юридическое лицо как участник правового общения устроено иначе, чем гражданин: оно действует через представителей, обладает памятью в форме архива и реестров, накапливает опыт участия в процедурах и способно нести издержки, которые для гражданина запретительны. Организация потому и выигрывает в спорах с гражданами чаще, чем следует из распределения правоты, — не потому, что право на её стороне, а потому, что она профессиональный пользователь права, а гражданин — разовый.
Эта асимметрия имеет и обратную сторону, полезную для анализа. Именно организация, в отличие от гражданина, способна артикулировать системный дефект нормы: у неё есть ресурс для участия в оценке регулирующего воздействия, для направления заключений на проекты актов, для обращения в объединения предпринимателей, которые представляют коллективный интерес. Федеральный закон от 31 июля 2020 года № 247-ФЗ «Об обязательных требованиях в Российской Федерации» закрепил принципы установления и оценки применения обязательных требований (статья 2) и правила их действия (статья 3), а также процедуру их регулярного пересмотра; в его логике был реализован механизм, получивший название «регуляторной гильотины»: обязательные требования, установленные актами, принятыми до определённой даты, прекращали действие, если не были подтверждены заново. Это крупнейшая в новейшей российской истории попытка сократить процедурную сложность не уточнением, а отменой — и её опыт важен для настоящей главы по одной причине: он показал, что избыточность регулирования есть не сумма ошибок, а устойчивое равновесие, у которого есть заинтересованные защитники.
Таким образом, участников правового общения пять, и их горизонты различаются не только длительностью, но и ценой участия. Гражданин платит временем и риском, организация — деньгами и вниманием, должностное лицо — карьерой, законодатель — политическим капиталом, суд — авторитетом. Разрыв возникает там, где цена участия для одной стороны многократно выше, чем для другой, при том что формально стороны равны.
Сопоставление четырёх горизонтов даёт ключевой результат главы: участники правового общения не просто имеют разные интересы — они имеют разную длительность. Гражданин живёт дольше своей проблемы, должностное лицо живёт меньше своего решения, законодатель живёт меньше своего закона, суд живёт дольше всех — но связан сроками дела. Совместить эти длительности невозможно; можно только создать механизм, который учитывает их различие. Механизм этот в праве называется по-разному — соразмерность, разумность, добросовестность, — но функция у него одна: перевести спор из плоскости «кто прав» в плоскость «кто за что отвечает и как долго».
3. Механика разрыва: как безупречная коммуникация производит непонимание
Опишем механизм разрыва как последовательность операций, каждая из которых законна.
Операция первая: перевод. Гражданин формулирует проблему на языке своей жизни: «у меня протекает крыша», «меня уволили несправедливо», «мне не платят». Право принимает к рассмотрению только то, что переведено на его язык: «нарушение требований к содержанию общего имущества», «оспаривание увольнения по основаниям статьи 81 Трудового кодекса», «задолженность по выплате заработной платы». Перевод необходим — без него право не способно работать, поскольку оперирует составами, а не обстоятельствами. Но перевод всегда теряет объём: из жизненной ситуации извлекается её юридически значимая часть, а остальное перестаёт существовать для системы. Гражданин, как правило, не знает, что произошло: он полагает, что изложил всё, и не понимает, почему ответ касается только части.
Операция вторая: квалификация. Переведённая проблема соотносится с нормой. Здесь разрыв усиливается, поскольку одна жизненная ситуация может подпадать под несколько норм различных отраслей, а гражданин не способен выбрать. Практический эффект: обращение направляется «по подведомственности» — в орган, который не разрешает вопрос по существу, а лишь пересылает его дальше (часть 3 статьи 8 Федерального закона № 59-ФЗ предусматривает направление обращения в течение семи дней в соответствующий орган с уведомлением гражданина). Каждая пересылка законна; совокупность пересылок образует то, что глава 5 называет «мешком монет».
Операция третья: ответ. Орган отвечает по существу поставленных вопросов. Существенно, что закон требует ответа именно по существу, а не «ответа»: пункт 3 части 3 статьи 5 и часть 4 статьи 10 Федерального закона № 59-ФЗ. Но «существо вопроса» определяется не гражданином, а органом, и здесь происходит главный сдвиг: существом признаётся то, что входит в компетенцию и что может быть изложено в рамках нормативных оснований. Всё, что требует выхода за рамки — оценки, решения, инициативы, — из ответа исчезает не по злому умыслу, а по устройству компетенции.
Операция четвёртая: закрытие. Обращение считается рассмотренным, срок соблюдён, статистический показатель исполнен. С этого момента для системы событие перестаёт существовать. Для гражданина оно продолжается — поскольку последствия его ситуации не устранены. Асимметрия полна: система завершила коммуникацию, гражданин — нет. И когда он обращается повторно, система применяет часть 5 статьи 11 того же закона: при повторном направлении обращения без новых доводов переписка может быть прекращена. Норма, призванная защитить ведомство от бесконечной переписки, юридически безупречна — и темпорально разрушительна, поскольку превращает несовпадение горизонтов в основание для отказа от разговора.
Четыре операции вместе дают результат, который книга предлагает назвать процедурным замещением существа. Он отличается от злоупотребления правом (глава 4) тем, что не требует умысла, и от формализма (глава 5) тем, что не требует избыточного следования правилам: здесь правила следуются ровно в той мере, в какой это нужно для закрытия. Именно поэтому процедурное замещение труднее всего обнаружить и оспорить: каждая операция законна, их сумма производит результат, противоположный назначению института.
Здесь уместно вернуться к притче Кафки с юридическим комментарием. Привратник не нарушил ни одной нормы: он не отказал, он сказал «не сейчас»; он не закрыл вход, он позволил ждать; он не обманул, он не обещал. Формально право осталось доступным. Фактически оно было недоступно в течение всей жизни того, для кого предназначалось. Различие между формальной доступностью и фактической достижимостью и есть предмет настоящей главы; а юридическое имя этого различия в российском праве — существо права, которое, согласно позиции Конституционного Суда Российской Федерации, не может быть ограничено избыточным формализмом (постановление от 4 октября 2016 года № 18-П).
4. Язык права как барьер: понятность нормы как юридическая категория
Первый когнитивный барьер институционального разрыва — язык. Юридический язык не является дефектом сам по себе: терминологическая точность есть условие определённости права, а неопределённость формулировок порождает произвол толкования. Но точность не тождественна недоступности, и российская правотворческая практика регулярно смешивает эти два свойства.
Различим три слоя языковой проблемы.
Слой первый: терминологическая избыточность. Норма, которую можно изложить в двадцать слов, излагается в двести, потому что каждая отсылка требует развёртывания, каждое исключение — оговорки, а каждая оговорка — собственного исключения. Результат — текст, который невозможно прочесть целиком даже специалисту, не говоря о адресате. Практическое следствие: норма применяется не по тексту, а по разъяснению, а разъяснение существует в форме, недоступной гражданину (ведомственные письма, методические рекомендации, внутренняя практика). Юридически это означает, что регулирование осуществляется актом, не прошедшим установленной процедуры принятия и опубликования, — то есть разрыв здесь не только коммуникативный, но и конституционный: статья 15 (часть 3) Конституции Российской Федерации устанавливает, что законы подлежат официальному опубликованию, а неопубликованные законы не применяются; любые нормативные правовые акты, затрагивающие права, свободы и обязанности человека и гражданина, не могут применяться, если они не опубликованы официально для всеобщего сведения.
Слой второй: отсылочная конструкция. Норма, состоящая из отсылок к другим нормам, каждая из которых отсылает к третьим. Конструкция экономит текст и обеспечивает согласованность, но делает норму непроверяемой адресатом: чтобы понять, что именно ему предписано, он должен восстановить всю цепочку, а цепочка включает акты различного уровня, в том числе ведомственные. Гражданский кодекс знает предохранитель против этого в частноправовой сфере: статья 431 требует при толковании договора принимать во внимание буквальное значение содержащихся в нём слов и выражений, а при неясности — выяснять действительную общую волю сторон с учётом цели договора, принимая во внимание предшествующие договору переговоры, переписку, практику, установившуюся во взаимных отношениях сторон, обычаи, последующее поведение сторон. Публично-правовая сфера аналогичного предохранителя не имеет — и потому административный акт толкуется тем, кто его издал.
Слой третий: грамматика безответственности. Безличные конструкции, страдательный залог, номинализации — «рассмотрено», «направлено», «приняты меры», «установлено, что оснований не имеется». Эта грамматика разбирается подробно в главе 5 как признак отписки; здесь достаточно указать на её темпоральную функцию: она устраняет из текста субъекта действия, а вместе с ним — и адресата ответственности. Норма, из которой исчез субъект, перестаёт быть предписанием и становится описанием состояния. Отсюда — практическая рекомендация, имеющая не стилистический, а юридический характер: всякий акт, устанавливающий обязанность, должен содержать указание на того, кто обязан, и на того, кто проверяет исполнение. Отсутствие любого из двух указаний есть дефект акта, а не стиля.
Российское право уже содержит конструкции, которые можно использовать для требования понятности. Статья 24 (часть 2) Конституции Российской Федерации устанавливает, что органы государственной власти и органы местного самоуправления, их должностные лица обязаны обеспечить каждому возможность ознакомления с документами и материалами, непосредственно затрагивающими его права и свободы, если иное не предусмотрено законом. Федеральный закон от 27 июля 2010 года № 210-ФЗ «Об организации предоставления государственных и муниципальных услуг» ввёл административные регламенты, исчерпывающие перечни документов и оснований для отказа, а также запрет требовать документы, находящиеся в распоряжении органов (статьи 7 и 7.1). Федеральный закон от 9 февраля 2009 года № 8-ФЗ «Об обеспечении доступа к информации о деятельности государственных органов и органов местного самоуправления» устанавливает обязанность размещать информацию о деятельности в сети «Интернет».
Перечисленные нормы образуют то, что можно назвать правом на понимание: не правом на получение информации как таковой, а правом на получение её в форме, позволяющей адресату определить, что именно от него требуется и каковы последствия неисполнения. Право на понимание не закреплено в российском законодательстве как отдельная категория — и это пробел, который книга предлагает признать. Его заполнение не требует нового закона: оно требует применения существующих норм в их системной связи со статьёй 18 Конституции, согласно которой права и свободы человека определяют смысл, содержание и применение законов. Если права определяют смысл законов, то закон, смысл которого адресат не способен установить, не соответствует собственному конституционному основанию.
Понятность нормы — не вопрос стиля, а вопрос связанности: норма, которую адресат не может понять, связывает не его, а только того, кто её толкует.
5. Процедурная сложность как фильтр
Второй барьер — процедурная сложность. Право предусматривает для каждого случая порядок: куда обратиться, в какой форме, с какими документами, в какой срок, каков порядок обжалования. Порядок необходим, поскольку защищает решение от произвола и ошибки. Но порядок обладает свойством, которое в юриспруденции редко обсуждается: он фильтрует адресатов по их способности его пройти.
Фильтр работает по четырём основаниям.
Первое — знание. Чтобы воспользоваться правом, нужно знать о его существовании и о порядке его реализации. Знание это распределено неравномерно: профессиональный участник оборота знает, гражданин — нет. Российское право исходит из того, что незнание закона не освобождает от ответственности, но не устанавливает обратной презумпции — что незнание порядка освобождает от утраты права. Между тем именно эта асимметрия и образует фильтр: за пропуск срока по неведению последствие наступает то же, что за пропуск по недобросовестности. Закон знает исключения (уважительные причины пропуска, статья 112 Гражданского процессуального кодекса, статья 95 Кодекса административного судопроизводства), но они применяются по усмотрению суда и требуют доказывания, которое лежит на слабой стороне.
Второе — время. Процедура требует личного участия: явиться, подать, получить, обжаловать. Для работающего человека каждый такой эпизод есть издержки; для самозанятого, для работника с почасовой оплатой, для жителя отдалённой территории — издержки становятся запретительными. Цифровизация снижает этот барьер (портал государственных услуг, электронное правосудие), но не устраняет его: часть процедур по-прежнему требует личного присутствия, а часть — квалифицированного участия.
Третье — деньги. Стоимость квалифицированной юридической помощи сопоставима с ценой спора для гражданина и многократно ниже её для организации. Это означает, что организация в споре с гражданином обладает структурным преимуществом, не связанным с правотой. Право компенсирует его частично: статья 48 Конституции гарантирует право на получение квалифицированной юридической помощи, а в случаях, предусмотренных законом, — бесплатной; Федеральный закон от 21 ноября 2011 года № 324-ФЗ «О бесплатной юридической помощи в Российской Федерации» устанавливает категории граждан и случаев. Компенсация, однако, покрывает не все ситуации и не устраняет разницы в качестве представительства.
Четвёртое — риск. Обращение в право связано с риском: проиграть и понести судебные расходы, вступить в длительный конфликт с работодателем или ведомством, оказаться предметом встречных требований. Риск этот распределён неравномерно и оценивается субъектом не по вероятности, а по доступности альтернативы. Там, где альтернатива отсутствует, гражданин чаще выбирает неиспользование права — не потому, что не знает о нём, а потому, что цена его использования превышает ожидаемую выгоду.
Действие фильтров легко проследить на трёх устойчивых фигурах российской правоприменительной практики.
Фигура первая: цепочка справок. Для получения одного права гражданин должен представить документ, который выдаётся при условии представления другого документа, который, в свою очередь, выдаётся при условии третьего. Каждое звено цепочки законно, каждое имеет собственный срок и собственный орган, а совокупная длина цепочки такова, что её прохождение требует времени, превышающего срок, в течение которого право имеет смысл. Федеральный закон № 210-ФЗ был принят именно против этой фигуры: статьи 7 и 7.1 запрещают требовать от заявителя документы и информацию, которые находятся в распоряжении органов, предоставляющих государственные услуги, иных органов и организаций, и предписывают получать их в порядке межведомственного взаимодействия. Запрет существует более пятнадцати лет; фигура существует по-прежнему — в изменённой форме: вместо документов запрашиваются «сведения», а вместо справок — «подтверждения».
Фигура вторая: недоказуемое обстоятельство. Право поставлено в зависимость от факта, который заявитель не способен подтвердить дозволенными средствами: от периода работы организации, не сохранившей архив; от факта проживания в помещении, не имеющем статуса жилого; от характера отношений, существовавших десятилетия назад. Формально право сохраняется; фактически оно недоступно. Юридически эта фигура должна разрешаться в пользу заявителя — через презумпции, через показания свидетелей, через оценку доказательств по внутреннему убеждению (статья 67 Гражданского процессуального кодекса), — но разрешается в пользу ведомства, поскольку отказ безопаснее для отказывающего: он не порождает немедленных последствий для него лично, а удовлетворение требования порождает риск признания выплаты необоснованной.
Фигура третья: территориальная и цифровая недоступность. Право реализуется по месту нахождения органа; орган находится в районном центре; заявитель живёт в населённом пункте, откуда до центра несколько часов пути, а общественного транспорта по расписанию согласования нет. Цифровизация формально снимает барьер, но создаёт новый: часть граждан не имеет ни устойчивого доступа к сети, ни навыка, ни электронной подписи. Там, где единственной формой обращения остаётся электронная, право на обращение, закреплённое статьёй 33 Конституции, фактически сужается до круга технически оснащённых.
Три фигуры объединяет то, что ни одна из них не является нарушением. Каждая есть результат согласованного действия законных требований, и потому каждая практически неустранима средствами надзора: прокурор, проверяющий соблюдение закона, не находит нарушения; суд, рассматривающий жалобу, отказывает, поскольку порядок соблюдён. Устранить их можно только изменением конструкции — тем, что раздел 7 называет снижением цены использования права.
Совокупный эффект четырёх фильтров — селекция адресатов права: правом фактически пользуются те, кто способен пройти процедуру, а право, как институт, рассчитывает свою статистику по тем, кто прошёл. Отсюда — систематическая ошибка измерения: данные о количестве обращений, жалоб и исков описывают не уровень нарушения прав, а уровень способности их защищать. Управленческое решение, принятое на основе таких данных, будет ошибочным не потому, что данные ложны, а потому, что они неполны именно в той части, которая имеет значение.
Здесь же следует назвать конструкцию, которая в российском праве частично компенсирует фильтр, и потому заслуживает отдельного упоминания. Кодекс административного судопроизводства Российской Федерации устанавливает распределение бремени доказывания, отличное от гражданского процесса: согласно части 11 статьи 226 обязанность доказывания законности оспариваемых решений, действий (бездействия) возлагается на орган, организацию, лицо, наделённые государственными или иными публичными полномочиями и принявшие оспариваемые решения либо совершившие оспариваемые действия (бездействие); статья 62 закрепляет обязанность доказывания законности оспариваемых нормативных правовых актов и актов, обладающих нормативными свойствами, за принявшими их органами. Это принципиальная позиция законодателя: в споре гражданина с властью не гражданин доказывает, что власть неправа, а власть доказывает, что она права. Конструкция эта — прямой юридический ответ на асимметрию ресурсов, и её ослабление всегда бьёт по слабой стороне.
6. Правовой нигилизм как следствие, а не причина
Обычно правовой нигилизм описывают как моральный дефект: неуважение к праву, привычку его обходить, недоверие к институтам. Описание это ставит следствие на место причины.
Правовой нигилизм гражданина есть рациональная реакция на устойчивый опыт, в котором использование права стоит дороже, чем отказ от него. Опыт этот формируется не убеждениями, а повторением: обращения, завершившиеся формальным ответом; процедуры, потребовавшие издержек, несоразмерных результату; решения, принятые в его отсутствие и объяснённые ему постфактум. После нескольких таких циклов гражданин не «теряет веру в право» — он усваивает фактическую цену права и перестаёт его покупать.
Это описание важно по двум причинам. Первая: оно снимает с гражданина обвинение и переносит предмет анализа на конструкцию. Вторая, более существенная: оно объясняет, почему кампании по повышению правовой грамотности не производят ожидаемого эффекта. Грамотный гражданин, знающий порядок и не пользующийся им, — не парадокс, а норма там, где порядок не даёт результата. Знание повышает использование права только при условии, что использование даёт результат; в противном случае знание повышает точность оценки бесперспективности.
Юридическая наука знает эту конструкцию под именем доверия к праву и различает два его вида: доверие как ожидание добросовестности (гражданин предполагает, что институт действует в его интересе) и доверие как ожидание предсказуемости (гражданин предполагает, что знает, каким будет результат). Первый вид доверия относится к добросовестности и разбирается в главе 4; второй — к правовой определённости и разбирается здесь. Различие принципиально: предсказуемое недобросовестное право разрушает доверие первого вида, сохраняя второй; непредсказуемое добросовестное право — наоборот. Российская практика последних десятилетий демонстрирует комбинацию, опасную вдвойне: рост предсказуемости процедуры при снижении предсказуемости результата.
Отсюда — практический вывод, который книга предлагает принять как диагностический критерий. Уровень правового нигилизма измеряется не опросами об отношении к праву, а соотношением числа нарушенных прав к числу заявленных требований о их защите. Там, где соотношение близко к единице, право работает; там, где оно стремится к нулю, право присутствует только в отчётности. Данные для такого измерения частично существуют: статистика обращений, статистика судебных дел, статистика жалоб уполномоченным по правам человека и в прокуратуру. Недостаёт не данных, а решения сопоставлять их между собой.
7. Программа преодоления разрыва
Шестое направление: регулярный пересмотр обязательных требований. Федеральный закон № 247-ФЗ ввёл в российское право принцип, имеющий прямое темпоральное значение: обязательное требование не может действовать бессрочно — оно подлежит периодической оценке применения и пересмотру. Логика этого правила тождественна логике настоящей главы: требование, принятое в одних обстоятельствах, через десять лет регулирует другие, а его сохранение есть не преемственность, а инерция. Практическое предложение книги состоит в том, чтобы распространить этот принцип за пределы обязательных требований — на все нормативные акты, устанавливающие обязанности граждан и организаций, — и сопроводить его тем самым разделом об отложенных последствиях, о котором говорилось в первом направлении. Оценка должна производиться не только по издержкам сегодняшних адресатов, но и по последствиям для тех, кто станет адресатом через десятилетие.
Завершим главу программой. Она не предполагает ни новых институтов, ни изменения законодательства: она состоит в применении существующих конструкций к задаче, для которой они не были специально созданы.
Первое направление: согласование горизонтов. Каждое решение, цикл последствий которого превышает горизонт ответственности принимающего, должно сопровождаться указанием этого превышения и назначением носителя преемства (раздел 3 главы 2). Процедура может быть реализована в рамках оценки регулирующего воздействия (статья 26.1 Федерального закона от 6 октября 1999 года № 184-ФЗ) и антикоррупционной экспертизы (Федеральный закон от 17 июля 2009 года № 172-ФЗ) путём добавления обязательного раздела о последствиях за пределами горизонта планирования.
Второе направление: понятность как требование к акту. Норма, устанавливающая обязанность гражданина, должна содержать указание на субъекта обязанности, на срок, на порядок и на последствие неисполнения — в том же тексте, а не по отсылке к ведомственному акту. Требование это выводится из статьи 15 (часть 3) и статьи 18 Конституции и может быть обеспечено на стадии юридико-технической экспертизы проекта.
Третье направление: снижение цены использования права. Расширение бесплатной юридической помощи (Федеральный закон № 324-ФЗ), развитие института судебного представительства по назначению, упрощение процедур для категорий, не способных нести издержки, приоритет межведомственного взаимодействия перед требованием документов от заявителя (статьи 7 и 7.1 Федерального закона № 210-ФЗ). Критерий здесь прост: если цена реализации права превышает ожидаемый результат, право фактически не предоставлено.
Четвёртое направление: обратная связь правоприменения. Действующее право знает три канала: обращения граждан (Федеральный закон № 59-ФЗ), общественный контроль (Федеральный закон от 21 июля 2014 года № 212-ФЗ, статья 26 которого обязывает органы рассматривать итоговые документы и направлять обоснованные ответы), надзор прокуратуры (Федеральный закон от 17 января 1992 года № 2202-1 «О прокуратуре Российской Федерации») и институт уполномоченных по правам человека (Федеральный закон от 18 марта 2020 года № 48-ФЗ «Об уполномоченных по правам человека в субъектах Российской Федерации»). Каналы существуют и не складываются в систему, поскольку ни один из них не порождает обязанности пересматривать норму, применение которой дало массовый однотипный результат. Предложение книги: ввести правило, по которому массовость однотипных обращений по одному вопросу является основанием для обязательной оценки действующей нормы, — правило, аналогичное по логике тому, которое в процессуальном праве выражено институтом пересмотра дел ввиду новых обстоятельств.
Пятое направление: метрика разрыва. Институциональный разрыв измерим тремя показателями: доля обращений, по которым результат получен по существу (а не по форме); средний срок от первого обращения до фактического разрешения вопроса (а не до направления ответа); доля решений, отменённых вышестоящими инстанциями или судами по формальным основаниям. Все три показателя описывают не эффективность ведомства, а достижимость права — и потому являются внешними по отношению к ведомственной отчётности, что принципиально: метрика, которую измеряет сам измеряемый, измеряет не то, что нужно.
Завершая главу, вернёмся к притче. Смысл её не в том, что привратник был жесток, — он был всего лишь добросовестен в пределах своей инструкции. Смысл в том, что вход, предназначенный для одного человека, был закрыт в момент, когда этот человек умирал, и закрыт тем, кто ни разу не посмотрел на него как на адресата. Институциональный разрыв — это и есть состояние, в котором право имеет вход, но не имеет адресата. Преодолеть его нельзя улучшением привратника; можно только изменением конструкции, при которой дверь существует для того, кто перед ней стоит.
Часть I завершена. Она заложила три основания: право имеет содержание и смысл, и смысл находится во встрече предписания с поведением (глава 1); право есть темпоральный алгоритм, и его качество определяется согласованием горизонта ответственности с циклом последствий (глава 2); участники правового общения находятся в разных горизонтах, и разрыв между ними производит то, что обычно приписывают злой воле (глава 3).
Часть II переходит от устройства права к его патологии и начинается с вопроса, который был поставлен ещё в главе 1: что происходит, когда предписание, сохранив содержание, утрачивает смысл. Юридическое имя этого состояния — недобросовестность, bona fides, — и ему посвящена глава 4.
8. Ордолиберальная рамка разрыва и институциональный умвельт
Описанный разрыв горизонтов имеет строгую институциональную теорию, которая позволяет не сводить его к психологии должностных лиц. Ордолиберальная традиция (В. Ойкен, В. Рёпке) исходит из того, что государство создаёт и удерживает порядок — Ordnung, — внутри которого возможны и конкуренция, и социальная ответственность. Порядок в этом смысле есть не сумма норм, а условие их читаемости: там, где порядок не удержан, каждая группа участников оптимизирует собственную форму поведения, и оптимизация оказывается взаимоисключающей. Разрыв горизонтов, описанный в разделах 2–3, есть частный случай неустроенного порядка: гражданин, чиновник, законодатель и судья оптимизируют каждый свой горизонт, поскольку общего горизонта никто не удерживает.
Рёпке добавляет положение, прямо относящееся к предмету настоящей главы: рынок, лишённый моральных границ, пожирает собственное основание. Переведённое на язык правового общения, это означает, что процедурная сложность не является нейтральным фильтром — она является механизмом перераспределения доступа. Там, где процедура дорога, право фактически принадлежит тому, кто может её оплатить: временем, специалистом, терпением. Формально равенство перед законом сохранено; содержательно оно заменено равенством издержек, которое не существует.
Второе дополнение — понятие институционального умвельта, введённое автором в цикле «Хроноимператив» и применяемое здесь исключительно как описательная категория. Если биологический умвельт (Я. фон Икскюль) есть замкнутый перцептивный мир организма, определяемый его сенсорной системой, то институциональный умвельт есть перцептивный мир, сформированный профессиональной средой, корпоративными алгоритмами и институциональными стимулами. Его ключевое отличие — он преодолим: через кризис, через внешний контроль, через процедуру, принудительно вводящую в поле зрения то, что среда не производит как сигнал. Именно такова функция общественного контроля и независимых комиссий, рассматриваемая в главе 8.
Отсюда следует уточнение программы преодоления разрыва, изложенной в разделе 7. Программа не может состоять в просвещении ведомства: ведомство не видит разрыва не потому, что не знает о нём, а потому, что его умвельт не производит соответствующего сигнала. Программа должна состоять в принудительном введении сигнала извне — через оценку регулирующего воздействия с обязательным параметром времени, через антикоррупционную экспертизу, через публикацию мотивированного отказа, через включённый в структуру управления субъект, представляющий непредставленных. Форма остаётся ведомственной; содержание поставляется извне. Это и есть инженерное, а не просветительское решение.
9. Право знать о риске как продолжение права на понимание
У права на понимание есть сестра, которую закон пока не назвал по имени: право знать о риске. Если гражданин обязан соблюдать норму, которую не может понять, возникает асимметрия связанности; если гражданин подвергается риску, о котором его не информируют, возникает асимметрия уязвимости. Государство, которое управляет риском, — лицензирует деятельность, устанавливает нормативы, проводит проверки, — принимает на себя обязанность, коррелятную его полномочию: сделать риск видимым для того, кто его несёт. Там, где эта обязанность не исполнена, информированное согласие на риск превращается в фикцию: человек «соглашается» с тем, о чём ему не сообщили. Право знать о риске включает и вторую половину: право знать, что государство сделало с риском, которым оно управляет, — какие меры приняты, кем исполнены, где и чем это кончилось. Критерий, отличающий управляемый риск от неуправляемого, разбирается в главе 5 на четырёх казусах — табак, пищевой ингредиент, публичное пространство, животное без собственника; программа действия — в главе 8.
Выход в систему
Институциональный разрыв есть цена, которую система платит за рассогласование горизонтов, и цена эта всегда переносится на того, кто не участвовал в её образовании, — на адресата нормы. Правовой нигилизм гражданина оказывается в этой оптике не моральным дефектом, а рациональной реакцией на хроническое несоответствие формы обращению содержанию ответа. Глава несёт ось I (правовую) в связке с осью IV.
АННОТАЦИЯ К ГЛАВЕ 3
Глава вводит понятие институционального разрыва — несоответствия между тем, как право устроено для того, кто его применяет, и тем, как оно воспринимается тем, к кому оно обращено, — и показывает, что разрыв возникает структурно, из различия горизонтов участников правового общения. На материале притчи Ф. Кафки «Перед законом» различаются формальная доступность права и его фактическая достижимость. Описаны четыре горизонта — гражданина, должностного лица, законодателя и суда, — каждый из которых определяется не психологией участника, а установленными нормами сроками, циклами и мерами оценки. Механика разрыва представлена как последовательность четырёх законных операций (перевод, квалификация, ответ, закрытие), совокупность которых производит процедурное замещение существа; разбирается порядок направления и прекращения переписки по Федеральному закону от 2 мая 2006 года № 59-ФЗ. Три слоя языкового барьера — терминологическая избыточность, отсылочная конструкция, грамматика безответственности — связываются с частью 3 статьи 15 и частью 2 статьи 24 Конституции РФ и обосновывают предложение о признании «права на понимание» как юридической категории. Процедурная сложность описывается как фильтр по четырём основаниям (знание, время, деньги, риск), порождающий селекцию адресатов права и систематическую ошибку измерения; отмечается компенсирующая роль части 11 статьи 226 и статьи 62 КАС РФ о бремени доказывания законности решений публичной власти. Правовой нигилизм истолковывается как рациональная реакция на устойчивый опыт, а не как моральный дефект, и предлагается диагностический критерий: соотношение числа нарушенных прав к числу заявленных требований о защите. Завершает глава программа преодоления разрыва из шести направлений — согласование горизонтов, понятность как требование к акту, снижение цены использования права, обратная связь правоприменения и метрика разрыва, — каждое из которых опирается на действующие нормы, а не на новые институты.
СПИСОК ИСТОЧНИКОВ К ГЛАВЕ 3
Нормативные правовые акты
1. Конституция Российской Федерации (статьи 15, 18, 24, 33, 48, 120, 121).
2. Гражданский кодекс Российской Федерации, часть первая (статьи 10, 431).
3. Гражданский процессуальный кодекс Российской Федерации (статья 112).
4. Кодекс административного судопроизводства Российской Федерации (статьи 62, 95, 226).
5. Трудовой кодекс Российской Федерации (статья 81).
6. Федеральный закон от 2 мая 2006 года № 59-ФЗ «О порядке рассмотрения обращений граждан Российской Федерации» (статьи 5, 7, 8, 10, 11, 12).
7. Федеральный закон от 27 июля 2010 года № 210-ФЗ «Об организации предоставления государственных и муниципальных услуг» (статьи 7, 7.1).
8. Федеральный закон от 9 февраля 2009 года № 8-ФЗ «Об обеспечении доступа к информации о деятельности государственных органов и органов местного самоуправления».
9. Федеральный закон от 21 ноября 2011 года № 324-ФЗ «О бесплатной юридической помощи в Российской Федерации».
10. Федеральный закон от 21 июля 2014 года № 212-ФЗ «Об основах общественного контроля в Российской Федерации» (статья 26).
11. Федеральный закон от 17 января 1992 года № 2202-1 «О прокуратуре Российской Федерации».
12. Федеральный закон от 18 марта 2020 года № 48-ФЗ «Об уполномоченных по правам человека в субъектах Российской Федерации».
13. Федеральный закон от 27 июля 2004 года № 79-ФЗ «О государственной гражданской службе Российской Федерации» (статьи 15, 17, 18).
14. Федеральный закон от 6 октября 1999 года № 184-ФЗ (статья 26.1).
15. Федеральный закон от 17 июля 2009 года № 172-ФЗ «Об антикоррупционной экспертизе нормативных правовых актов и проектов нормативных правовых актов».
16. Федеральный закон от 31 июля 2020 года № 247-ФЗ «Об обязательных требованиях в Российской Федерации» (статьи 2, 3).
17. Гражданский процессуальный кодекс Российской Федерации (статья 67).
Судебная практика
18. Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 4 октября 2016 года № 18-П.
19. Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 23 июня 2015 года № 25.
Литература
20. Кафка Ф. Процесс / пер. с нем. М.: АСТ, 2016 (притча «Перед законом»).
21. Мертон Р. Социальная теория и социальная структура. М.: АСТ, 2006.
22. Нерсесянц В. С. Философия права. М.: Норма, 2004.
23. Петражицкий Л. И. Теория права и государства в связи с теорией нравственности. СПб.: Лань, 2000.
24. Юсов П. А. Содержание и смысл права: монография. Южно-Сахалинск: Изд-во СахГУ, 2011.
25. Fuller L. L. The Morality of Law. Rev. ed. New Haven; London: Yale University Press, 1969.


ЧАСТЬ II. АНАТОМИЯ БЮРОКРАТИЧЕСКОГО САБОТАЖА
Темпоральная иррациональность, статья 10 ГК РФ, эффект «итальянской забастовки», злоупотребление процедурой.
Рамка части
Бюрократический саботаж — не юридическая проблема и не ведомственный порок. Это симптом темпоральной иррациональности, разрушающей государство изнутри законными средствами. Борьба с ним есть не защита отдельных граждан от отдельных чиновников, а защита суверенитета: система, в которой соблюдение правила заменяет достижение цели, теряет способность к действию быстрее, чем под внешним ударом. Вторая часть составляет юридическое ядро книги и сохраняется в полном объёме: генеалогия добросовестности (глава 4), формализм как технология паралича (глава 5), темпоральная экономика коррупции (глава 6). Несущая ось части — правовая, ось I; в главе 6 она переходит в государственную, ось II.
ГЛАВА 4. BONA FIDES: ГЕНЕАЛОГИЯ ДОБРОСОВЕСТНОСТИ ОТ EXCEPTIO DOLI ДО СТАТЬИ 10 ГК РФ
Высшее право без добросовестности есть высшая несправедливость; высшая власть без ответственности есть высшая слабость.
Сурен Акобян, «Право и смысл»  · 
Когда приходит время басен
про волю, право и закон,
мы забываем, как опасен
околевающий дракон.
Игорь Губерман
Связка с системой
Злоупотребление правом опасно именно своей законностью. Открытое нарушение пресекается; законное разрушение не пресекается, потому что формально пресекать нечего. Это делает злоупотребление правом основным, а не маргинальным способом разрушения правопорядка в зрелых бюрократических системах — и превращает добросовестность из морального пожелания в единственную работающую юридическую технику удержания формы в согласии с содержанием.
1. Античные истоки: эпиейкея Аристотеля и exceptio doli
Юриспруденция знает формулу, которую произносят торжественно и почти никогда не понимают до конца: summum ius summa iniuria — высшее право есть высшая несправедливость. Она встречается у Цицерона в трактате «Об обязанностях» (I, 10, 33), где оратор разбирает случаи, когда обида причиняется не открытым насилием, а «под предлогом закона» — calumnia, юридической придиркой, и замечает, что из этой пословицы выросла целая практика: худшие неправды совершаются людьми, в совершенстве владеющими юридической техникой. Формула эта не риторическая. Она описывает структурное свойство всякой нормативной системы: норма формулируется общими словами, жизнь предъявляет частные случаи, и чем безупречнее общее правило приложено к случаю, для которого оно не рассчитано, тем ближе результат к несправедливости. Право, доведённое до собственного формального предела, производит собственный антипод. Это не авария в работе системы — это её штатный режим при отсутствии корректирующего начала.
Первым проблему сформулировал Аристотель. В пятой книге «Никомаховой этики» (1137a–b), разбирая отношение справедливого и «правды» — так в классическом русском переводе Э. Радлова передано ;;;;;;;;, эпиейкея, — он пишет: «Всякий закон — общее положение, а относительно некоторых частностей нельзя дать верных общих определений… закон держится случающегося чаще всего, причём недостаточность закона сознаётся. Тем не менее закон верен, ибо ошибочность заключается не в самом законе или законодателе, а в природе объекта закона». И далее — определение, с которого начинается вся европейская теория правоприменения: «Правда… есть исправление законной справедливости», а «праведный [человек]… не придерживается буквы закона ко вреду ближнего, а применяет его свободно, даже имея законное право на своей стороне».
Здесь важны три момента, которые обычно теряются при пересказе. Первый: Аристотель не обвиняет закон. Ошибка «заключается не в самом законе или законодателе, а в природе объекта» — то есть всеобщность нормы не порок, а неизбежное следствие того, что норма обращена к неопределённому кругу случаев. Второй: исправление — не отмена нормы, а её доопределение применительно к случаю; эпиейкея действует внутри права, а не против него. Третий, самый существенный для нашей темы: Аристотель описывает не свойство нормы, а свойство человека. Праведный — тот, кто, «имея законное право на своей стороне», не использует его ко вреду ближнего. Эпиейкея — добродетель, то есть устойчивая способность субъекта, а не пункт кодекса. Уже в IV веке до нашей эры сформулировано то, к чему российское право вернётся лишь в 2012 году: формальная управомоченность и правомерность осуществления права — разные вещи, и зазор между ними закрывается не нормой, а качеством субъекта.
Аристотель оставляет и образ, который точнее всякой теории описывает природу этого зазора: «Относительно неопределённого можно дать лишь неопределённое правило, подобно тому как либийская архитектура нуждалась в свинцовом лекале: как лекало меняется сообразно с формой камня и не остаётся одним и тем же, так и постановление… применяется к обстоятельствам дела». Свинцовое лекало — измерительный инструмент, который гнётся по камню, а не ломает камень по себе. Право, лишённое такого инструмента, превращается в железный шаблон: оно не измеряет реальность, оно её обтёсывает, и обтёски — это человеческие дела, не поместившиеся в форму. Статья 10 Гражданского кодекса Российской Федерации, как будет показано ниже, есть юридическое имя свинцового лекала.
Римляне пришли к тому же результату другим путём — не через добродетель, а через процесс. Древнее цивильное право было формалистично до жёсткости: lege agere, легисакционный процесс, требовал произнесения точных слов, и ошибка в слове влекла проигрыш дела независимо от его существа. Знаменитый пример, сохранённый Институциями Гая, — иск о повреждённых виноградных лозах, проигранный потому, что истец говорил о vites («лозах»), тогда как закон XII таблиц называл деревья общим словом arbores. Право, в котором побеждает тот, кто точнее произнёс формулу, — это право, в котором добросовестность не нужна: достаточно дикции.
Против этого механизма и был направлен преторский эдикт. Претор, обладавший iurisdictio, не мог отменить цивильное право — на то не было полномочий, — но он мог отказать в иске или дать защиту против иска, и тем фактически определить, какое право будет действовать. Так возникло ius honorarium, «право должностных лиц», которое, по формуле Папиниана, «помогало, дополняло или исправляло цивильное право ради общественной пользы» (D. 1, 1, 7, 1). Это первое в истории институциональное устройство, при котором внутри правовой системы создаётся постоянный орган, чья единственная функция — корректировать применение норм в случае их расхождения со справедливостью. Не разовая амнистия, не милость монарха, а штатная процедура исправления права правом.
Центральной конструкцией этой корректировки стал dolus malus — злой обман. Преторский эдикт, приведённый Ульпианом в Дигестах (4, 3, 1, 1), гласил: «quae dolo malo facta esse dicentur, si de his rebus alia actio non erit et iusta causa esse videbitur, iudicium dabo» — «по делам, которые, как будет утверждаться, совершены со злым обманом, если об этом не будет иного иска и представится законное основание, я дам судебную защиту». Обратим внимание на субсидиарность: actio de dolo даётся только тогда, когда нет другого иска. Это не «ещё одно основание», а резервный инструмент — то самое свинцовое лекало, которым пользуются лишь там, где жёсткое не подошло.
Там же, в Дигестах (4, 3, 1, 2), сохранено определение, данное Сервием Сульпицием Руфом и оспоренное Лабеоном: «Dolum malum Servius quidem ita definivit: machinationem quandam alterius decipiendi causa, cum aliud simulatur et aliud agitur» — «Сервий определил злой обман как некое ухищрение ради обмана другого, когда одно изображается, а другое делается». Лабеон возразил: обман возможен и без притворства, а притворство — и без обмана; и дал определение шире: «всякая хитрость, ложь и ухищрение, применённые для обхода, обмана или подведения другого». Ульпиан подвёл итог одним словом: «Labeonis definitio vera est» — определение Лабеона верно.
Формула Сервия — «одно изображается, а другое делается» — важнее, чем кажется на первый взгляд. Это не описание мошенничества в бытовом смысле; это описание структурного расхождения между заявленным и действительным содержанием действия. Именно так устроено злоупотребление правом: лицо совершает действие, которое по внешней форме полностью соответствует норме (изображается исполнение обязанности, предъявление иска, оплата товара), а по действительному содержанию направлено на результат, которого норма не предполагала (делается нечто иное). Злоупотребление правом — это aliud simulatur, aliud agitur, перенесённое из частного обмана в область осуществления права. Именно поэтому римское определение dolus malus, данное за две тысячи лет до появления статьи 10 ГК РФ, остаётся его лучшим комментарием: оно фиксирует не мотив, а структуру.
Ещё важнее мотивировка эдикта, изложенная Ульпианом (D. 4, 3, 1): «Hoc edicto praetor adversus varios et dolosos, qui aliis offuerunt calliditate quadam, subvenit, ne vel illis malitia sua sit lucrosa vel istis simplicitas damnosa» — «Этим эдиктом претор приходит на помощь против разнообразных и коварных людей, которые повредили другим известной хитростью, чтобы их коварство не было им прибыльно, а простодушие других — убыточно». Вот юридическая формулировка темпоральной справедливости в зародыше: злоумышленник не должен получить выгоду от своего злоумышления, а добросовестный — не должен понести ущерб от своей добросовестности. Система, в которой хитрость прибыльна, а простодушие убыточно, воспроизводит хитрость; система, в которой добросовестность защищена, воспроизводит добросовестность. Право — не только регулятор поведения, но и селекционный механизм: оно определяет, какая стратегия в обществе оказывается выгодной. Об этом подробнее — раздел 6 настоящей главы и глава 6 книги.
Наконец, второй римский инструмент — exceptio doli, возражение о злом обмане. Институции Юстиниана (IV, 13) дают его теорию в нескольких строках, которые стоят целого трактата: «Exceptiones comparatae sunt defendendorum eorum gratia, cum quibus agitur: saepe enim accidit, ut, licet ipsa actio qua actor experitur iusta sit, tamen iniqua sit adversus eum cum quo agitur» — «Возражения установлены для защиты тех, против кого предъявлен иск: часто ведь случается, что хотя сам иск, которым действует истец, справедлив, однако несправедлив по отношению к тому, против кого он предъявлен». И далее — пример: если кто-то, побуждённый страхом или введённый в обман, обещал по стипуляции то, чего не должен был обещать, «palam est iure civili te obligatum esse, et actio… efficax est: sed iniquum est te condemnari, ideoque datur tibi exceptio… doli mali» — «ясно, что по цивильному праву ты обязан и иск действителен; но несправедливо осудить тебя, и потому тебе даётся возражение о злом обмане». Там же exceptio doli mali отнесена к perpetuae et peremptoriae — постоянным и прекращающим возражениям, «которые всегда препятствуют истцам и всегда уничтожают предмет спора» (Inst. IV, 13).
Итак, римское право признало то, что современная юриспруденция долго отказывалась признать: иск может быть юридически безупречен и одновременно несправедлив. Ответ на это — не отмена нормы, а возражение: процессуальный инструмент, встроенный в сам иск и нейтрализующий его при злоупотреблении. Exceptio doli — это структурный предок статьи 10 ГК РФ: та же логика, тот же адресат, та же функция. Разница лишь в том, что римляне применяли её к частным отношениям, а современное право вынуждено применять и к отношениям гражданина с государством — там, где римляне предпочитали не видеть проблемы.
Добросовестность при этом не была в Риме только «защитой от обмана». Она была позитивным стандартом поведения в целом классе обязательств — iudicia bonae fidei, исках доброй совести, куда входили купля-продажа, наём, поручение, товарищество, хранение, ведение чужих дел без поручения и другие (список перечислен в Дигестах, 24, 3, 22, 13). Судье в таких делах предписывалось решить, «что следует дать или сделать по доброй совести» (ex fide bona), — то есть оценить поведение сторон не по букве stipulatio, а по существу отношения. Цицерон в трактате «Об обязанностях» (III, 17, 70) даёт определение, которое юридическая наука цитирует два тысячелетия: «Fides… dictum est, quia fiat quod dictum est» — «Верностью [добросовестностью] это называется потому, что исполняется сказанное». И в том же трактате (I, 7, 23) — принцип, предвосхищающий современную презумпцию статьи 10 ГК РФ: «Fundamentum autem est iustitiae fides, id est dictorum conventorumque constantia et veritas» — «Основание же справедливости — верность, то есть постоянство и истинность в словах и соглашениях».
Здесь обнаруживается первое темпоральное измерение добросовестности. Fides — постоянство (constantia) в сказанном. Постоянство есть категория времени: оно существует только там, где есть «до» и «после», где слово, данное вчера, связывает сегодня. Обязательство вообще есть темпоральная конструкция: оно переносит волю из момента обещания в момент исполнения, и держится это перенесение исключительно на доверии — на уверенности кредитора, что слово должника переживёт изменение его настроения, интересов и обстоятельств. Добросовестность в этом смысле есть не моральное качество, а условие возможности обязательства: без неё нет будущего у права, потому что нет будущего у слова.
Цицерон добавляет и вторую черту, принципиальную для нашей темы: в том же трактате «Об обязанностях» (III, 15–17) он разбирает casus, ставший хрестоматийным, — о родосском торговце зерном, который, зная о приближении кораблей с хлебом, молчит и продаёт зерно по высокой цене. Цицерон различает то, что гражданское право позволяет, и то, что позволяет нравственность, и приходит к выводу, что сокрытие известных продавцу обстоятельств есть нарушение доброй совести. Отсюда вырастает вся современная доктрина раскрытия информации и статья 434.1 ГК РФ о недобросовестности при ведении переговоров: добросовестность включает обязанность не использовать информационное преимущество против контрагента. Право, как видим, с самого начала знало, что молчание может быть действием.
Этот античный казус воспроизводится в современной практике с пугающей регулярностью, только в иных костюмах: застройщик, умалчивающий об известных ему дефектах объекта; страховщик, не говорящий об исключениях из покрытия; должностное лицо, игнорирующее заведомо исполнимое обращение гражданина. Родосский торговец не лгал — он всего лишь молчал; именно поэтому статья 434.1 ГК РФ сегодня устанавливает ответственность за удержание существенной информации при переговорах, а информация имеет юридическое значение не только тогда, когда она сообщена, но и тогда, когда она утаена.
И третий сюжет — «summum ius summa iniuria» в действии. Тот же Цицерон (I, 10, 33) замечает, что многие несправедливости совершаются «callida et fraudulenta interpretatione» — хитроумным и обманным толкованием законов, и что иные толкователи права «наиболее коварно извращают справедливость видимостью права». Это обвинение не юристам как таковым; это описание технологии: взять норму, прочитать её буквально, применить добросовестно — и получить результат, которого законодатель не желал и которого общество не вынесет. Технологии две тысячи триста лет. Она работает и сегодня — в отписках, в формальных проверках, в «итальянской забастовке», о которых говорится в следующей главе.
Для тех, кому техника «хитроумного толкования» кажется принадлежностью прошлого, приведём действующий документ российской судебной практики — Обзор судебной практики по делам, связанным с оценкой действий правообладателей товарных знаков, утверждённый Президиумом Верховного Суда Российской Федерации 15 ноября 2023 года. В одном из включённых в Обзор дел индивидуальный предприниматель, обладатель исключительных прав на значительное число товарных знаков и истец в нескольких сотнях судебных процессов, потребовал компенсации у общества, назвавшего торговый центр «Планета» — по сходству с его зарегистрированным знаком «ПЛАНЕТА», который он никогда не использовал и использовать не собирался. В иске отказано: право приобреталось не для индивидуализации товара, а для предъявления исков; правообладатель, по точной формулировке Обзора, «совершил попытку получить судебную защиту путем имитации нарушения исключительного права». Вот она, формула Сервия, в чистом виде: одно изображается (использование товарного знака), другое делается (извлечение компенсаций из тех, кто реально работает). И здесь же — граница, которую проводит тот же Обзор: само по себе неиспользование товарного знака злоупотреблением не является; решают цель приобретения и последующее поведение. Добросовестность — не гильотина для всякого формального отклонения, а скальпель, отделяющий осуществление права от торговли им.
Добросовестность — не моральное украшение права, а его несущая конструкция: право без добросовестности есть не право, а насилие, оформленное по правилам канцелярии.
Подведём итог раздела. Античность оставила праву три инструмента, без которых оно не работает до сих пор. Первый — эпиейкея: признание того, что всеобщность нормы неизбежно порождает случаи, в которых буквальное применение даёт несправедливость, и что исправление этого — часть права, а не покушение на него. Второй — exceptio doli: процессуальная защита против иска, формально правильного и содержательно недобросовестного. Третий — bona fides как позитивный стандарт поведения: требование, чтобы стороны учитывали существо отношения, а не только его формулировку. Все три суть способы удержать право в его собственном смысле. Ни один из них не является «морализаторством»: все три — техника.
2. Средневековье и Новое время: от Августина к школьному естественному праву
Remota itaque iustitia quid sunt regna nisi magna latrocinia?
— Итак, при отсутствии справедливости что такое государства,
как не большие разбойничьи шайки?
Августин. О граде Божием. IV, 4
Христианская традиция получила от Рима готовый юридический аппарат и поставила перед ним вопрос, которого римляне в такой остроте не ставили: а обязывает ли закон, если он несправедлив? Вопрос этот не академический. Для общины, жившей при языческом государстве, а затем для средневекового юриста, работавшего внутри системы, в которой сосуществовали римское право, каноническое право и бесчисленные местные обычаи, он был практическим: что делать судье, столкнувшемуся с нормой, противной правде?
Августин дал формулу, которую цитируют шестнадцать веков. В «О граде Божием» (IV, 4), рассуждая о природе разбоя и власти, он замечает: «Remota itaque iustitia quid sunt regna nisi magna latrocinia? Quia et ipsa latrocinia quid sunt nisi parva regna?» — «Итак, при отсутствии справедливости что такое государства, как не большие разбойничьи шайки? Ведь и сами разбойничьи шайки — что иное, как малые государства?» Сила формулы не в её риторике, а в её логике: она указывает, что различие между властью и разбоем не количественное (размер), а качественное (справедливость). Убери справедливость — и останутся только размеры. Право в этой логике есть то, что отличает организацию принуждения от банды; без него различие исчезает не в перспективе, а немедленно, в момент исчезновения.
В том же труде (XIX, 21), следуя за Цицероновым определением народа как собрания, связанного согласием в отношении права и общностью интересов, Августин делает вывод: там, где нет справедливости, нет и права в подлинном смысле, а следовательно, нет и народа, а следовательно, нет и res publica. Это уже не образ, а силлогизм — и силлогизм, прямо адресованный легисту: легитимность власти производна от справедливости, а не от процедуры её приобретения.
Фома Аквинский перевёл августиновскую интуицию в системную юридическую теорию. В «Сумме теологии» (I–II, q. 90, a. 1) он определяет закон как «aliqua rationis ordinatio ad bonum commune, ab eo qui curam communitatis habet, promulgata» — «упорядочение разума ради общего блага, обнародованное тем, кто имеет попечение об общине». Все четыре элемента определения работают против произвола: закон есть упорядочение (не произвольный акт воли), он от разума (не от настроения), он ради общего блага (не ради частного интереса) и он обнародован (не тайное предписание). Там же (q. 95, a. 2) — знаменитое положение: «lex humana intantum habet rationem legis, inquantum est secundum rationem rectam» — «человеческий закон постольку имеет природу закона, поскольку он сообразен с правильным разумом»; закон же, от него отступающий, есть «corruptio legis» — порча закона, и в той мере, в какой он противен естественному праву, он «non videtur esse lex, sed potius legis corruptio» — «представляется не законом, но скорее порчей закона». При этом Аквинат, в отличие от позднейших упрощённых пересказов, не призывает к неповиновению: в том же вопросе (q. 96, a. 4) он различает законы несправедливые по цели и законы, противные Божественному благу, и для первых допускает подчинение ради избежания соблазна и смуты. Это важно: классическая традиция никогда не предлагала «несправедливый закон не действует» как лозунг для частного лица; она предлагала это как критерий для законодателя и как проблему для судьи.
Аквинат унаследовал от Аристотеля и учение об эпиейкии (II–II, q. 120), рассматривая её как добродетель, позволяющую в исключительных случаях отступить от буквы закона ради намерения законодателя. Средневековая юриспруденция, таким образом, не изобрела ничего нового — она институционализировала античный аппарат внутри универсалистской системы права: римская exceptio doli, каноническое правило «nemo ex suo delicto meliorem suam conditionem facere potest» («никто не может улучшить своё положение собственным правонарушением»; ср. regula iuris 53 в VI Liber Extra: «cui damnum datur, non intellegitur cui ex sua culpa damnum evenit») и аристотелевская эпиейкея образовали единый механизм самокоррекции права.
Новое время секуляризировало этот механизм, не отменив его. Гуго Гроций в «О праве войны и мира» (1625) строит естественное право на социальной природе человека — appetitus societatis, стремлении к упорядоченному общежитию, — и выдвигает свой знаменитый мысленный эксперимент: естественное право сохраняло бы силу etiamsi daremus… non dari Deum — «даже если бы мы допустили, что Бога нет или что он не заботится о человеческих делах». Это принципиальный шаг: основание права переносится из откровения в природу самого отношения. Там же Гроций формулирует правило, на котором держится вся договорная теория: «Fides promissi» — верность обещанию, — и относит к праву народов как исполнение обещаний, так и возмещение вреда и восстановление нарушенного. Обещание, по Гроцию, обязывает потому, что человек способен связать себя словом на будущее; право есть форма, в которой эта способность получает внешнюю защиту.
Систематическую форму конструкции придал Самуэль Пуфендорф: в трактате «Об обязанности человека и гражданина согласно естественному праву» (1673) различает совершенные и несовершенные обязанности и прямо связывает pacta sunt servanda с естественной социальностью: без соблюдения соглашений человеческое общежитие невозможно. Отсюда — юридический статус добросовестности: она не «пожелание», а условие существования обязательственного права как такового. Система естественного права XVII–XVIII веков сохранила главное из антично-средневековой традиции: право имеет внешний по отношению к нему критерий оценки, и этот критерий — не польза, а справедливость.
Французская доктрина добавила к этому догматический аппарат. Жан Дом; в «Гражданских законах в их естественном порядке» (1689) посвятил bona fides самостоятельный раздел, рассматривая её как основание толкования договоров и источник подразумеваемых обязанностей сторон; систематизированный Поте, этот материал был закреплён Кодексом Наполеона 1804 года в статье 1134: «Les conventions… doivent ;tre ex;cut;es de bonne foi» — «Соглашения… должны исполняться добросовестно», — добавив в статье 1135, что обязательства влекут не только прямо выраженное, но и то, что вытекает из их природы по справедливости, обычаю или закону. Германское гражданское уложение 1900 года пошло дальше: § 242 BGB установил обязанность исполнения «nach Treu und Glauben mit R;cksicht auf die Verkehrssitte» — «сообразно доброй совести и с учётом обычая оборота», — а § 138 ввёл недействительность сделок, противных добрым нравам. Из германской и французской практики XIX века пришла и фигура, без которой российская статья 10 ГК РФ немыслима: Schikane — шикана, осуществление права исключительно с намерением причинить вред другому. Французская кассационная практика выработала её на материале споров о «злоупотреблении правом собственности» — знаменитых делах о владельцах, строивших на своём участке высокие ложные трубы лишь для того, чтобы лишить соседа вида или дыма; немецкая доктрина закрепила термин, вошедший затем в § 226 BGB («осуществление права недопустимо, если оно может иметь единственной целью причинение вреда другому») и в российское дореволюционное право.
Что дала эта линия праву — и чего она не дала? Она дала право на внешнюю меру: представление о том, что позитивная норма оцениваема, что у права есть смысл, не сводимый к его тексту, и что применение нормы без учёта смысла есть порча права. Она не дала главного — работоспособного механизма. Естественное право XVIII века, претендуя вывести из разума весь объём юридических норм, потерпело неудачу: его предписания оказывались слишком общими, чтобы из них выводилось решение по делу, а историческая школа показала, что право вырастает из обычая, а не из логической конструкции. XIX век отдал поле юридическому позитивизму — и вместе с ним отдал право в распоряжение той силы, которая владеет законодательной процедурой.
Здесь полезно зафиксировать темпоральную природу естественного права, ибо она объясняет и его силу, и его слабость. Естественное право — это способ, каким правовая система удерживает связь с будущим: оно судит действующую норму с позиции не сегодняшней выгоды, а постоянства, общего блага, природы человека. Это, на языке настоящей книги, инструмент темпоральной рациональности: он выносит решение за пределы цикла текущего интереса. Но у инструмента нет процедуры. Естественное право не знает ни сроков, ни субъектов, ни санкций; оно взывает к совести законодателя и судьи, а там, где совесть молчит, остаётся бессильным. Вся последующая история — история поиска процедурной формы для этого содержания. Российская статья 10 ГК РФ есть одна из наиболее удачных найденных форм.
Двадцатый и двадцать первый век дали этому поиску ответ, которого классические эпохи не знали: конституционное правосудие. Конституционный Суд Российской Федерации не отменяет норму — это прерогатива законодателя; его инструмент — толкование. Рассматривая жалобу, Суд устанавливает, каким конституционно-правовым смыслом норма обладает в системе права, — и выявленный смысл приобретает общеобязательную силу (статья 6 Федерального конституционного закона «О Конституционном Суде Российской Федерации»): любое иное, формалистическое истолкование той же нормы отныне исключено. Статья 18 Конституции Российской Федерации — о том, что права и свободы человека определяют смысл, содержание и применение законов, — действует здесь не как декларация, а как рабочее правило толкования: норма, применение которой обесценивает существо права, применяется неконституционно, каков бы ни был её текст. Это и есть та процедурная форма, которой естественному праву не хватало две тысячи лет: механизм, через который смысл права становится обязательным без отмены текста законодателем и без узурпации судом функции законодателя. Как именно этот механизм работает в позициях Конституционного Суда Российской Федерации, показано в разделе 5 настоящей главы.
3. Русская философия права: Соловьёв, Чичерин, Новгородцев, Ильин
В реке времён, как в море — рыбы,
не зря безмолвствуют народы:
свобода — это страх и выбор,
ломает плечи груз свободы.
Игорь Губерман
Русская правовая мысль вошла в европейскую традицию поздно, но вошла с вопросом, который Европа к тому времени успела забыть. Западное правоведение XIX века в своей позитивистской части занималось тем, что право есть: системой норм, их иерархией, логикой применения. Русские философы права — по причинам, о которых стоит сказать отдельно, — с самого начала поставили другой вопрос: зачем право существует и что с ним происходит, когда оно теряет ответ на этот вопрос. Это не морализм и не провинциальная особенность; это следствие конкретной исторической ситуации, в которой право в России строилось сверху, часто опережая общество, и потому вопрос о его смысле был вопросом о его выживании.
Владимир Сергеевич Соловьёв в «Оправдании добра» (1897; 2-е издание — 1899) дал определение, ставшее опорной точкой всей последующей русской философии права: «право есть принудительное требование реализации определённого минимального добра, или порядка, не допускающего известных проявлений зла». Определение это точнее, чем кажется при первом чтении, и его стоит разобрать по элементам. «Минимального» — право не требует совершенства и не может его требовать: оно устанавливает порог, ниже которого общество разрушается. «Добра» — но не пользы и не интереса; право у Соловьёва производно от нравственного начала, хотя и не совпадает с ним. «Принудительное требование» — право есть именно принуждение, и Соловьёв нисколько не смягчает этого: отличие права от морали не в цели, а в способе её достижения. «Реализации» — право есть деятельность, а не декларация; норма, не реализованная в порядке отношений, остаётся текстом.
Отсюда же происходит знаменитая соловьёвская формула соотношения права и нравственности: право есть условное средство для безусловной цели; оно не заменяет добра, но охраняет пространство, в котором добро вообще возможно. Именно поэтому Соловьёв отказывал в праве на существование обеим крайностям — и морализму, требующему немедленно заменить право любовью (что на практике означает заменить его произволом сильнейшего), и легизму, полагающему, что норма самодостаточна (что на практике означает превратить её в инструмент). Русская философия права родилась как поиск третьего пути — и этот путь оказался тем самым, по которому через сто лет пойдёт статья 10 ГК РФ: сохранить принудительность нормы, не жертвуя её смыслом.
Борис Николаевич Чичерин в «Философии права» дал определение, ставшее классическим для русской либеральной юриспруденции: «право есть внешняя свобода человека, определяемая общим законом». Различие между Чичериным и Соловьёвым глубже терминологического: Чичерин исходит из свободы как метафизического начала права, Соловьёв — из добра. Но в практическом выводе они сходятся, и этот вывод для нашей темы решающий.
Чичерин ведёт прямой спор с утилитаризмом — с попыткой заменить право интересом. Он пишет, что «вместо свободы основным началом права признаётся интерес. Метафизическая идея заменяется практическою пользою», и что это изгнание метафизической идеи «имело весьма печальные последствия: все юридические понятия перепутались». Дальше следует пассаж, который следует выучить наизусть всякому, кто занимается правоприменением: «Когда судье приходится разрешать столкновение двух прав, он не спрашивает, чей интерес больше, а чьё право лучше. Интерес бедняка в украденной вещи может быть несравненно больше интереса собственника, но судья всё-таки решает, что вещь принадлежит не ему, а собственнику».
Это и есть теоретическое обоснование запрета, сформулированного во Введении к настоящей книге. Право не измеряет интересов; оно определяет права. Там, где суд начинает взвешивать «чей интерес больше», он перестаёт быть судом и становится распорядителем: решение в такой модели всегда достаётся тому, чей интерес оказался сильнее, а сильнее в административной системе всегда тот, у кого больше ресурса. Подмена права интересом — это не «более реалистичный подход», это смена адресата правовой защиты с управомоченного на влиятельного. Чичерин описал механизм ещё в XIX веке; сегодня он работает в отписках, в «проведённых проверках, не нашедших объективного подтверждения», в отказах по формальным основаниям — всякий раз, когда ведомственный интерес оказывается «больше», чем право гражданина.
Как только суд начинает взвешивать, чей интерес больше, а не чьё право сильнее, закон перестаёт защищать управомоченного и начинает защищать ресурсного.
Чичерин добавляет и второе различение, важное для главы о государстве: в частном праве лицо «остаётся само себе целью», в публичном — «является представителем целого, которое возводится на степень юридического лица, обладающего известными правами, во имя известного интереса». Отсюда вывод, который российская административная практика упорно не желает признавать: публичная власть осуществляет не собственные права, а права, принадлежащие целому, — и потому границы её усмотрения определяются не её собственным удобством, а тем интересом, который она призвана представлять. Орган, действующий «в пределах компетенции», но вопреки цели, ради которой компетенция установлена, выходит за её пределы по существу. Именно эту логику — не моральную, а догматическую — закрепляет пункт 1 статьи 10 ГК РФ в применении к публичным отношениям и именно её воспроизводит Конституционный Суд, говоря о недопустимости излишнего формализма.
Павел Иванович Новгородцев в курсе «Введение в философию права. Кризис современного правосознания» (издан в 1909 году) поставил диагноз, который остаётся актуальнее, чем сто лет назад. Его книга — не апология естественного права в старом стиле, а трезвый разбор того, почему историческая школа, позитивизм и утилитаризм не смогли ответить на вопрос о праве. Новгородцев настаивает: право «есть не только средство к достижению известных практических целей, но и самоценное начало», и что сознание, лишённое этого измерения, утрачивает способность критически оценивать действующий порядок — оно может описывать его, но не может судить. Отсюда его знаменитый тезис о кризисе правосознания: кризис состоит не в том, что люди перестали соблюдать законы, а в том, что право перестало предъявлять человеку требование, выходящее за пределы его текущего интереса. Система, в которой закон есть лишь техническое предписание, порождает не законопослушание, а конформизм, — а конформизм обращается в правовой нигилизм при первом же изменении обстановки.
Иван Александрович Ильин довёл эту линию до системной теории. В «Общей теории права и государства» он определяет право как объективно значащее правило внешнего поведения, устанавливающее границы взаимной внешней свободы; в трактате «О сущности правосознания» (1919; издан в 1956-м) добавляет к этому то, что делает его учение особенно полезным для нашей темы. Ильин различает право как форму и правосознание как его живое содержание и формулирует положение, которое следует помнить каждому, кто работает с нормативным массивом: «Дух есть цель права, а право есть необходимое средство; но не всякое право, а лишь духовно-верное, свободное и справедливое право». И далее — о том, что происходит, когда форма отрывается от содержания: право, потерявшее связь с живым правосознанием, вырождается в «мёртвую форму», внешне сохраняющую все признаки права и утратившую его смысл.
Это точное описание того, что в настоящей книге называется темпоральной иррациональностью. Мёртвая форма по определению не способна учитывать время: она не помнит, зачем была установлена, не видит, что происходит с адресатом, и не представляет, чем обернётся. Она действует в вечном настоящем собственного текста. Ильин, не зная термина, описал механизм, который через полвека будет исследован Мертоном как бюрократический ритуализм и Скоттом как торжество карты над территорией, — и дал ему правовое имя: отрыв формы от правосознания.
Стоит отметить и то, чего в русской традиции не было. В ней не прижилась идея права как воли господствующей силы; она не знала ни бентамовского «интерес вместо права», ни кельзенской чистой теории в её радикальной редакции. Русская философия права была по преимуществу философией права как смысла — и потому её наследие оказалось особенно востребованным именно сейчас, когда юридическая техника достигла совершенства, а вопрос о смысле стал вопросом практическим.
Между этой традицией и современной российской нормой лежит семидесятилетний институциональный разрыв. Советская теория права определила право как возведённую в закон волю господствующего класса — определение, в котором нет ни добра, ни свободы, ни справедливости, а есть только воля и её оформление. Добросовестность как юридическая категория в советском гражданском праве сохранялась (ГК РСФСР 1922 и 1964 годов — применительно к владению и к осуществлению прав), но системного значения не имела: в плановой экономике, где договор подчинён плану, критерием выступала не честность сторон, а соответствие государственному интересу. Институционально категория существовала, содержательно — была выхолощена.
Восстановление статьи 10 ГК РФ в 1994 году и её содержательное расширение в 2012–2013 годах есть поэтому не просто законодательная новелла, а акт восстановления правовой памяти: российское право вернуло себе категорию, которая присутствовала в нём до 1917 года (дореволюционная цивилистика знала и шикану, и злоупотребление правом — достаточно назвать работы И. Б. Новицкого «Принцип доброй совести» (1916), И. А. Покровского «Основные проблемы гражданского права» (1917), М. М. Агаркова), была вытеснена в советский период и возвращена в новый правовой порядок. Право, как и всякая сложная система, способно терять целые пласты собственной традиции — и способно их восстанавливать. Вопрос лишь в том, как долго длится восстановление и чем общество платит за разрыв. Об этом — глава 11 книги; здесь фиксируем: работа с добросовестностью в России есть не импорт западной категории, а репатриация собственной.
4. Западная традиция XX века: Радбрух, Фуллер, Харт, Дворкин
Прекрасен мир, где всякий час
любой при деле понемногу:
прогресс к обрыву катит нас,
а мы — мостим ему дорогу.
Игорь Губерман
Двадцатый век поставил вопрос о добросовестности права с беспощадностью, которой не знала ни одна предшествующая эпоха. Причина проста: в середине столетия в центре Европы правовая система, обладавшая всеми формальными признаками права — кодификацией, судами, процедурой, профессиональной юриспруденцией, — была использована для организации преступлений, ранее немыслимых. После 1945 года немецкие суды столкнулись с практической задачей: как квалифицировать действия людей, совершённые «на основании действовавшего закона»? Юридический позитивизм, господствовавший в германской науке, не давал ответа: по его логике закон есть закон, если он правильно установлен, а вопрос о его справедливости лежит вне юриспруденции.
Ответ дал Густав Радбрух — человек, прошедший путь от неокантианского релятивизма (в «Философии права» 1932 года он полагал, что материальное содержание права недоказуемо и потому позитивное право имеет приоритет как гарантия определённости) к формуле, опубликованной в 1946 году в статье «Законное неправо и надзаконное право». Приведём её в русском переводе целиком, ибо она есть главная юридическая формула XX века:
«Конфликт между справедливостью и правовой определённостью, вероятно, следует разрешать так, что позитивное право, обеспеченное установлением и силой, имеет приоритет даже тогда, когда оно по содержанию несправедливо и нецелесообразно, за исключением тех случаев, когда противоречие позитивного закона справедливости достигает такой невыносимой степени, что закон как „неправильное право“ должен уступить справедливости. Невозможно провести более чёткую грань между случаями законодательного беззакония и законами, действующими несмотря на неправильное содержание; однако другая граница может быть проведена со всей чёткостью: там, где справедливость даже не преследуется, где равенство, составляющее ядро справедливости, сознательно отрицалось при установлении позитивного права, там закон уже не просто „неправильное право“, а вообще лишён правовой природы».
Обратим внимание на деталь, которую почти никогда не замечают при пересказе формулы, а между тем она принципиальна для настоящего исследования. Радбрух прямо указывает: приоритет позитивного права сохраняется, даже когда оно «несправедливо и нецелесообразно». Основанием для утраты правом обязательной силы объявлена не нецелесообразность, не неэффективность, не неполучение нужного результата — а невыносимая несправедливость и сознательное отрицание равенства. Иными словами, в формуле, рождённой из катастрофы европейского легизма, критерием противопоставления права произволу выступает справедливость — и только она. Нецелесообразность прямо и недвусмысленно исключена из числа оснований, по которым норма может быть поставлена под сомнение.
Это и есть теоретическое обоснование запрета, установленного во Введении книги. Целесообразность не может быть критерием верховенства права не потому, что она «нехороша», а по трём строгим основаниям. Первое: она неизмерима. Справедливость, добросовестность, разумность — оценочные категории, но они имеют юридическое содержание и веками выработанную практику применения; целесообразность же всякий раз определяется тем, кто её объявляет, и потому не создаёт стандарта, а создаёт полномочие. Второе: она всегда принадлежит одному горизонту. Целесообразность — это выгода в пределах цикла, в котором принимается решение; она структурно неспособна учесть последствия, выходящие за этот цикл, и потому является юридическим именем импульсивной миопии. Третье, историческое: апелляция к целесообразности была стандартным приёмом обоснования произвола — от «государственной необходимости» до «хозяйственной нужды», и право, допустившее её в качестве критерия законности, теряет способность отличать управление от рейдерства. Радбрух, знавший цену таким словам, вывел их из числа оснований для отмены закона — и тем более они не могут служить основанием для его обхода.
Формула Радбруха была применена германской судебной практикой — от решений по делам «доносчиков» (Grudge Informer Case, 1949) до постановлений Федерального конституционного суда по делам о смертельных выстрелах на берлинской стене (1996), где суд указал, что законодатель не является «хозяином права» и не может легитимировать произвол актом собственной воли. Практика эта не бесспорна, и критики справедливо указывают на риск: «невыносимая несправедливость» — порог, определяемый судьёй, а порог, определяемый судьёй, есть дискреция. Именно поэтому формула Радбруха работает как исключение, а не как правило, — и именно поэтому она не может быть использована для обоснования отказа применять закон «ввиду его нецелесообразности».
Лон Фуллер в книге «Мораль права» (1964) перенёс вопрос из плоскости содержания нормы в плоскость её существования. Его тезис радикальнее, чем принято думать: право есть «предприятие по подчинению человеческого поведения правилам» (the enterprise of subjecting human conduct to the governance of rules), и у этого предприятия есть внутренние требования, несоблюдение которых приводит не к «плохому праву», а к отсутствию права как такового. Фуллер перечисляет восемь таких требований — «желательностей морали права»: всеобщность правил; их опубликование; неретроактивность; ясность; непротиворечивость; возможность исполнения; постоянство во времени; и, наконец, congruence — соответствие между объявленным правилом и фактическими действиями должностных лиц.
Из восьми требований седьмое и восьмое имеют прямое отношение к теме настоящей главы. Постоянство во времени означает, что право должно давать адресату возможность планировать: система, меняющая правила быстрее, чем субъект успевает на них реагировать, не управляет поведением, а дестабилизирует его. Соответствие объявленного и фактического — это и есть юридическое имя проблемы aliud simulatur, aliud agitur, перенесённой на уровень всей системы: если закон объявляет одно, а правоприменение делает другое, то, по Фуллеру, отсутствует само право, поскольку отсутствует то, чему можно повиноваться. Фуллер иллюстрирует каждый случай отказа внутренней морали притчей о короле Рексе, который последовательно терпит неудачу: то не публикует законы, то принимает их задним числом, то формулирует противоречиво, то меняет ежедневно. Мораль притчи — в том, что Рекс не злодей; он просто не справился с задачей, которую поставил, и результатом стало не «несправедливое правление», а отсутствие правления.
Второй принципиальный тезис Фуллера — о взаимности. Право, по его мысли, предполагает отношение взаимности между правящими и управляемыми: система обязана адресату возможностью соблюдать правила, а адресат системе — повиновением. Там, где взаимность разрушена (невозможные требования, тайные нормы, произвольное правоприменение), обязанность повиновения утрачивает основание. Это не призыв к неповиновению, а указание на то, что легитимность есть двусторонняя конструкция: её нельзя поддерживать односторонне, как нельзя построить мост, опирающийся на один берег.
Полемика Фуллера с Гербертом Хартом («Демаркация права и морали», 1958, и последовавшая переписка) вошла в историю как спор о том, есть ли у права необходимая связь с моралью. Харт, отстаивая позитивизм, признавал при этом, что правовые нормы обладают «открытой текстурой» (open texture): ядро значения термина определено, периферия — нет, и на периферии судья осуществляет выбор, который не выводится из правила логически. Отсюда у Харта — концепция вторичных правил, правил признания, изменения и adjudication, которые определяют, что в данной системе считается правом. Для нашей темы важна не победа той или иной стороны в этом споре (её и не было), а его результат: обе стороны согласились, что правоприменение в пограничных случаях не сводится к дедукции, и что качество решения в этих случаях определяется качеством того, кто его принимает. Дискреция неустранима — следовательно, она должна быть обуздана. Обуздание это и есть добросовестность.
Рональд Дворкин предложил наиболее разработанную конструкцию такого обуздания. В статье «Модель правил I» (1967) он показал, что правовая система содержит не только правила, но и принципы — стандарты, которые не применяются по схеме «всё или ничего», а имеют «измерение веса». Классический пример — дело Riggs v. Palmer (Нью-Йорк, 1889): внук убил деда, чтобы ускорить получение наследства, и формально норма завещательного закона была на его стороне; суд отказал ему, исходя из принципа, что «никому не должно быть позволено извлекать выгоду из собственного правонарушения». Принцип этот не был записан ни в одном статуте штата — но он был частью права, и именно он определил решение. Дворкин тем самым доказал то, что русская философия права утверждала столетием раньше: право шире законодательства, и его содержание включает стандарты, не закреплённые текстуально, но обязательные для суда.
В «Империи права» (1986) Дворкин развил это в концепцию «права как целостности» (law as integrity): правоприменитель обязан толковать правовую систему как единое принципиальное целое, давая ей наилучшее моральное оправдание, которое позволяет её история. Судья, по Дворкину, подобен автору «цепного романа», пишущему очередную главу: он связан предыдущими главами и обязан продолжить их последовательно, а не произвольно. Отсюда два критерия любого толкования — соответствие (fit) имеющемуся правовому материалу и оправданность (justification) с точки зрения принципов, наилучшим образом объясняющих этот материал. Злоупотребление правом, с позиций Дворкина, есть частный случай нарушения целостности: субъект использует одну главу «романа» (норму, дающую право) вопреки принципу, объясняющему всю книгу (запрету извлекать выгоду из недобросовестного поведения).
Что даёт вся эта линия — Радбрух, Фуллер, Харт, Дворкин — российской практике? Не «зарубежный авторитет», а три практических вывода. Первый: внутренняя мораль права есть условие его существования, а не его украшение; система, допускающая систематическое расхождение объявленного и фактического, утрачивает право в собственном смысле, а не только доверие. Второй: право содержит принципы, не записанные в нормах, и суд обязан их применять — российский законодатель признал это прямо, закрепив в пункте 4 статьи 1 ГК РФ применение к отношениям общих начал и смысла гражданского законодательства и требований добросовестности, разумности и справедливости. Третий: там, где правило даёт дискрецию, единственным ограничением дискреции является качество субъекта, — и потому добросовестность есть не «мягкая» категория, а единственный работающий механизм в зоне, где жёсткие не действуют.
Двадцатый век, начавшийся с торжества легизма и переживший его катастрофу, закончился возвращением к античной интуиции: право не сводится к тексту, а текст не оправдывает любого применения. Формула summum ius summa iniuria прошла через две тысячи лет и вернулась в юридические кодексы — уже не как пословица, а как норма.
5. Современное российское право: статья 10 ГК РФ и конституционно-правовые позиции
История действующей нормы коротка и содержательна. Гражданский кодекс Российской Федерации, принятый в 1994 году, закрепил в статье 10 запрет «осуществления гражданских прав исключительно с намерением причинить вред другому лицу, а также злоупотребления правом в иных формах». Это была конструкция шиканы в её классическом, узком понимании: чтобы применить норму, требовалось доказать исключительность умысла — то есть установить, что у лица вообще не было иной цели, кроме причинения вреда. Доказать такое почти невозможно; на практике статья работала редко, а доктрина справедливо указывала на её ограничительный характер.
Федеральный закон от 30 декабря 2012 года № 302-ФЗ изменил положение. Пункт 3 статьи 1 ГК РФ был изложен так: «При установлении, осуществлении и защите гражданских прав и при исполнении гражданских обязанностей участники гражданских правоотношений должны действовать добросовестно». Пункт 4 той же статьи установил: «Никто не вправе извлекать преимущество из своего незаконного или недобросовестного поведения». Статья 10 была переработана, и с 1 марта 2013 года пункт 1 её действует в следующей редакции:
«Не допускаются осуществление гражданских прав исключительно с намерением причинить вред другому лицу, действия в обход закона с противоправной целью, а также иное заведомо недобросовестное осуществление гражданских прав (злоупотребление правом). Не допускается использование гражданских прав в целях ограничения конкуренции, а также злоупотребление доминирующим положением на рынке».
Юридическое значение этой реформы трудно переоценить. Норма перестала быть описанием экзотического случая и превратилась в общий стандарт поведения: теперь злоупотреблением признаётся не только шикана, но и обход закона с противоправной целью, и — главное — «иное заведомо недобросовестное осуществление прав», то есть открытый перечень, ограниченный лишь критерием добросовестности. Российское право совершило переход от римской actio de dolo к современной конструкции bona fides как позитивного стандарта.
Пункт 2 статьи 10 установил последствия: «В случае несоблюдения требований, предусмотренных пунктом 1 настоящей статьи, суд, арбитражный суд или третейский суд с учётом характера и последствий допущенного злоупотребления отказывает лицу в защите принадлежащего ему права полностью или частично, а также применяет иные меры, предусмотренные законом». Пункт 4 дополнил: «Если злоупотребление правом повлекло нарушение права другого лица, такое лицо вправе требовать возмещения причинённых этим убытков». Пункт 5 закрепил презумпцию: «Добросовестность участников гражданских правоотношений и разумность их действий предполагаются». Этот пункт был добавлен Федеральным законом от 8 марта 2015 года № 42-ФЗ, которым в Кодекс были введены также статья 431 в действующей редакции (толкование договора исходя из его действительной цели и с учётом добросовестности сторон) и статья 434.1 (ответственность за недобросовестное ведение переговоров) — то есть законодатель выстроил не отдельную норму, а связанный механизм: стандарт поведения, презумпция его соблюдения, правила толкования и ответственность за недобросовестность на стадии до договора.
Последняя норма — не техническая деталь, а конституирующий элемент конструкции: бремя доказывания лежит на том, кто утверждает недобросовестность, а само по себе сомнение в мотивах юридического значения не имеет. Это предохранитель против главной опасности любой оценочной категории — превращения стандарта честности в инструмент произвола. Пленум Верховного Суда Российской Федерации в постановлении от 23 июня 2015 года № 25 разъяснил механизм: оценивая действия сторон как добросовестные или недобросовестные, следует «исходить из поведения, ожидаемого от любого участника гражданского оборота, учитывающего права и законные интересы другой стороны, содействующего ей, в том числе в получении необходимой информации»; поведение может быть признано недобросовестным «не только при наличии обоснованного заявления другой стороны, но и по инициативе суда, если усматривается очевидное отклонение действий участника гражданского оборота от добросовестного поведения», причём в этом случае суд обязан вынести на обсуждение обстоятельства, явно свидетельствующие о таком поведении, даже если стороны на них не ссылались.
Три элемента этого разъяснения образуют процедуру, которую следует назвать минимальным стандартом применения статьи 10: объективный критерий (ожидаемое поведение любого участника оборота, а не личное мнение судьи), признак очевидности (отклонение должно быть явным, а не спорным) и процессуальная гласность (обстоятельства выносятся на обсуждение сторон). Отсутствие любого из трёх элементов превращает применение нормы в произвольное. Это важно помнить и при защите гражданина, и при оценке чужих решений: ссылка на недобросовестность, не сопровождаемая указанием на конкретное ожидаемое поведение, на его очевидное нарушение и на обсуждение этого в процессе, юридически ничтожна — независимо от того, верен ли вывод по существу.
Пункт 8 того же постановления Пленума отдельно разбирает обход закона: «К сделке, совершённой в обход закона с противоправной целью, подлежат применению нормы гражданского законодательства, в обход которых она была совершена. В частности, такая сделка может быть признана недействительной на основании положений статьи 10 и пунктов 1 или 2 статьи 168 ГК РФ». Здесь закреплено правило, возвращающее нас к римскому dolus: правовое значение имеет не форма, выбранная сторонами, а то регулирование, которого они пытались избежать. Aliud simulatur, aliud agitur — суд смотрит на agitur.
Содержательное наполнение нормы дала арбитражная практика, сложившаяся ещё до реформы 2012 года. Информационное письмо Президиума Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации от 25 ноября 2008 года № 127 «О некоторых вопросах применения статьи 10 Гражданского кодекса Российской Федерации» установило положение, которое следует считать ключом к пониманию всей конструкции: «Целью отказа в защите права лицу, злоупотребившему правом, является не наказание данного лица, а защита прав лица, пострадавшего в результате этого злоупотребления» (пункт 5). Это различение принципиально. Статья 10 — не санкция и не средство воспитания; это восстановительный механизм. Отсюда — практическое следствие: отказ в защите права должен быть соразмерен последствию злоупотребления, а не «каре» за дурной характер; Пленум ВАС РФ в постановлении от 14 марта 2014 года № 16 «О свободе договора и её пределах» (пункт 8) прямо указал, что суд отказывает в защите права «с учётом характера и последствий допущенного злоупотребления».
Верховный Суд Российской Федерации в определении от 3 февраля 2015 года по делу № 32-КГ14-17 сформулировал общий критерий: «Злоупотребление правом имеет место в случае, когда субъект поступает вопреки норме, предоставляющей ему соответствующее право, не соотносит поведение с интересами общества и государства, не исполняет корреспондирующую данному праву юридическую обязанность». Формула эта содержит то самое, чего недоставало шикане образца 1994 года: требование соотносить осуществление права с интересами, выходящими за пределы интереса самого управомоченного, и указание на корреспондирующую обязанность. Право перестало быть односторонним полномочием; оно стало отношением.
Дальнейшее развитие шло по линии распространения стандарта добросовестности на другие отрасли — процесс, который в доктрине получил наименование «генерализации принципа добросовестности».
В процессуальном праве: часть 2 статьи 35 ГПК РФ устанавливает, что суд вправе отнести на лицо, злоупотребляющее процессуальными правами, все судебные расходы; часть 2 статьи 41 АПК РФ предусматривает, что «злоупотребление процессуальными правами лицами, участвующими в деле, влечёт за собой для этих лиц предусмотренные настоящим Кодексом неблагоприятные последствия»; статья 45 КАС РФ закрепляет аналогичное требование добросовестности в административном судопроизводстве. Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 21 января 2016 года № 1 «О некоторых вопросах применения законодательства о возмещении издержек, связанных с рассмотрением дела» разъяснило порядок применения этих норм, включая возложение расходов на сторону, злоупотребившую процессуальными правами.
В налоговом праве — наиболее развитая и, пожалуй, наиболее спорная практика. Постановление Пленума ВАС РФ от 12 октября 2006 года № 53 «Об оценке арбитражными судами обоснованности получения налогоплательщиком налоговой выгоды» ввело категорию необоснованной налоговой выгоды, поставив её получение в зависимость от реальности хозяйственных операций и должной осмотрительности при выборе контрагента. Конституционный Суд Российской Федерации в определении от 4 июня 2007 года № 320-О-П подтвердил эту логику, одновременно установив два ограничения, о которых забывают и налоговики, и налогоплательщики. Первое — процедурное: судебный контроль «не призван проверять экономическую целесообразность решений, принимаемых субъектами предпринимательской деятельности, которые в сфере бизнеса обладают самостоятельностью и широкой дискрецией» (со ссылкой на постановление КС РФ от 24 февраля 2004 года № 3-П); налоговое законодательство «не использует понятие экономической целесообразности», и обоснованность расходов «не может оцениваться с точки зрения их целесообразности, рациональности, эффективности или полученного результата». Второе — содержательное: бремя доказывания необоснованности расходов возлагается на налоговые органы, а все неустранимые сомнения толкуются в пользу налогоплательщика (пункт 7 статьи 3 НК РФ). В 2017 году эта конструкция была законодательно закреплена в статье 54.1 Налогового кодекса, прямо связавшей пределы осуществления прав по исчислению налоговой базы с отсутствием искажения сведений о фактах хозяйственной жизни и с деловой целью операции.
Для нашей темы пункт о целесообразности имеет самостоятельное значение, и его стоит выделить. Конституционный Суд проводит здесь границу, которую российское право слишком часто размывает: целесообразность есть категория хозяйственной автономии — субъект сам решает, выгодно ли ему данное решение, и никто не вправе пересматривать этот выбор задним числом; добросовестность есть категория правовой оценки — и вот она подлежит судебной проверке. Целесообразность не подлежит оценке, добросовестность подлежит. Смешение этих двух порядков производит две симметричные патологии: когда целесообразность начинают оценивать как правовую категорию — получают произвол под видом эффективности; когда добросовестность объявляют делом хозяйственного усмотрения — получают безнаказанность под видом автономии. Настоящая книга стоит на второй половине этого различения: добросовестность оцениваема, и её оценка есть функция суда, а не аппарата управления.
В конституционном судопроизводстве сформировалась линия, прямо противостоящая формализму и исходящая из статьи 18 Конституции Российской Федерации: права и свободы человека определяют смысл, содержание и применение законов, деятельность законодательной и исполнительной власти, местное самоуправление и обеспечиваются правосудием. Норма эта не декларация, а правило толкования: формальное применение акта, обесценивающее само существо права, противоречит не отдельной статье, а конституционной конструкции в целом. Определение Конституционного Суда Российской Федерации от 12 июля 2006 года № 267-О установило обязанность суда «устанавливать, исследовать и оценивать все имеющие значение для правильного разрешения дела обстоятельства», не ограничиваясь формальной проверкой документов; эта позиция воспроизводилась и позже, в том числе в определении от 15 сентября 2016 года № 1742-О, где суд указал, что он «обязан исследовать по существу фактические обстоятельства и не вправе ограничиваться установлением формальных условий применения нормы». Постановление от 4 октября 2016 года № 18-П прямо возложило на органы власти обязанность «минимизировать излишний формализм» и подтвердило недопустимость преодоления вступившего в силу судебного решения административным актом (позиция, восходящая к постановлению от 17 марта 2009 года № 5-П). Определение от 22 марта 2012 года № 624-О-О закрепило недопустимость злоупотребления правом на защиту в уголовном судопроизводстве — важное дополнение, поскольку злоупотребление возможно не только со стороны власти, но и со стороны лица, ею преследуемого.
Конституционный Суд неоднократно рассматривал и вопрос о самой статье 10 ГК РФ: заявители ссылались на «правовую неопределённость, неясность и неконкретность» нормы (определения от 24 сентября 2013 года № 1252-О, от 17 июля 2014 года № 1808-О, от 29 января 2015 года № 99-О). Суд ответил отказом, указав, что нормы статьи 10 направлены на реализацию принципа, закреплённого в части 3 статьи 17 Конституции Российской Федерации, согласно которой осуществление прав и свобод не должно нарушать права и свободы других лиц, и неопределённости не содержат. Это решение имеет доктринальное значение: злоупотребление правом признано конституционно-правовой, а не только гражданско-правовой категорией — оно выведено из самой конструкции основных прав, а не из отраслевого усмотрения.
На этом фоне остаётся назвать риск, о котором добросовестный автор обязан сказать, а не умолчать. Оценочная категория в руках недобросовестного правоприменителя опаснее категории формальной: формальную норму можно нарушить открыто, и нарушение будет видно; оценочную можно применять избирательно, и каждое отдельное применение будет выглядеть мотивированным. Классическая критика злоупотребления правом — от М. М. Агаркова, указывавшего на внутреннюю противоречивость самого термина, до современных авторов, предупреждающих о «параллельном праве», возникающем рядом с законом, — бьёт в эту точку. Ответ на критику не может быть риторическим; он процедурный: объективный стандарт ожидаемого поведения, требование очевидности отклонения, обязательное вынесение вопроса на обсуждение сторон, мотивированность акта и возможность проверки вышестоящим судом. Там, где эти элементы работают, статья 10 защищает право; там, где они отсутствуют, она сама становится инструментом произвола. Добросовестность нельзя требовать от суда декларативно — её можно требовать процедурно.
И здесь уместно воспользоваться инструментом, который юридическая наука обычно обходит, а зря. Эрик Берн в книге «Игры, в которые играют люди» (1964) определил «игру» как серию следующих друг за другом скрытых дополнительных трансакций с чётко предсказуемым исходом, развивающуюся по стереотипному сценарию и завершающуюся «выигрышем». Три признака отличают игру от прямого взаимодействия: скрытая трансакция (на социальном уровне говорится одно, на психологическом — другое), повторяемость сценария и выигрыш как цель. Берн подчёркивал: выигрыш в игре достигается не решением задачи, а подтверждением исходной позиции игрока.
Если перевести это описание на язык процессуального права, получится точный диагноз злоупотребления процессуальными правами. Социальный уровень такого поведения безупречен: заявлено ходатайство, подан иск, направлено обращение, запрошены документы, принесена жалоба — всё в рамках статей 35 ГПК, 41 АПК, 45 КАС. Психологический уровень иной: цель состоит не в разрешении вопроса, а в создании препятствия, затягивании срока, формировании отчётности или переносе ответственности. Сценарий повторяем: он воспроизводится от дела к делу с минимальными вариациями, что и позволяет его распознать. Выигрыш предсказуем: не решение по существу, а сам факт совершения процессуального действия.
Берн добавляет деталь, полезную для юриста: кульминацией игры является смена ролей, после которой игроки получают свои «выигрыши». В процессуальной игре смена ролей выглядит так: орган, обязанный решить вопрос гражданина, в результате поданной жалобы оказывается в позиции проверяемого, а проверяющий — в позиции оправдывающегося; вопрос не решается, зато появляется новый документооборот. Или: сторона, инициировавшая процесс, на его завершающей стадии оказывается «потерпевшей» от процессуальных действий противника, которых сама добилась. Именно в этой точке — в смене ролей — легче всего зафиксировать злоупотребление: не по намерению, которое недоказуемо, а по результату, который наблюдаем. Отсюда практический критерий, предлагаемый настоящей книгой: проверяй не мотив, а структуру — каков сценарий, где происходит смена ролей и в чём состоит выигрыш. Формула Сервия Сульпиция («одно изображается, другое делается») и формула Берна («скрытая трансакция с предсказуемым выигрышем») описывают один и тот же феномен, разделённые двумя тысячелетиями.
Заметим наконец то, что отличает юридическое употребление от бытового. Берновская «игра» не тождественна злоупотреблению правом: не всякое повторяющееся поведение со скрытым мотивом юридически значимо, и применение категории «игры» к процессуальному поведению допустимо лишь как эвристический инструмент распознавания — дальше вступают нормы права и стандарт доказывания. И наоборот: злоупотребление возможно без всякой игры, одним действием, без сценария и без выигрыша. Смешение этих порядков — типичная ошибка публицистики о суде; настоящая книга использует Берна ровно там, где он работает: как способ увидеть структуру за потоком бумаг.
6. Добросовестность как темпоральная совесть права
Сведём вместе то, что установлено четырьмя предыдущими разделами. Аристотель показал, что общая норма неизбежно даёт сбои на частном случае и что исправление сбоя есть часть права. Римляне дали инструментарий: exceptio doli против формально правильного и содержательно нечестного иска, bona fides как позитивный стандарт поведения, actio de dolo как резервное средство. Средневековье и Новое время установили, что право имеет внешний критерий — справедливость, а не пользу. Русская традиция добавила требование смысла: право без него вырождается в мёртвую форму. Двадцатый век доказал, что внутренняя мораль права есть условие его существования, что право включает неписаные принципы и что дискреция неустранима, а значит, требует обуздания. Статья 10 ГК РФ есть юридическая форма, в которую всё это собрано.
Теперь — главное утверждение настоящей главы. Добросовестность есть темпоральная способность субъекта права: способность действовать с учётом трёх горизонтов одновременно — прошлого, настоящего и будущего. Недобросовестность есть утрата одного или нескольких из них. Это не метафора, а операциональное определение, из которого следуют критерии проверки.
Первый горизонт — прошлое, и его юридическое имя — доверие. Всякое обязательство есть обещание, а обещание существует во времени: оно дано в момент t; и должно быть исполнено в момент t;. Fides по Цицерону есть constantia et veritas dictorum conventorumque — постоянство и истинность сказанного и согласованного. Добросовестный субъект видит свою связанность прошлым: он помнит, что обещал, на что дал согласие, какое поведение другой стороны спровоцировал своим собственным. Недобросовестность в этом измерении — это использование собственного предшествующего поведения против другого: лицо, годами принимавшее исполнение без возражений, вдруг оспаривает сделку; лицо, давшее устное согласие и дождавшись, пока контрагент понесёт затраты, ссылается на отсутствие письменной формы; орган, десять лет применявший норму одним способом, меняет применение задним числом и взыскивает «недоимку». Римляне назвали это venire contra factum proprium — выступать против собственного прежнего поведения; современное право знает это как принцип эстоппеля (пункт 5 статьи 166, пункт 3 статьи 432 ГК РФ и практика их применения). Во всех случаях структура одна: субъект пытается получить выгоду из разрушения доверия, которое сам же и создал.
Второй горизонт — настоящее, и его юридическое имя — существо отношения. Формалист видит документ; добросовестный видит сделку. Именно здесь работает формула Сервия: одно изображается, другое делается. Платёж рублёвой монетой по нарицательной стоимости есть документально безупречное исполнение и содержательно — неисполнение: статья 140 ГК РФ делает рубль законным платёжным средством, но не обязывает кредитора нести издержки, несоразмерные долгу, а статья 10 ГК РФ квалифицирует такое поведение как недобросовестное осуществление права. Отписка есть документально безупречный ответ и содержательно — отказ рассмотреть обращение, что нарушает статью 33 Конституции и статью 10 Федерального закона № 59-ФЗ. Имитационная программа есть документально безупречное исполнение плана и содержательно — его неисполнение. Во всех трёх случаях расхождение одно и то же: форма соблюдена, существо подменено. Добросовестность есть способность видеть существо, а не только форму; в процессуальном смысле — обязанность суда установить это существо, а не ограничиться формальными условиями применения нормы (определения КС РФ от 12.07.2006 № 267-О, от 15.09.2016 № 1742-О).
Третий горизонт — будущее, и его юридическое имя — институциональное последствие. Здесь добросовестность перестаёт быть качеством отдельного акта и становится свойством системы. Вопрос формулируется просто: что будет, если так станут поступать все? Покупатель, расплатившийся мешком монет, исходит из того, что так поступают единицы; если бы так поступали все, денежное обращение перестало бы функционировать. Кредитор, оспаривающий сделку после принятия многолетнего исполнения, рассчитывает, что контрагенты продолжат ему доверять; если бы так поступали все, никто не вступал бы с ним в отношения. Ведомство, отвечающее формально, предполагает, что граждане продолжат обращаться; если бы формализм стал всеобщим, институт обращения утратил бы смысл, а вместе с ним — и канал информации, без которого управление слепо.
Отсюда следует строгий вывод: недобросовестная стратегия есть стратегия паразитарная. Она возможна только там, где большинство участников продолжает вести себя добросовестно; она извлекает выгоду из чужой добросовестности и разрушает её источник. Экономическая теория описывает это как проблему безбилетника, теория игр — как распад кооперативного равновесия при росте доли дефекторов; право — как злоупотребление. Все три описания фиксируют одно: недобросовестный субъект делает ставку на то, что его поведение не станет общим правилом, и именно эта ставка делает его поведение недобросовестным. Кантовский критерий универсализуемости здесь не моральное пожелание, а экономическая констатация: максима, которую невозможно помыслить всеобщей, не может быть и основанием устойчивого порядка.
Здесь уместно обратиться к наблюдению, сделанному в книгах, далеких от юриспруденции, но точных в описании механизма. Роберт Грин в «Законах человеческой природы» (2018) выделяет то, что он называет закон ближнего времени: человек по умолчанию реагирует на ближайшее событие, и реакция эта эмоциональна; подлинная же сила — и в управлении, и в конфликте — принадлежит тому, кто способен расширить временной горизонт и оценивать действие по его отдалённым последствиям, а не по немедленному эффекту. В «48 законах власти» тот же тезис сформулирован жёстче: большинство ошибок власти происходит из-за эмоциональной реактивности, и правило «не реагируй — считай» есть первое правило стратегического поведения.
Переведём это на язык настоящего исследования. Импульсивная миопия, о которой говорилось во Введении, не есть психологическая слабость отдельных людей; это режим принятия решений, при котором горизонт оценки короче горизонта последствий. Коррупционный акт есть канонический пример: выигрыш мгновенен, определён и присваивается лично, издержки отсрочены, распылены и ложатся на других — на бюджет, на территорию, на доверие к институту. Формалистический акт есть зеркальный пример: издержки мгновенны и персональны (риск быть привлечённым за нерешённый вопрос), выгоды отсрочены и ничьи (институт, который не сломается, если вопрос всё-таки решат). В обоих случаях решение принимается в горизонте, который короче последствия, — и в обоих случаях добросовестность оказывается единственным механизмом, который этот горизонт удлиняет. Не потому, что добросовестный человек «лучше», а потому, что сама категория добросовестности по определению учитывает интересы другой стороны и последствия акта: она есть встроенное в право требование длинного горизонта.
Отсюда — практическая часть главы. Оценка добросовестности есть процедура, и она может быть описана как последовательность трёх проб, соответствующих трём горизонтам.
Первая проба — историческая. Рассматривается не отдельный акт, а цепочка поведения субъекта: что он делал до, какие обязательства на себя принимал, какое поведение контрагента или гражданина спровоцировал, как долго терпел то, что теперь оспаривает. Юридический инструментарий здесь — эстоппель, принцип venire contra factum proprium, оценка последовательности поведения по пункту 3 статьи 1 ГК РФ. Результат пробы: установлено, извлекает ли субъект преимущество из собственного прежнего поведения.
Вторая проба — содержательная. Устанавливается, что именно было совершено по существу: каков реальный эффект действия для другой стороны, соответствует ли форма содержанию, какую задачу действие решает на самом деле. Юридический инструментарий — обязанность суда исследовать фактические обстоятельства по существу (определения КС РФ от 12.07.2006 № 267-О, от 15.09.2016 № 1742-О), толкование договора по статье 431 ГК РФ с учётом цели и предшествующих переговоров, квалификация сделки по её действительному содержанию (пункт 8 постановления Пленума ВС РФ № 25). Результат пробы: установлено, имеется ли расхождение между заявленным и действительным содержанием акта.
Третья проба — горизонтальная, или институциональная. Задаётся вопрос: что произойдёт с соответствующим институтом, если данное поведение станет общим правилом? Юридически этот вопрос присутствует в норме неявно — через требование учитывать «характер и последствия допущенного злоупотребления» (пункт 2 статьи 10 ГК РФ) и через соразмерность меры последствию (пункт 8 постановления Пленума ВАС РФ № 16). Настоящая книга предлагает сделать его явным: любая оценка добросовестности, не включающая вопроса об институциональном последствии, остаётся оценкой эпизода, а не оценкой права. Результат пробы: установлено, разрушает ли данное поведение условие собственного воспроизводства.
Три пробы вместе дают то, чего не даёт ни одна из них в отдельности. Первая отсекает ссылку на «мы действовали в рамках полномочий» там, где полномочие использовано против собственного предшествующего поведения. Вторая отсекает ссылку на «форма соблюдена». Третья отсекает ссылку на «это единичный случай» — и именно она переводит спор из плоскости этики в плоскость институциональной устойчивости.
Здесь же следует назвать и то, чем добросовестность не является, — потому что подмену этих категорий российская практика совершает регулярно. Добросовестность не есть целесообразность: она не спрашивает, выгодно ли решение, она спрашивает, честно ли оно. Добросовестность не есть сострадание: она не требует уступать слабому вопреки праву, она требует не использовать право против его собственного смысла. Добросовестность не есть усмотрение должностного лица: пункт 5 статьи 10 ГК РФ исходит из объективного стандарта — поведения, ожидаемого от любого участника оборота, — а не из личного понимания честности тем, кто решение принимает. И, наконец, добросовестность не есть замена законности: она есть способ применения закона, а не основание его неприменения. Всякий раз, когда статью 10 ГК РФ пытаются использовать как повод не исполнять норму «ввиду её несправедливости в данном случае», происходит подмена: речь идёт не о добросовестности, а о произволе, ищущем себе красивое имя.
Здесь уместно свести в одну точку четыре линии, которые три предшествующих раздела вели раздельно, — потому что именно в этой точке они сходятся, и точка эта находится не в истории идей, а в действующем российском праве.
Соловьёв утверждал, что право есть принудительное требование реализации определённого минимального добра, или порядка, не допускающего известных проявлений зла. Его вклад в статью 10 ГК РФ — не моральное украшение, а её нижний предел: норма запрещает не всякое несовершенство поведения, а лишь то, что переходит границу минимального добра, — «очевидное отклонение» от добросовестности в формулировке Пленума Верховного Суда. Именно поэтому применение статьи 10 не может быть расширительным: там, где отклонение спорно, действует презумпция пункта 5.
Чичерин определял право как внешнюю свободу человека, определяемую общим законом. Его вклад — вторая половина той же конструкции: свобода, но определённая законом, то есть объективным стандартом, а не личным чувством справедливости. Отсюда требование Пленума исходить из поведения, ожидаемого от любого участника оборота, а не из усмотрения судьи или должностного лица: статья 10 защищает не «доброго» истца, а общий масштаб поведения.
Радбрух внёс границу, без которой вся конструкция превращается в произвол: закон не может быть отменён ссылкой на его нецелесообразность — лишь невыносимое противоречие справедливости лишает норму обязательной силы. Российское право воспроизвело эту границу дважды: в пункте 10 определения Конституционного Суда от 4 июня 2007 года № 320-О-П, где экономическая целесообразность прямо исключена из числа оснований юридической оценки, и в признаке очевидности, которым Пленум ограничил инициативу суда по статье 10. Целесообразность не проверяется; добросовестность проверяется — и проверяется по объективному, а не по утилитарному критерию.
Дворкин показал, что наряду с правилами в праве действуют принципы, не записанные в нормах, но подлежащие применению, и что в трудных делах судья обязан дать принципиально обоснованный ответ, а не сослаться на пробел. Статья 10 ГК РФ есть такой принцип, получивший позитивную форму: она не добавляет правил, она задаёт способ применения всех прочих правил — и потому пункт 8 постановления Пленума от 23 июня 2015 года № 25, применяющий к сделке в обход закона то регулирование, которого стороны пытались избежать, есть дворкиновская операция в чистом виде: суд восстанавливает принцип, который стороны изобразили соблюдённым.
Четыре традиции — русская метафизика добра, русский либеральный формализм свободы, немецкий опыт катастрофы легизма, англо-американская теория принципов — сходятся в одном пункте: п. 3 ст. 1 и ст. 10 ГК РФ. Они не изобретают мораль и не отменяют закон; они делают юридически проверяемым различение, которое каждая из них формулировала на своём языке, — различение осуществления права и его злоупотребления. Отсюда главный практический вывод главы: российскому праву не нужно ничего заимствовать, чтобы преодолеть формализм. Необходимая мудрость уже вписана в статью, разъяснена Пленумом, подтверждена Конституционным Судом и практикой Верховного Суда — включая Обзор от 15 ноября 2023 года по товарным знакам, где имитация нарушения права признана злоупотреблением. Дефицит находится не в норме, а в режиме её применения: норма есть, совести у формализма нет, а механизм, способный её ему вернуть, — статья 10 ГК РФ — применяется выборочно и без обязательной мотивировки.
Статья 10 ГК РФ не заменяет закон — она позволяет отличить осуществление права от его злоупотребления: вынутая из системы, она не освобождает право от формализма, а вооружает формализм совестью напрокат.
Добросовестность — это темпоральная совесть права: его способность помнить собственные обещания, видеть существо за формой и отвечать за последствия, которых ещё нет.
Статья 10 ГК РФ защищает не добрых людей, а доброе время: она не даёт выгоде настоящего погасить обязательство прошлого и разрушить институт будущего.
Подведём итог главы. Генеалогия добросовестности, прослеженная от аристотелевской эпиейкеи через преторскую exceptio doli, августинианский тезис о несправедливом законе, соловьёвский «минимум добра» и формулу Радбруха к пункту 3 статьи 1 и статье 10 ГК РФ, показывает одну и ту же конструкцию: право содержит внутри себя механизм собственной корректировки, и механизм этот обращён не к содержанию нормы, а к способу её применения. Механизм этот не морален в том смысле, в каком моральна проповедь, — он функционален: без него нормативная система теряет способность различать осуществление права и его злоупотребление, а утратив эту способность, начинает защищать не управомоченного, а технически изворотливого.
Две главы Части II связаны как две половины одного диагноза. Формализм (глава 5) есть патология неподвижности: система, замкнутая на собственную процедуру, перестаёт реагировать на реальность. Злоупотребление правом есть патология движения: субъект использует норму как инструмент извлечения выгоды вопреки её смыслу. Первое — паралич времени, второе — кража времени. Оба суть формы темпоральной иррациональности, и оба преодолеваются одним средством: возвращением праву меры времени, то есть установлением соответствия между циклом решения и циклом его последствий.
Если формализм есть болезнь тех, кто ничего не решает, то у неё есть сестра — болезнь тех, кто решает слишком быстро и только в свою пользу. Коррупция в темпоральном измерении есть не «моральное падение», а межвременной арбитраж: продажа будущего за настоящее по курсу, который никто не устанавливал и который никто не публикует. Этому обмену, его экономике и его правовым последствиям посвящена следующая глава.
Выход в систему
Четыре традиции — соловьёвский «минимум добра», чичеринская внешняя свобода, определённая общим законом, радбруховский запрет ссылаться на целесообразность и дворкинские принципы, не записанные в нормах, — сходятся в пункте 3 статьи 1 и статье 10 Гражданского кодекса Российской Федерации. Современному российскому праву не нужно ничего заимствовать для преодоления формализма: дефицит находится не в норме, а в режиме её применения. Глава несёт ось I (правовую) и является её доктринальным основанием.

АННОТАЦИЯ К ГЛАВЕ 4
Глава прослеживает историю добросовестности как юридического ответа на проблему summum ius summa iniuria — от аристотелевской эпиейкеи и преторского exceptio doli, где Сервий Сульпиций определил dolus malus как «одно изображается, другое делается», через августиновский тезис о несправедливом законе, классическое естественное право Гроция и Пуфендорфа, русскую философию права (В. С. Соловьёв, Б. Н. Чичерин, П. И. Новгородцев, И. А. Ильин) и западную традицию XX века (формула Г. Радбруха, «внутренняя мораль права» Л. Фуллера, принципы Р. Дворкина) — к действующему российскому регулированию: п. 3–5 ст. 1, ст. 10 ГК РФ, ст. 18 Конституции РФ, постановления Пленума ВС РФ от 23.06.2015 № 25 и от 23.04.2019 № 10, Обзор судебной практики по делам, связанным с оценкой действий правообладателей товарных знаков (утв. Президиумом ВС РФ 15.11.2023), практика ВАС РФ и КС РФ. Обосновывается запретительный принцип книги: целесообразность не может служить критерием верховенства права, поскольку в самой формуле Радбруха и в Определении КС РФ от 04.06.2007 № 320-О-П она прямо исключена из числа оснований юридической оценки, тогда как добросовестность подлежит судебной проверке по объективному стандарту. Добросовестность определяется как темпоральная совесть права — способность субъекта действовать в трёх горизонтах одновременно (прошлое как доверие, настоящее как существо отношения, будущее как институциональное последствие), и формулируется процедура её проверки: историческая, содержательная и институциональная пробы.
СПИСОК ИСТОЧНИКОВ К ГЛАВЕ 4
Нормативные правовые акты
1. Конституция Российской Федерации (статьи 2, 17, 18, 33, 46).
2. Гражданский кодекс Российской Федерации, часть первая (статьи 1, 6, 10, 166, 168, 302, 307, 431, 432, 434.1, 450.1; статья 140).
3. Гражданский кодекс Российской Федерации, часть вторая (статья 1069).
4. Налоговый кодекс Российской Федерации, часть первая (статьи 3, 54.1) и часть вторая (статья 252).
5. Гражданский процессуальный кодекс Российской Федерации (статья 35).
6. Арбитражный процессуальный кодекс Российской Федерации (статьи 41, 111).
7. Кодекс административного судопроизводства Российской Федерации (статья 45).
8. Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации.
9. Федеральный конституционный закон от 21 июля 1994 года № 1-ФКЗ «О Конституционном Суде Российской Федерации» (статья 6).
10. Федеральный закон от 2 мая 2006 года № 59-ФЗ «О порядке рассмотрения обращений граждан Российской Федерации» (статья 10).
11. Федеральный закон от 30 декабря 2012 года № 302-ФЗ «О внесении изменений в главы 1, 2, 3 и 4 части первой Гражданского кодекса Российской Федерации».
12. Федеральный закон от 8 марта 2015 года № 42-ФЗ «О внесении изменений в часть первую Гражданского кодекса Российской Федерации».
13. Германское гражданское уложение (BGB) §§ 138, 226, 242.
14. Гражданский кодекс Франции (Code civil), статьи 1104 (в редакции 2016 г.; ранее — статьи 1134, 1135).
Судебная практика
15. Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 23 июня 2015 года № 25 «О применении судами некоторых положений раздела I части первой Гражданского кодекса Российской Федерации» (пункты 1, 8).
16. Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 21 января 2016 года № 1 «О некоторых вопросах применения законодательства о возмещении издержек, связанных с рассмотрением дела».
17. Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 23 апреля 2019 года № 10 «О применении части четвёртой Гражданского кодекса Российской Федерации» (пункты 154, 162, 170–171).
18. Обзор судебной практики по делам, связанным с оценкой действий правообладателей товарных знаков (утверждён Президиумом Верховного Суда Российской Федерации 15 ноября 2023 года).
19. Постановление Пленума Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации от 14 марта 2014 года № 16 «О свободе договора и её пределах» (пункт 8).
20. Постановление Пленума Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации от 12 октября 2006 года № 53 «Об оценке арбитражными судами обоснованности получения налогоплательщиком налоговой выгоды».
21. Информационное письмо Президиума Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации от 25 ноября 2008 года № 127 «О некоторых вопросах применения статьи 10 Гражданского кодекса Российской Федерации» (пункт 5).
22. Определение Верховного Суда Российской Федерации от 3 февраля 2015 года по делу № 32-КГ14-17.
23. Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 24 февраля 2004 года № 3-П.
24. Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 17 марта 2009 года № 5-П.
25. Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 4 октября 2016 года № 18-П.
26. Определение Конституционного Суда Российской Федерации от 12 июля 2006 года № 267-О.
27. Определение Конституционного Суда Российской Федерации от 4 июня 2007 года № 320-О-П.
28. Определение Конституционного Суда Российской Федерации от 22 марта 2012 года № 624-О-О.
29. Определения Конституционного Суда Российской Федерации от 24 сентября 2013 года № 1252-О, от 17 июля 2014 года № 1808-О, от 29 января 2015 года № 99-О (о конституционности статьи 10 ГК РФ).
30. Определение Конституционного Суда Российской Федерации от 15 сентября 2016 года № 1742-О.
31. Riggs v. Palmer, 115 N.Y. 506 (1889).
Литература
32. Агарков М. М. Проблема злоупотребления правом в советском гражданском праве // Агарков М. М. Избранные труды по гражданскому праву: в 2 т. М.: Статут, 2002. Т. 1.
33. Берн Э. Игры, в которые играют люди. Люди, которые играют в игры. М.: Эксмо, 2016.
34. Грин Р. Законы человеческой природы. М.: Альпина нон-фикшн, 2021.
35. Грибанов В. П. Пределы осуществления и защиты гражданских прав // Грибанов В. П. Осуществление и защита гражданских прав. М.: Статут, 2000.
36. Гроций Г. О праве войны и мира: в 3 кн. М.: Ладомир, 1956.
37. Губерман И. М. Гарики на каждый день. Иерусалимские гарики. М.: Захаров, 2011.
38. Дворкин Р. Империя права. М.: Статут, 2015.
39. Ильин И. А. Общая теория права и государства. М.: Зерцало, 2000.
40. Ильин И. А. О сущности правосознания // Ильин И. А. Собрание сочинений: в 10 т. Т. 4. М.: Русская книга, 1994.
41. Карапетов А. Г. Принцип добросовестности в российском гражданском праве // Карапетов А. Г. Политика правового регулирования частноправовых проблем. М.: Статут, 2018.
42. Новицкий И. Б. Принцип доброй совести в проекте обязательственного права // Вестник гражданского права. 1916. № 6.
43. Новгородцев П. И. Введение в философию права. Кризис современного правосознания. М.: Наука, 1996.
44. Покровский И. А. Основные проблемы гражданского права. М.: Статут, 1998.
45. Пуфендорф С. Об обязанности человека и гражданина согласно естественному праву. М.: Изд-во МГУ, 1993.
46. Радбрух Г. Философия права. М.: Юристъ, 2004.
47. Соловьёв В. С. Оправдание добра. Нравственная философия // Соловьёв В. С. Сочинения: в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1988.
48. Фуллер Л. Мораль права. М.: Идея-Пресс, 2007.
49. Харт Г. Л. А. Понятие права. СПб.: СПбГУ, 2007.
50. Чичерин Б. Н. Философия права // Чичерин Б. Н. Сочинения: в 4 т. Т. 3. М.: Юристъ, 1999.
51. Юсов П. А. Содержание и смысл права: монография. Южно-Сахалинск: Изд-во СахГУ, 2011.
Литература на иностранных языках и источники
52. Aristoteles. Ethica Nicomachea. V, 10 (1137a–1137b) // Аристотель. Этика (к Никомаху). Кн. V / пер. Э. Радлова. Минск: Литература, 1998.
53. Augustinus. De civitate Dei. IV, 4; XIX, 21 // Августин Аврелий. О граде Божием. Т. II. СПб.: Алетейя, 2000.
54. Cicero. De officiis. I, 7, 23; I, 10, 33; III, 15–17, 70 // Цицерон. Об обязанностях // Цицерон. Сочинения: в 3 т. Т. III. М.: Наука, 1994.
55. Corpus Iuris Civilis. Digesta. 1, 1, 7, 1; 4, 3, 1; 4, 3, 1, 1–1, 3; 24, 3, 22, 13; Institutiones. IV, 13.
56. Dworkin R. The Model of Rules I // University of Chicago Law Review. 1967. Vol. 35. No. 1.
57. Fuller L. L. The Morality of Law. Rev. ed. New Haven; London: Yale University Press, 1969.
58. Hart H. L. A. Positivism and the Separation of Law and Morals // Harvard Law Review. 1958. Vol. 71. No. 4.
59. Radbruch G. Gesetzliches Unrecht und ;bergesetzliches Recht // S;ddeutsche Juristen-Zeitung. 1946. S. 105–108.
60. Thomas Aquinas. Summa Theologiae. I–II, q. 90, a. 1; q. 95, a. 2; q. 96, a. 4; II–II, q. 120.
ГЛАВА 5. «ИТАЛЬЯНСКАЯ ЗАБАСТОВКА»: ЗАКОН БЕЗ СОВЕСТИ КАК ОРУЖИЕ БЮРОКРАТИЧЕСКОГО САБОТАЖА
Буква закона без духа справедливости — не правопорядок, а инструкция по параличу государства.
Сурен Акобян, «Право и смысл»  · 
Но гордый человек, облечённый кратковременной властью и не ведающий того, в чём более всего уверен, играет перед небом такие фантастические штуки, что ангелы плачут.
У. Шекспир. «Мера за меру», действие II, сцена 2
Связка с системой
Работа строго по правилам есть самый эффективный способ остановить работу, не нарушив ни одного правила. Отписка не является отсутствием ответа: она является ответом, форма которого соблюдена, а содержание изъято. Именно поэтому она неуязвима для контроля, проверяющего наличие ответа, — и именно поэтому борьба с формализмом не может вестись методом нового запрета.
1. Бюрократический формализм как технология паралича
Существует два способа уничтожить организацию. Первый очевиден: нарушить её правила. Второй надёжнее и юридически почти неуловим: исполнить их все, буквально, одновременно и до конца. Первый способ оставляет след — протокол нарушения, виновного, состав; второй не оставляет ничего, кроме парализованной организации и безупречной отчётности о том, что все требования были соблюдены. Право веками училось распознавать первое и почти разучилось замечать второе, поскольку второе совершается не против закона, а внутри закона — его собственными средствами.
У этой технологии давнее имя. «Итальянская забастовка» — форма трудового протеста, при которой работники начинают исполнять все инструкции, регламенты и правила с абсолютной, демонстративной точностью, не отступая от них ни на шаг и не проявляя ни малейшей инициативы сверх предписанного. Приём родился в рабочей практике Италии начала XX века, где получил название ostruzionismo — обструкция; во Франции он известен как gr;ve du z;le, «забастовка рвения», прославившаяся в исполнении французских таможенников, начавших скрупулёзно проверять каждую декларацию по полному списку оснований; в англо-американской традиции — как work-to-rule, «работа по правилам». В российской трудовой практике последних десятилетий к нему прибегали работники транспорта, здравоохранения, образования и промышленности — как к единственной форме протеста, не дающей работодателю формального повода для репрессий. Юридическая особенность этой фигуры примечательна: Трудовой кодекс Российской Федерации знает забастовку как временный добровольный отказ работников от исполнения трудовых обязанностей (статья 398), но «итальянская забастовка» под это определение не подпадает — обязанности исполняются, отказ отсутствует, работа формально кипит. Правовая система оказывается перед феноменом, который она не может ни запретить, ни квалифицировать как нарушение: каждая отдельная операция безупречна, совокупный результат катастрофичен.
Именно эта совокупность вскрывает диагноз. Если полное и буквальное исполнение всех правил парализует организацию, значит, паралич был заложен в самих правилах — их избыточности, взаимной противоречивости, оторванности от цели. «Итальянская забастовка» не создаёт болезнь: она работает как стресс-тест регулирования, проявляющий скрытую патологию нормативного массива. В этом смысле она сродни иску о злоупотреблении правом: спор по статье 10 Гражданского кодекса Российской Федерации также вскрывает зазор между правилом и смыслом, показывая, что формальная дозволенность действия и его правовая добросовестность — не одно и то же.
Научное объяснение этого зазора дал Роберт Мертон в классическом эссе «Бюрократическая структура и личность» (1940), вошедшем затем в корпус «Социальной теории и социальной структуры». Мертон описал механизм, который назвал смещением целей: предписания, изначально установленные как средства достижения организационных целей, в сознании исполнителя постепенно приобретают самостоятельную ценность — средство становится самоцелью. Дисциплина, превращённая из инструмента в ритуал, порождает то, что Мертон назвал бюрократическим ритуализмом: скрупулёзное, неукоснительное следование правилам, утратившим связь с результатом, ради которого они когда-либо создавались. К этому присоединяется профессиональная деформация (d;formation professionnelle) и «выученная неспособность»: навыки, когда-то служившие делу, делают чиновника структурно неспособным действовать вне предписанного сценария даже тогда, когда сценарий явно ведёт к абсурду. Ритуалист не саботирует организацию в преступном смысле слова — он искренне служит правилам; трагедия в том, что правила больше не служат никому.
Мертон подметил и ещё одну черту ритуализма, принципиальную для юриста: смещение аффектов. Возмущение, которое у живого человека вызывает нерешённая проблема, в сознании ритуалиста переносится на несовершенство формального порядка. Его терзает не то, что вопрос гражданина не решён, а то, что документы в деле подшиты не по описи. Моральная энергия служащего, по замыслу принадлежащая результату, начинает принадлежать бумаге — и организация получает сотрудника усердного, честного в своём роде и совершенно бесполезного для тех, ради кого создана.
Масштаб явления усиливается объёмом нормативного корпуса: десятилетия правотворчества, включая слои актов советской эпохи, так и не отменённых полностью, создают плотную нормативную среду, в которой «строгое соблюдение» физически избирательно. Всегда найдётся норма, которую можно исполнить буквально, и норма, которую можно столь же буквально не заметить; противоречие предписаний превращает выборочность исполнения из нарушения в штатный режим. «Итальянская забастовка» потому и не требует злого умысла от каждого участника: умысел уже встроен в структуру массива.
Структурную механику процесса раскрыл Мишель Крозье в книге «Феномен бюрократии» (1963). На материале двух французских организаций — налоговой инспекции и государственной промышленной монополии — он показал «порочный круг бюрократии»: правила множатся, стремясь устранить любую неопределённость; но никакая система правил не способна покрыть все случаи, и на стыках предписаний возникают зоны неопределённости; тот, кто контролирует зону неопределённости — держит ключ к исключению, отсрочке, особому порядку, — обретает неформальную власть; власть защищается, требуя новых правил, из которых вырастают новые зоны неопределённости и новая власть. Круг замыкается: бюрократия неспособна реформировать себя изнутри, ибо каждый акт внутренней реформы становится лишь очередным звеном круга. Отсюда — безличный, почти природный характер бюрократического формализма: это не сумма личных пороков, а режим воспроизводства организации.
Эпистемологическое измерение добавил Джеймс Скотт в исследовании «Благими намерениями государства: Почему и как проваливались проекты улучшения человеческой жизни» (1998). Скотт показал, что современное государство с самого рождения стремилось сделать общество «читаемым»: унифицировать меры и веса, ввести фамилии, кадастры, стандарты, прямые улицы — всё, что превращает живую сложность в табличную форму. Читаемость — условие управления, но у неё есть предел: упрощённая модель начинает подменять территорию. Научное лесоводство XIX века, превратившее разнородный лес в монокультурную плантацию ради отчётного объёма древесины, получило на выходе «лесную смерть» — экосистему, неспособную пережить ни шторм, ни вредителя; принудительная виллагизация в Танзании и строительство Бразилиа дали образцы того, как высокий модернизм — самоуверенное проектирование жизни сверху — уничтожает практическое знание (m;tis), на котором эта жизнь держалась. Государство видит отчёт, а не лес; показатель, а не территорию. Там, где модель побеждает реальность, реальность мстит.
Сведённые вместе, три традиции дают трёхуровневую картину. Мертон описывает сознание формализма: как в голове исполнителя цель замещается средством. Крозье — структуру формализма: как организация превращает правила в валюту власти. Скотт — эпистемологию формализма: как карта вытесняет территорию. Формализм — не «плохой характер отдельных чиновников»; это институциональный способ существования системы, потерявшей связь со смыслом собственных процедур.
На языке настоящей книги этот способ существования называется темпоральной иррациональностью. Отчёт существует в настоящем; последствие — в будущем. Цикл формального решения (подготовить, согласовать, направить, отчитаться) измеряется днями и неделями; цикл его последствий (утрата доверия, деградация института, сломанная судьба заявителя) — годами и десятилетиями. Формализм процветает ровно там, где горизонт ответственности короче горизонта последствий: это и есть импульсивная миопия, о которой говорилось во Введении, перенесённая с уровня отдельного решения на уровень всей управленческой культуры. Презентизм — политика вечного настоящего — не изобретение публицистов: это штатный режим бюрократии, в которой единственная реальная дата — дата сдачи отчёта.
П. А. Юсов в монографии «Содержание и смысл права» сформулировал то же на языке философии права: позитивное право, оторванное от живой ткани общественных отношений, превращается из меры свободы в механизм несвободы. Формула графа Бенкендорфа «Законы пишутся для подчинённых, а не для начальства» — не циничная острота, а точное описание правового сознания ритуалиста: норма воспринимается им не как общая мера, а как инструмент, обращённый вовне, — и потому её буквальное применение к другим ощущается как доблесть, а к себе — как недоразумение.
Отсюда следует вывод, определяющий архитектуру этой главы. Бюрократический формализм нельзя победить новым правилом: правило — его родная стихия, его оружие и его пища. Победить его можно только восстановив в праве категорию, которую формализм вытесняет, — добросовестность. Три последующих раздела разбирают три канонических случая формалистического саботажа: «мешок монет» (злоупотребление правом в частноправовой оболочке), отписку (саботаж коммуникации между гражданином и государством) и имитационную программу (саботаж целого института). Пятый раздел сводит юридический инструментарий противодействия. Шестой показывает: окончательное лекарство лежит не в плоскости запретов, а в плоскости времени.
2. Кейс первый: «Мешок монет» — злоупотребление правом в чистом виде
Автор настоящей книги много лет наблюдает правовой феномен, который удобно назвать «мешком монет». Фабула проста и потому безупречна как модель. Покупатель приобретает дорогостоящий товар — автомобиль, оборудование, путёвку — и оплачивает его рублёвыми монетами: десятками тысяч монет, сваленных в мешки, несортированных, неупакованных, предъявленных кассе в конце рабочего дня. Каждая монета — законное платёжное средство. Сумма сходится до рубля. Продавец обязан принять: рубль является законным платёжным средством, обязательным к приёму по нарицательной стоимости на всей территории Российской Федерации (статья 140 Гражданского кодекса Российской Федерации); банкноты и монеты Банка России принимаются без ограничения (Федеральный закон «О Центральном банке Российской Федерации (Банке России)»). Ни одна норма не нарушена. И вместе с тем каждая касса, каждая очередь, каждый сотрудник этого магазина скажут вам без колебаний: это не платёж. Это атака.
Кейс, заметим, не литературная условность: российская пресса не раз сообщала о случаях оплаты крупных покупок — автомобилей, техники — монетами, доставленными в магазин мешками и коробками. В каждом таком случае торговое предприятие оказывалось в правовом тупике: отказать в приёме — значит нарушить правило о приёме законного платёжного средства по нарицательной стоимости; принять — значит остановить работу на часы.
Юридическая квалификация этого расхождения между формальной законностью каждой монеты и существом совершённого действия и есть статья 10 Гражданского кодекса Российской Федерации — норма, которую дореволюционная юриспруденция знала как запрет шиканы. Пункт 1 статьи 10 не допускает осуществления гражданских прав исключительно с намерением причинить вред другому лицу, действий в обход закона с противоправной целью, а также иного заведомо недобросовестного осуществления гражданских прав. Пункт 2 снабжает запрет санкцией: суд с учётом характера и последствий допущенного злоупотребления отказывает лицу в защите принадлежащего ему права полностью или частично, а также применяет иные меры, предусмотренные законом. Пункт 5 устанавливает презумпцию: добросовестность участников гражданских правоотношений и разумность их действий предполагаются — бремя опровержения лежит на том, кто ссылается на злоупотребление, однако Пленум Верховного Суда Российской Федерации в постановлении от 23 июня 2015 года № 25 разъяснил, что суд вправе поставить вопрос о недобросовестности и по собственной инициативе, если из обстоятельств дела она явно усматривается (пункт 1), а при установленном злоупотреблении — отказать в защите права (пункт 10).
Редакция статьи 10 ГК РФ, уточнённая в 2013 году, принципиальна для нашей темы: запрет вышел за пределы шиканы, требующей исключительного намерения причинить вред, и охватил «иное заведомо недобросовестное осуществление гражданских прав». Законодатель тем самым признал: недобросовестность не всегда есть прямой умысел навредить; ею является и поведение, противное назначению права, — извлечение преимущества из нечестного поведения, использование нормы как орудия обструкции. «Мешок монет» подпадает под обе ветви запрета: иногда из чистой шиканы, а иногда из холодного расчёта — выиграть время, измотать контрагента, похоронить вопрос под горой законных действий.
Что делает «мешок монет» злоупотреблением, если каждая монета законна? Ответ даёт не арифметика, а анализ трёх величин: цели, обстановки и последствий. Цель платежа — не приобретение товара (товар можно оплатить одним переводом), а причинение неудобства: срыв работы кассы, унижение продавца, создание очереди. Обстановка — конец смены, пиковая нагрузка, отсутствие технической возможности пересчитать десятки тысяч монет. Последствия — паралич торгового предприятия при формальном соблюдении им всех обязательств. Совокупность этих величин и есть то, что право называет пробой действия: номинал монет безупречен, проба поведения — поддельная. Как сказано во Введении, правовая система подобна мешку монет, в котором монеты равны номиналом, но различаются металлом; задача права — не считать монеты, а проверять пробу. Суд, применяющий статью 10 ГК РФ, исполняет функцию пробирщика: он восстанавливает объём смысла, сплющенный в проекцию формально дозволенного действия.
Важно сразу провести юридически точную границу, без которой вся конструкция рассыплется в публицистику. Статья 10 ГК РФ действует в сфере гражданского права: она обращена к участникам имущественного и связанного с ним личного неимущественного оборота и не применяется напрямую к отношениям власти и подчинения. Чиновник, вымогающий у гражданина лишний документ, формально не «злоупотребляет гражданским правом». Но из этого не следует, что публично-правовая сфера беззащитна перед «мешком монет»: принцип добросовестности пронизывает её иным нормативным составом. Во-первых, когда государство само вступает в гражданский оборот — в закупках, аренде, контрактной системе, — статья 10 ГК РФ связывает его полностью и без изъятий: недобросовестный заказчик, конвейерно отклоняющий заявки по формальным основаниям, рискует утратить судебную защиту. Во-вторых, в процессуальном праве обязанность добросовестности прямо возложена на всех участников судопроизводства, включая государственные органы: часть 1 статьи 35 ГПК РФ, часть 2 статьи 41 АПК РФ, статья 45 КАС РФ. В-третьих, в самой административной сфере действуют специальные запреты: Федеральный закон от 27 июля 2010 года № 210-ФЗ «Об организации предоставления государственных и муниципальных услуг» прямо запрещает требовать от заявителя документы, которые находятся в распоряжении самих органов и должны запрашиваться в порядке межведомственного взаимодействия (статьи 7 и 7.1); нарушение этого запрета — уже не «формализм», а правонарушение. В-четвёртых, над всем этим возвышается статья 18 Конституции Российской Федерации: права и свободы человека определяют смысл, содержание и применение законов — формула, превращающая добросовестность из частноправового института в конституционный режим всего правопорядка.
Теперь перенесём модель в государственно-управленческую плоскость, где она раскрывается с неожиданной полнотой. Чиновничий «мешок монет» — это платёж государства гражданину, произведённый наименее пригодной для использования валютой: бумагой. Гражданин просит решить конкретный вопрос — восстановить нарушенное право, назначить выплату, устранить протечку, проверить условия содержания. В ответ он получает мешок: десятки ссылок на нормы, перечень проведённых согласований, копии поручений нижестоящим подразделениям, уведомление о продлении срока, запрос дополнительных сведений — каждый документ безупречен по форме, каждый имеет нормативное основание, а совокупный вес мешка таков, что проблема под ним исчезает. Формально исполнено всё. По существу не сделано ничего. Каждая «монета» законна — платёж является саботажем.
Сходство двух кейсов глубже, чем кажется на первый взгляд. И покупатель с мешком мелочи, и ведомство с мешком бумаг используют одну и ту же правовую технологию: превращение совокупности дозволенных действий в орудие недобросовестного результата. Технология эта имеет общую формулу — дробление. Дробление обязанности на атомы, каждый из которых законен, позволяет растворить в нём волю: за тысячей мелких правильных действий исчезает одно большое неправильное бездействие. Право потому и отвечает на это не учётом атомов, а проверкой пробы: статья 10 ГК РФ оценивает не отдельную монету, а намерение, обстановку и последствие всего платежа.
Есть у «мешка монет» и темпоральное измерение — то, ради которого кейс входит в книгу о времени. Человек, высыпавший мешок мелочи на стойку кассы, мыслит в горизонте одной минуты: его цель — эффект «здесь и сейчас», мгновенное торжество над системой. Он темпорально слеп к последствиям ровно в той мере, в какой слеп к ним формалист-чиновник: тот действует в горизонте отчётного периода, в пределах которого «согласование направлено» и «срок соблюдён». Оба платят наименьшей валютой момента за то, что разрушают наибольшую ценность длительного срока — доверие к институту платежа, к институту права. Мешок монет потому и есть идеальная эмблема темпоральной иррациональности: максимальная краткосрочная выгода, оплаченная максимальным долгосрочным разрушением смысла.
Формализм — это мешок монет, высыпанный на стойку государства: каждая монета законна, но сам платёж есть саботаж.
Последнее замечание о границах модели, необходимое для юридической честности. Не всякое медленное решение есть «мешок монет»: процедура существует не только для удобства ведомства, но и для защиты решения от ошибки, от произвола, от спешки. Законные сроки, законные согласования, законные запросы сами по себе не порочны. Злоупотреблением их делает не длительность, а функция: когда процедура перестаёт обслуживать решение и начинает обслуживать собственное воспроизводство — когда запросы направляются не для получения сведений, а для получения основания отказать, — перед нами тот самый случай, который статья 10 ГК РФ называет недобросовестным осуществлением права, а Пленум Верховного Суда уполномочивает суд пресекать по собственной инициативе. Отличить одно от другого способна именно проба: судейский, управленческий, гражданский взгляд, оценивающий не форму отдельных действий, а направление всего поведения. Следующий раздел показывает, что происходит, когда такой оценки нет, — на материале самого массового явления бюрократического саботажа: отписки.
3. Кейс второй: отписки вместо решений
Если «мешок монет» — редкий, почти театральный жест, то отписка — будни правопорядка, его массовая, ежедневная, легализованная форма темпоральной иррациональности. Право гражданина обращаться лично, а также направлять индивидуальные и коллективные обращения в государственные органы и органы местного самоуправления закреплено статьёй 33 Конституции Российской Федерации и развито Федеральным законом от 2 мая 2006 года № 59-ФЗ «О порядке рассмотрения обращений граждан Российской Федерации». Закон устанавливает ясные гарантии: письменное обращение рассматривается в течение тридцати дней со дня регистрации (статья 12); обращение, содержащее вопросы вне компетенции органа, направляется в течение семи дней в соответствующий орган с уведомлением гражданина (часть 3 статьи 8); государственный орган обязан обеспечить объективное, всестороннее и своевременное рассмотрение обращения и дать письменный ответ по существу поставленных вопросов (часть 1 и пункт 3 части 3 статьи 5, часть 4 статьи 10). Обратите внимание на формулировку: по существу. Не «дать ответ» — а «дать ответ по существу». Законодатель, таким образом, заранее предусмотрел разрыв между формой и содержанием коммуникации и встал на сторону содержания.

Отписка — это документ, в котором форма торжествует над содержанием при полном соблюдении каждой процедурной гарантии. Анатомия отписки включает пять устойчивых признаков. Первый: безупречная своевременность. Ответ приходит ровно в срок — отчётный тридцатидневный цикл закрыт, к дисциплине исполнения претензий нет. Второй: ответ не на поставленный вопрос. Гражданин спрашивает, почему не исполнено решение, — ему отвечают, каким органом и когда решение принято; спрашивает о конкретном нарушении — получает пересказ нормативной базы, из которой нарушение неочевидным образом исчезает. Третий: нормативная избыточность. Текст густо цитирует статьи, пункты и подпункты, создавая впечатление юридической работы там, где не совершено ни одного юридического действия по существу. Четвёртый: грамматика безответственности — безличные конструкции, страдательный залог, отсутствие субъекта: «рассмотрено», «направлено», «приняты меры», «установлено, что оснований не имеется». Никто не решает; решение происходит само. Пятый: финальная формула, институционализирующая отказ от диалога, — ссылка на возможность прекращения переписки при повторном направлении обращения без новых доводов (часть 5 статьи 11 Закона № 59-ФЗ): система заранее страхует себя от продолжения разговора.
Пятый признак заслуживает особого внимания: он превращает отписку из эпизода в режим. Гражданин, получивший ответ не по существу, обращается повторно; повторное обращение при отсутствии «новых доводов» (а откуда им взяться, если на старые не ответили?) даёт формальное основание прекратить переписку. Круг замыкается с точностью крозьеровского порочного круга бюрократии: каждое звено законно, совокупность означает отказ государства от конституционной обязанности слушать. Отдельные эпизоды складываются в «бюрократический теннис»: обращение последовательно перенаправляется из ведомства в ведомство, каждое перенаправление укладывается в семидневный срок части 3 статьи 8, каждое уведомление отправлено, — а проблема живёт дольше всех сроков вместе взятых. Сумма законных шагов даёт незаконный результат: эмерджентность саботажа, при которой ни один атом действия не является нарушением, а молекула — является. Язык права давно знает эту фигуру под именем злоупотребления; язык социологии — под именем ритуализма; язык настоящей книги — под именем темпоральной слепоты: ведомство видит свой тридцатидневный цикл и не видит многолетнего цикла чужой жизни, который этот ответ определяет.
У отписки есть родной брат внутри судебного процесса — процессуальный формализм государственного органа, выступающего стороной по делу. Несвоевременное представление истребованных документов, ходатайства об отложении «для уточнения позиции», апелляционное обжалование не ради пересмотра, а ради отсрочки исполнения — всё это по отдельности законные процессуальные действия, а в совокупности та же «работа по правилам», обращённая уже не против гражданина, а против самого правосудия. Именно против такого поведения направлены часть 1 статьи 35 ГПК РФ, часть 2 статьи 41 АПК РФ и статья 45 КАС РФ, возлагающие на всех участников процесса — включая публичные образования — обязанность добросовестно пользоваться процессуальными правами; последствия простираются от отнесения судебных расходов на злоупотребившую сторону независимо от исхода дела до судебного штрафа. Темпоральное чтение этих норм очевидно: время процесса — не собственность ведомства, и расходование его «для процессуального удобства» есть посягательство на чужое право на разбирательство в разумный срок.
Отдельного разбора заслуживает темпоральная семантика отписки. Во Введении было замечено, что презентизм производит фантомы деятельности, в которых глаголы несовершенного вида подменяют результат: «проводится работа», «принимаются меры», «осуществляется контроль». Глагол несовершенного вида — идеальная грамматическая форма безответственности: он обозначает процесс, не имеющий ни начала, ни конца, ни, главное, результата, который можно было бы проверить. «Работа проведена» — совершенный вид, за который можно спросить; «работа проводится» — дурная бесконечность, в которой спрашивать нечего. Отписка потому и неуязвима для формальной проверки, что написана в грамматическом времени, юридически не подлежащем верификации.
Что предлагает действующее право против отписки? Формально — немало. Нарушение порядка рассмотрения обращений граждан образует самостоятельный состав административного правонарушения (статья 5.59 КоАП РФ) с санкцией для должностных лиц в виде штрафа от пяти до десяти тысяч рублей; надзор за соблюдением прав и свобод человека, включая порядок рассмотрения обращений, входит в предмет прокурорского надзора (Федеральный закон «О прокуратуре Российской Федерации»); бездействие органа и его решения оспариваются в порядке административного судопроизводства (глава 22 КАС РФ, статья 218) — суд проверяет не только формальную законность, но и то, соблюдены ли требования, не нарушают ли оспариваемые действия права заявителя по существу. Однако правоприменительная реальность такова, что статья 5.59 КоАП РФ работает преимущественно по одному, легко фиксируемому основанию — нарушение срока. Ответ не по существу, но в срок, правонарушением практически не признаётся: надзор сам оказывается во власти той самой темпоральной слепоты, измеряя качество коммуникации её хронометражем. Это не дефект норм — нормы как раз содержат критерий «по существу»; это дефект оптики правоприменения, которое видит время документа и не видит времени человека.
Материал практики общественного контроля даёт для этой главы наиболее рельефные примеры — и потому он здесь необходим. Обезличенный, но типологически точный кейс выглядит так. Общественная наблюдательная комиссия, действуя в рамках Федерального закона от 10 июня 2008 года № 76-ФЗ, посещает место принудительного содержания (статья 15 закона относит посещения и беседы с содержащимися лицами к основным формам деятельности комиссии; статья 16 определяет полномочия её членов), фиксирует конкретные недостатки условий содержания или организации медицинской помощи и принимает по итогам решение, которое в силу закона носит рекомендательный характер и подлежит рассмотрению соответствующим органом. Через установленный срок учреждение отвечает: «проведена проверка, изложенные сведения объективного подтверждения не нашли, с личным составом проведена разъяснительная работа». Проверка проведена тем самым подразделением, чья деятельность проверялась; «объективного подтверждения» не нашли у утверждений, которые комиссия наблюдала непосредственно; «разъяснительная работа» не относится ни к одному из перечисленных недостатков. Форма соблюдена полностью: срок выдержан, документ направлен, копия приобщена. Содержание равно нулю. Гражданин, по жалобе которого комиссия действовала, получает затем собственный ответ из того же ведомства — составленный, как правило, по материалам той же внутренней проверки. Круг замыкается: система проверяет себя собой и сообщает обществу, что всё в порядке.
Темпоральная структура этого кейса показательна. Тридцатидневный срок ответа — время документа. Срок, в который условие содержания исправляется или неисправленное условие ломает здоровье человека, — время тела. Срок, в который институт общественного контроля обретает или утрачивает смысл, — время доверия. Формализм тем и силён, что отвечает в первом времени и молчит во втором и третьем; тем и опасен, что единственное время, которое он признаёт, — отчётное.
Теперь — о последствиях для самого гражданина, которые право привыкло недооценивать, а зря: они системны. Социальная психология знает феномен выученной беспомощности (М. Селигман): субъект, многократно получающий подтверждение неподконтрольности среды, утрачивает саму способность действовать, даже когда контроль объективно возможен. Отписка производит юридический аналог этого состояния: гражданин, трижды получивший ответ не по существу, перестаёт обращаться — не потому, что примирился с нарушением, а потому, что утратил веру в действенность права. Так рождается правовой нигилизм, который принято объяснять невежеством или неуважением граждан к закону; на деле же он есть выученная беспомощность, произведённая самим государством в ответ на его же формализм. Об этом подробнее — глава 3 книги; здесь фиксируем: каждая отписка — это не только нерешённая проблема, но и минус один субъект права.
Судебная защита против формализма такого рода возможна и опирается на устоявшиеся конституционно-правовые позиции. Конституционный Суд Российской Федерации неоднократно указывал: суд при рассмотрении дела обязан исследовать по существу фактические обстоятельства и не вправе ограничиваться установлением формальных условий применения нормы, поскольку иное приводило бы к существенному ущемлению права на судебную защиту (статья 46, часть 1 Конституции Российской Федерации) — позиция, воспроизведённая, в частности, в Определении от 15 сентября 2016 года № 1742-О. Логика этой позиции переносима и на административную коммуникацию: орган, рассматривающий обращение, точно так же не вправе ограничиться формальными условиями процедуры, не входя в существо поставленного вопроса, ибо статья 33 Конституции гарантирует не факт получения бумаги, а рассмотрение обращения по существу. Ещё жёстче позиция Конституционного Суда там, где отписка следует после суда: Постановление от 4 октября 2016 года № 18-П подтвердило недопустимость преодоления вступившего в законную силу судебного решения посредством юрисдикционного акта административного органа (со ссылкой на Постановление от 17 марта 2009 года № 5-П) — формальный ответ, обесценивающий судебный акт, есть не «ведомственная позиция», а конституционное правонарушение.
Отписка — это не ответ на обращение, а ответ гражданину: она сообщает ему не то, где истина, а то, где его место.
Четвёртый раздел переходит от саботажа коммуникации к саботажу целых институтов — к программам, которые безупречно отчитываются и столь же безупречно ничего не меняют.
4. Кейс третий: имитационные программы
Отписка саботирует один акт коммуникации; имитационная программа саботирует целый институт — и делает это с размахом, которого частное злоупотребление достичь не может. Имитационная программа — это управленческое решение, безупречное по отчётности и мёртвое по существу: принято торжественно, финансируется исправно, индикаторы выполняет, предметной реальности не изменяет. Это высшая форма бюрократического ритуализма по Мертону: здесь не отдельный исполнитель служит правилу вместо цели — здесь сама организация строит вокруг правила отдельный мир, в котором цели достигаются средствами отчётности.
Закономерность эта имеет строгое научное имя. Закон Гудхарта в формулировке Мэрилин Стрэтерн гласит: когда мера становится целью, она перестаёт быть мерой. Дональд Кэмпбелл сформулировал тот же тезис применительно к социальным программам («закон Кэмпбелла», 1976): чем количественный показатель используется для принятия решений, тем сильнее он подвержен коррозии и тем больше искажает социальные процессы, которые призван измерять. Закон Паркинсона дополняет картину с институциональной стороны: работа заполняет время, отпущенное на неё, а штат растёт по собственным законам независимо от объёма задач. Три эти формулы вместе описывают механизм, которым пользуется имитация: показатель, введённый как инструмент измерения, немедленно становится объектом производства — и производится уже независимо от того, что он измерял.
Имитационные программы устойчиво воспроизводятся в четырёх типовых формах.
Первая — формальная доступность. Мера поддержки существует, объявлена, профинансирована; но условия её получения сконструированы так, что преодолеть их может лишь тот, кто в поддержке не нуждается. Обезличенный пример из практики поддержки малого предпринимательства: субсидия на модернизацию производства сопровождается требованием представить комплект документов, на сбор которого требуется несколько месяцев, — при том что само окно приёма заявок открыто несколько недель, а претендент обязан не иметь задолженностей, вести деятельность не менее трёх лет и располагать софинансированием. Итог предсказуем: средства осваивают крупнейшие и наиболее документированные, отчёт рапортует о стопроцентном исполнении программы, а реальный малый бизнес узнаёт о ней из новостей. Программа существует; адресат программы не существует.
Вторая — событийная отчётность. Мероприятие проведено: приказ есть, смета закрыта, фотоотчёт приложен, охват в справке указан. Охват при этом образуется не аудиторией, а административным ресурсом: в зал на пятьдесят мест по разнарядке свозят пятьсот «участников» из подведомственных организаций, каждый из которых отмечен в явочном листе. Юридически проведено всё; социально не произошло ничего. Показатель охвата, между тем, растёт — и на следующий год программа получает увеличенное финансирование на воспроизводство собственной фикции.
Третья форма — самая разрушительная — деструктивная оптимизация. Условный район «оптимизирует» сеть: сельскую школу присоединяют к опорной в райцентре, фельдшерский пункт переводят на совместительство, маршруты транспорта сокращают «в связи с низкой наполняемостью». Все показатели эффективности — подушевое финансирование, стоимость ученико-часа, коэффициент использования транспорта — улучшаются немедленно и демонстрируют зелёную динамику. Через пять-семь лет из села уезжают молодые семьи: школа была не только школой, а условием существования территории. Через десять лет «неперспективное» село перестаёт существовать — вместе с налогоплательщиками, избирателями, призывниками и самой землёй, которую больше некому обрабатывать. Цикл решения — год бюджетного цикла; цикл последствия — поколение. Между ними — зона, где не действует ничья персональная ответственность: к моменту, когда последствия становятся видимы, авторы оптимизации давно продвинулись по службе или вышли на пенсию. Это и есть темпоральный разрыв в его чистом, структурном виде: не злой умысел, а несовпадение горизонта решения с горизонтом последствия. Государство в этой ситуации уподобляется лесоводу из книги Дж. Скотта: отчётный объём древесины растёт, монокультурный лес гибнет.
Четвёртая форма — бумажная цифровизация. Внедряется информационная система, призванная сократить издержки; на деле она надстраивается над прежним бумажным документооборотом, а не замещает его: специалист дважды выполняет одну работу — в журнал и в систему. Показатель «доля услуг, оказанных в электронном виде», между тем, растёт, потому что считать его поручено тому же ведомству, которое его исполняет; перенос бумажного хаоса в цифру выдаётся за реформу. Карта не просто подменяет территорию — территория начинает перерисовываться под карту.
Общий механизм всех четырёх форм один: разрыв между циклом решения и циклом последствия заполняется отчётностью. Там, где ответственный горизонт короче горизонта последствий, управление объективно — без всякого злого умысла — начинает оптимизировать не реальность, а её изображение. Презентизм, описанный во Введении, обретает здесь институциональную плоть: система производит будущее исключительно в форме отчёта о будущем.
Отсюда — темпоральная экономика имитации. Её выигрыш мгновенен и определён: отчёт принят, показатель закрыт, бюджет освоен. Её издержки отсрочены и распылены: территория, доверие, человеческий капитал. На языке главы 6 это классический межвременной арбитраж — продажа будущего ради покупки настоящего; потому имитационная программа и живуча, что она не «ошибка управления», а наиболее выгодная стратегия равновесия в системе, где отчётный цикл перевешивает цикл последствий. Там, где горизонта нет, имитация не отклонение, а норма.
Российское законодательство, надо отдать ему должное, попыталось институционализировать длинный горизонт. Федеральный закон от 28 июня 2014 года № 172-ФЗ «О стратегическом планировании в Российской Федерации» выстроил систему документов стратегического планирования с горизонтами в шесть, двенадцать и более лет; институт оценки регулирующего воздействия проектов нормативных актов (Постановление Правительства Российской Федерации от 17 августа 2016 года № 851) и последующего мониторинга их фактического воздействия призван проверять, достигает ли норма своей цели. Но закон о планировании не порождает стратегического мышления автоматически — этот тезис Введения настоящая глава подтверждает практикой: при отсутствии темпоральной дисциплины стратегические документы сами становятся очередным слоем отчётности, а оценка регулирующего воздействия превращается в ритуал, если заключения на проекты пишутся теми же ведомствами, которые проекты вносят, и никем всерьёз не читаются. Инструмент, измеряющий имитацию имитационными же средствами, воспроизводит закон Гудхарта с точностью лабораторного опыта.
Особая опасность имитационных программ — в их необратимости, к которой книга вернётся в главе 11. Отписку можно оспорить, злоупотребление правом — пресечь судом, регламент — изменить. Закрытую школу в опустевшем селе не открывает назад ни одно решение: учреждение можно восстановить приказом, общину приказом не восстановить. Имитационная программа расходует не бюджетный год — она расходует будущее, и делает это с зелёными графиками исполнения на каждом промежуточном этапе.
Имитационная программа — это не решение с плохими последствиями; это отсутствие решения, одетое в форму решения.
Переходим к главному вопросу главы: какие юридические инструменты противостоят трём разобранным формам саботажа и почему инструментарий этот — при всей его полноте — бессилен без смены оптики.
5. Юридический инструментарий противодействия
Разобранные кейсы провоцируют на вывод обывательский и ошибочный: «законы не работают». Работают — и российский правопорядок располагает на удивление полным арсеналом против формалистического злоупотребления. Проблема не в отсутствии норм, а в том, что арсенал этот приведён в боевую готовность лишь частично: одни инструменты применяются уверенно, другие — спорадически, третьи ждут своего правоприменителя. Сведём их в систему — по уровням: от материального права к процессу, от процесса к конституционным позициям и, наконец, к доктринальному основанию всей конструкции.
Первый уровень — материальное гражданское право. Ядро инструмента образует статья 10 ГК РФ в её полном составе: запрет шиканы, действий в обход закона и иного заведомо недобросовестного осуществления прав (пункт 1); судебная санкция вплоть до полного отказа в защите права (пункт 2); презумпция добросовестности и разумности участников оборота (пункт 5). К ней примыкают пункты 3 и 4 статьи 1 ГК РФ: обязанность действовать добросовестно при установлении, осуществлении и защите гражданских прав и прямой запрет извлекать преимущество из своего недобросовестного поведения — положения, которые Пленум Верховного Суда Российской Федерации положил в основу практики применения статьи 10. Разъяснения Пленума Верховного Суда Российской Федерации в постановлении от 23 июня 2015 года № 25 (пункты 1 и 10) придают конструкции процессуальную действенность: вопрос о недобросовестности может быть поставлен судом по собственной инициативе, а установленное злоупотребление влечёт отказ в защите права. Для нашей темы существенно, что этот инструментарий полностью связывает государство всякий раз, когда оно действует в гражданском обороте, — прежде всего в сфере закупок для государственных и муниципальных нужд: конвейерное отклонение заявок по формальным основаниям, создание заведомо непроходимых требований к участникам, «заточка» документации под конкретного поставщика суть злоупотребление правом со стороны заказчика, и арбитражная практика знает случаи применения к таким действиям статьи 10 ГК РФ.
Второй уровень — процессуальный. Обязанность добросовестно пользоваться процессуальными правами прямо возложена на лиц, участвующих в деле, частью 1 статьи 35 ГПК РФ, частью 2 статьи 41 АПК РФ и статьёй 45 КАС РФ; злоупотребление влечёт неблагоприятные последствия, предусмотренные соответствующим кодексом. Последствия эти конкретны: отказ в признании судебных издержек необходимыми, когда они порождены злоупотреблением (позиция Пленума Верховного Суда Российской Федерации в постановлении от 21 января 2016 года № 1 по вопросам возмещения судебных издержек); отнесение судебных расходов на сторону, злоупотребившую правами, независимо от результата спора (статья 111 АПК РФ); судебные штрафы за неисполнение требований суда и злоупотребление (статья 122 ГПК РФ, статья 119 АПК РФ). Процессуальный формализм — затягивание дела чередой бессодержательных ходатайств, злоупотребление правом на отводы, нарочитая неполнота представления доказательств с последующим апелляционным сюрпризом — перестаёт быть бесплатной стратегией именно здесь.
Третий уровень — административно-служебный. Против «мешка бумаг», высыпаемого на заявителя, действует Федеральный закон № 210-ФЗ: исчерпывающие перечни документов, запрет требовать от заявителя то, что орган обязан получить сам в порядке межведомственного взаимодействия (статьи 7 и 7.1), ответственность должностных лиц за нарушение. Против отписки — статья 5.59 КоАП РФ и прокурорский надзор; против бездействия — глава 22 КАС РФ (административное исковое заявление о признании бездействия незаконным и об обязании принять решение), статья 125 УПК РФ по делам о сообщениях о преступлениях. Особое место занимает институт возмещения вреда: статья 16 ГК РФ (убытки, причинённые незаконными действиями государственных органов и их должностных лиц) и статья 1069 ГК РФ (вред, причинённый гражданину в результате незаконных действий или бездействия органов публичной власти) — инструмент, недооценённый практикой: формальный ответ, причинивший реальный ущерб (упущенный срок, утраченное право, понесённые издержки), при доказанной недобросовестности может быть взыскан деньгами. Деньги — единственная валюта, которую бюрократия понимает без перевода.
Четвёртый уровень — уголовно-правовой, применять который следует с хирургической осторожностью, но знать границы необходимо. Статья 285 УК РФ устанавливает ответственность за использование должностным лицом своих служебных полномочий вопреки интересам службы, совершённое из корыстной или иной личной заинтересованности и повлёкшее существенное нарушение прав и законных интересов граждан; «иная личная заинтересованность» в практике включает и стремление избежать дополнительных трудностей, и ложно понятую ведомственную выгоду, — то есть именно те мотивы, которыми питается ритуализм, когда он переходит в систематическое причинение вреда. Формализм не тождествен преступлению, и превращать каждую отписку в повод для уголовного дела значило бы разрушить правоприменение не хуже самого формализма; но там, где за процедурой стоит личный интерес, а последствием стало существенное нарушение прав, статья 285 УК РФ — не угроза, а действующая норма.
Пятый уровень — конституционно-правовой, и он важнейший, поскольку задаёт оптику, в которой все предыдущие инструменты начинают видеть существо, а не форму. Конституционный Суд Российской Федерации в Постановлении от 4 октября 2016 года № 18-П сформулировал положение, которое следовало бы высечь в каждом присутственном месте: в силу требований статьи 2 Конституции Российской Федерации органы государственной власти, включая суды, призваны минимизировать излишний формализм в подходе к оценке юридически значимых обстоятельств. В том же деле Суд подтвердил: вступившее в законную силу судебное решение является достаточным и безусловным основанием для совершения соответствующего административного действия, а преодоление судебного решения юрисдикционным актом административного органа недопустимо (позиция восходит к Постановлению от 17 марта 2009 года № 5-П). Дело, по которому принято Постановление № 18-П, само по себе есть хрестоматийный сюжет этой главы: человек выиграл в суде установление факта, имеющего юридическое значение, — и получил от ведомства отказ, потому что ведомство предпочло свой формальный критерий вступившему в силу судебному акту. Мешок бумаг оказался тяжелее судебного решения.
Второй опорной позицией служит уже цитировавшееся Определение Конституционного Суда Российской Федерации от 15 сентября 2016 года № 1742-О: суд обязан исследовать по существу фактические обстоятельства и не вправе ограничиваться установлением формальных условий применения нормы, поскольку иное существенно ущемляло бы право на судебную защиту (статья 46, часть 1 Конституции Российской Федерации). Показательна и фабула: кандидат был исключён из избирательного списка за непредставление справки об отсутствии имущества у лица, которое к моменту проверки уже перестало быть несовершеннолетним, — казус, в котором буква требования вступила в противоречие с его смыслом, а формальная безупречность процедуры обернулась поражением в праве. Правовое значение этого Определения для темы книги состоит в том, что оно связывает требование исследования обстоятельств по существу прямо с конституционным текстом: правоприменительная практика, «отличающаяся излишним формализмом», есть практика, игнорирующая конституционную формулу статьи 18, согласно которой права и свободы человека и гражданина определяют смысл, содержание и применение законов. Формализм, таким образом, получает конституционную квалификацию: он не является техническим недостатком работы аппарата, а представляет собой способ применения закона вопреки его конституционному назначению.
Добавлю для полноты картины: категория «излишнего (чрезмерного) формализма» разрабатывалась и в практике Европейского Суда по правам человека как критерий нарушения права на доступ к суду — задолго до того, как была независимо воспроизведена Конституционным Судом Российской Федерации на собственном основании, в статьях 2, 18 и 46 Конституции. Эта конвергенция важна методологически: диагностика формализма принадлежит не идеологии и не политической конъюнктуре, а общей правовой культуре человечества — от преторского exceptio doli до современных конституционных судов.
Шестой уровень — доктринальный, без которого пять предыдущих рискуют быть понятыми как набор приёмов. Запрет недобросовестного осуществления права — не российское изобретение и не законодательная причуда: это двухтысячелетняя линия правовой цивилизации, идущая от аристотелевской эпиейкеи и преторского exceptio doli через августиновский тезис о несправедливом законе к формуле Густава Радбруха. Закон без совести есть не закон, а нож — эта формула Введения книги в применении к бюрократическому саботажу обретает буквальный смысл: отписка, имитация, мешок бумаг суть орудия, которыми норма, лишённая совести, наносит раны тем самым людям, которых призвана защищать.
Здесь необходимо сказать прямо и предупредить возможное обвинение. Борьба с формализмом не имеет ничего общего с «целесообразностью» — тем псевдокритерием, под которым произвол исторически входил в храм права: всякое решение «по целесообразности» вместо законности есть замена права усмотрением сильнейшего. Оценка добросовестности — не усмотрение, а юридическая процедура со строгими границами: она опирается на нормативно закреплённые категории (добросовестность, разумность, справедливость), на презумпцию добросовестности, которую опровергает тот, кто ссылается на злоупотребление, на мотивированность судебного акта (статьи 176 ГПК РФ, 15 АПК РФ) и на конституционно-правовое истолкование нормы по статье 18 Конституции. Пробирщик не подменяет закон личным вкусом: он применяет закон о пробе.
Бюрократию нельзя вылечить бюрократией: всякое новое правило «против формализма» лишь пополняет инструментарий формалиста.
Лекарство от формалиста — не новая инструкция, а пробирщик.
Почему последний тезис верен и что означает «пробирщик» в институциональном измерении — предмет заключительного раздела главы.
6. Темпоральная рациональность как лекарство
История борьбы с бюрократизмом есть история порочного круга Крозье, применённого к самой себе. Каждая кампания против волокиты порождала новый слой отчётности о борьбе с волокитой; каждый контроль рождал контролирующий контроль. Советский опыт — наиболее документированный в мире эксперимент по лечению бюрократии бюрократическими средствами — дал результат, описанный ещё Мертоном: рост аппарата при неизменности функций. Современная российская практика подтверждает диагноз с обратной стороны: «регуляторная гильотина» 2019–2021 годов, отменившая тысячи устаревших нормативных актов, была шагом в верном направлении — и всё же шагом одноразовым: при неизменной темпоральной дисциплине нормативный массив обладает способностью отрастать с той же скоростью, с какой его срезают, ибо производит его не злой умысел, а режим функционирования системы, в которой правило есть валюта власти.
Отсюда — первое и главное положение этого раздела: формализм нельзя победить запретом, потому что запрет есть правило, а правило — родная стихия формалиста. Каждая новая инструкция «о недопущении формального подхода» добавляет формалисту документ, которым он станет прикрывать следующий формальный подход. Противодействие лежит не в плоскости количества норм, а в плоскости качества времени: в восстановлении соответствия между циклом решения и циклом его последствия. Темпоральная рациональность — не лозунг и не философское украшение управленческой практики; это конкретная инженерная задача, решаемая тремя институциональными средствами.
Первое средство — темпоральный аудит нормативных актов и государственных программ. Его методика приведена в Приложении 1 к настоящей книге; здесь зафиксируем принцип: каждый значимый акт и каждая программа оцениваются по соотношению двух величин — горизонта, на котором проявляются их последствия, и горизонта ответственности лица, принимающего решение. Там, где горизонт последствий превышает горизонт ответственности, образуется зона безнаказанности — именно та зона, в которой процветает деструктивная оптимизация из предыдущего раздела. Задача аудита — не наказать, а сделать разрыв видимым: назвать срок, в котором решение живёт после того, как его автор сдал отчёт. Методика проста и может быть встроена в существующие процедуры оценки регулирующего воздействия как обязательный раздел: проект оценивается не только по издержкам текущего периода, но по отложенным последствиям в горизонте десятилетия — с указанием, кто и как будет их наследовать.
Второе средство — замена процессных показателей результатными, или, на языке Введения, замена глаголов несовершенного вида глаголами совершенного. «Проводится работа» — не показатель; «выдано, построено, восстановлено, возвращено в оборот» — показатель. Критерий последней мили: субсидия считается освоенной не когда перечислена, а когда получатель ею воспользовался; школа считается сохранённой не когда числится в реестре, а когда в ней учатся дети; ответ на обращение считается данным не когда отправлен, а когда поставленный гражданином вопрос решён. Закон Гудхарта нельзя отменить, но его можно обмануть: показатель, привязанный к конечному состоянию предмета, а не к активности ведомства, имитировать дороже, чем исполнить. Той же логике подчиняется оценка отложенного ущерба: всякое решение длительного цикла обязано сопровождаться расчётом — что оно будет стоить через десять лет, если его принять, и если не принять. Решение без такого расчёта принято с закрытыми глазами: его автор может быть честен, но слеп. Это, заметим, и есть юридическая форма добросовестности в управлении: добросовестный отчёт — тот, который проверяется реальностью, а не согласованием.
Третье средство — кадровое: восстановление в управленческой культуре категории горизонта. Здесь необходимо различение, к которому книга вернётся в главе 9: тактического и стратегического режимов планирования. Тактический режим, в котором горизонт решения не превышает отчётного периода, необходим в оперативном реагировании и губителен в стратегии. Стратегический режим поверяет решение последствиями в масштабе десятилетий. Любая организация сочетает оба; вопрос в том, какой из них принимает решения, а какой их обслуживает. Формализм есть торжество тактического режима в сфере, принадлежащей стратегическому: квартальная логика, применённая к институтам, живущим поколениями. Отбор, аттестация и продвижение должностных лиц, принимающих решения длительного цикла, должны учитывать способность удерживать этот горизонт — то, что в главе 9 будет описано как гига-логика управления.
Юридическая система в этой конструкции играет роль, которую она играла в истории права с момента появления exceptio doli: роль пробирщика. Суд, применяющий статью 10 ГК РФ, оценивающий добросовестность поведения сторон по статье 35 ГПК РФ, статье 41 АПК РФ или статье 45 КАС РФ, проверяющий по главе 22 КАС РФ существо бездействия, исполняет ту же функцию, что и Конституционный Суд, требующий минимизировать излишний формализм: он возвращает в право измерение времени, которое формализм из права исключает. Существенное рассмотрение дела есть темпоральная процедура: суд восстанавливает хронологию отношений, вскрывает намерения, оценивает последствия — то есть совершает ровно то действие, которого ритуалист совершить не может, потому что его горизонт кончается отчётной датой. Именно поэтому независимый, мотивированный, входящий в существо суд есть не «одна из ветвей», борющихся с формализмом, а центральный институт темпоральной рациональности правопорядка.
Ту же функцию темпорального противовеса выполняет в управленческой системе институт общественного контроля. Члены общественных наблюдательных комиссий и общественных палат структурно находятся вне отчётного цикла проверяемых ведомств — и потому способны видеть горизонт последствий, невидимый изнутри: то, что для учреждения является строкой плана, для члена комиссии — человек, которого он видел и с которым говорил. Именно поэтому контрудар формализма по контрольным институтам принимает форму бумажной войны на истощение: бесконечные согласования, отказы в предоставлении сведений под формальными предлогами, отписки в ответ на решения рекомендательного характера. Система борется не с людьми — она борется с горизонтом, который те приносят с собой.
И последнее — солидарное измерение проблемы, которое книга разовьёт в Части III, но без которого эта глава осталась бы техническим этюдом. Формализм бьёт не по всем одинаково: он регрессивен, как регрессивен любой налог на время и компетенцию. Сильный покупает юридическую помощь и преодолевает мешок бумаг за деньги; слабый преодолевает его только верой в государство — и, получив третью отписку, утрачивает веру вместе со здоровьем. Значит, каждая отписка, каждая имитационная программа — это ещё и разрыв солидарного договора, на котором, по Дюги, держится право: общество согласилось содержать аппарат в обмен на защиту, и аппарат, ответивший бумагой вместо защиты, потребляет плату, не поставляя товара. Система, в которой слабый вынужден справками доказывать факт собственного существования, расходует будущее общества на обслуживание собственной бумаги — и темпорально иррациональна по определению.
Подведём итог главы. Бюрократический формализм — не дефект исполнения норм, а самостоятельная технология: работа по правилам как оружие, мешок монет как платёж, которого не было, отписка как ответ, лишённый содержания, имитационная программа как решение, которого не принимали. Право располагает полным арсеналом противодействия — от статьи 10 ГК РФ до позиций Конституционного Суда Российской Федерации о недопустимости излишнего формализма, — но арсенал этот приводится в действие не количеством инструкций, а качеством оценки: пробой поведения, существенным рассмотрением, горизонтом последствий. И потому главная формула главы возвращается к афоризму Введения, который теперь доказан по существу всех трёх кейсов: верховенство права без добросовестности — это не порядок, а бюрократический саботаж, оформленный по всем правилам канцелярии. Добавим к ней итоговую формулу самой главы:
Бюрократический саботаж нельзя победить новым запретом — его можно победить только возвращением праву меры времени: решение должно жить столько, сколько живут его последствия.
Если формализм — паралитический полюс темпоральной иррациональности, система, застывшая в ритуале, то у неё есть и второй полюс — импульсивный: система, хватающая выгоду настоящего ценой будущего. Коррупция есть не антипод бюрократизма, а его зеркало: оба суть формы одного разрыва между циклом решения и циклом последствия. Этому полюсу — темпоральной экономике коррупции — посвящена следующая глава.

7. Экономическая проекция: отписка службы поддержки как структурный аналог отписки чиновника
Юридическое ядро настоящей главы построено на материале государственного управления. Проверка универсальности описанного механизма требует материала, не связанного с властными полномочиями: если форма, освободившаяся от содержания, воспроизводится там, где нет ни статьи 10 Гражданского кодекса, ни административного регламента, значит речь идёт о законе систем, а не о ведомственной патологии.
Такой материал даёт монография автора «Экономика сознания». В июне 2025 года в социальной сети был опубликован пост о магазине федеральной торговой сети в селе Красное Липецкой области (адрес: Октябрьская, 28). Описанная ситуация типична для множества региональных точек: постоянная нехватка персонала вследствие крайне низкой мотивации; проходы, заваленные только что привезённым товаром; сотрудницы, вынужденные одновременно разгружать тяжёлые коробки и обслуживать покупателей, часто с грязными руками, поскольку руководство требует максимальной скорости; одна работающая касса, создающая очереди и дополнительную нагрузку. Автор поста резюмировал: «Такое скотство стало нормой, и лучше этот магазин прикрыть».
Реакция корпоративной структуры воспроизвела бюрократический механизм без единой отсылки к праву: обращение принято, рассмотрено, направлен ответ. Ответ не содержал ни изменения тарифной политики, ни изменения штатного расписания, ни изменения порядка разгрузки. Форма ответа была соблюдена полностью; содержание ответа отсутствовало. Это и есть отписка в её чистом виде — ответ, который сообщает заявителю не то, где истина, а то, где его место.
Структурное тождество двух случаев подтверждается по всем четырём параметрам темпорального алгоритма. Горизонт предписания в обоих случаях равен отчётному периоду. Цикл применения — срок рассмотрения обращения. Цикл последствий — годы деградации кадрового состава территории. Горизонт ответственности — нулевой: ни одно должностное лицо не названо плательщиком издержки. Различие состоит лишь в том, что в одном случае форма обеспечена нормой, а в другом — корпоративным стандартом. Содержание рассогласования идентично.
Отсюда следует вывод, имеющий прямое юридическое значение. Там, где отписка производится не органом власти, а хозяйствующим субъектом, занимающим доминирующее положение на локальном рынке труда и услуг, статья 10 Гражданского кодекса Российской Федерации применима в той же мере, в какой она применима к злоупотреблению процессуальными правами: форма осуществления права сохранена, содержание изъято, вред причинён не действием, а отказом от действия при формальном его совершении. Практическое следствие: требование мотивированного ответа по существу, а не по форме, есть не публицистическое пожелание, а реализация пункта 3 статьи 1 и статьи 10 Гражданского кодекса в сфере, где их применение пока не стало привычным.
8. Адрес риска: четыре инструмента государственной реакции и их асимметрия
У ритуала есть ещё одна форма бытования, которую редко включают в каталоги бюрократического формализма: проверка постфактум там, где возможно было предупреждение. Четыре казуса позволяют увидеть, как распределён инструментарий государственной реакции на риск, — и распределение это диагностично.
Казус первый: табак. Риск встроен в продукт и неисправим в точке продажи — никотин нельзя изъять, не изъяв продукт. Инструмент государства — предупреждение: изображение, надпись, цена через акциз. Предупреждение на пачке есть признание, что исправлять нечего: продукт остаётся законным, а ответственность переносится на информированный выбор покупателя. Этот инструмент был не подарен государством, а отвоёван: табачное лобби — одно из самых мощных в истории, и маркировка появилась после полувека давления и процессов. Поэтому объяснять наличие предупреждений доброй волей власти нельзя — но нельзя объяснять их отсутствие и злым умыслом лобби: механика иная, и она видна из следующих двух казусов.
Казус второй: трансжиры. Риск исправим — ингредиент заменим. Регулятор ответил не этикеткой, а нормой: решение Совета Евразийской экономической комиссии от 12 октября 2018 года № 76 установило предел содержания транс-изомеров жирных кислот в масложировой продукции — два процента, — действующий с 1 января 2021 года. Американская траектория длиннее, но той же геометрии: обязательная маркировка трансжиров (с 2006 года) стала предысторией признания частично гидрогенизированных масел небезопасными (FDA, 2015) и их рыночного запрета (2018–2020). Там, где риск исправим, маркировка не есть конечный инструмент — она есть его разведка: государство исправляет продукт, а не бдительность потребителя. Однако прозрачность остаётся усечённой: количественное содержание транс-изомеров не входит в обязательный блок маркировки (ТР ТС 022/2011) — покупатель видит в составе «частично гидрогенизированное масло», но не видит числа и не может проверить соблюдение двухпроцентного предела. Форма информации есть; содержание информации усечено. Это тот же дефект, что и в отписке, — только на этикетке.
Казус третий: публичное пространство, где риск производится не продуктом и не ингредиентом, а живым исполнителем — персоналом, охраной, администрацией заведения. Здесь нет ни предупреждения, ни запрета: только проверка постфактум. Хроника происшествий в заведениях общепита регионального центра — конфликт на пороге, гибель посетителя, повторные происшествия в течение нескольких лет — сопровождается неизменной реакцией, воспроизводящей грамматику безответственности из раздела 3 настоящей главы: «проводятся оперативно-розыскные мероприятия», «по результатам будет принято процессуальное решение», затем — «проведена проверка», «вынесено предостережение», «материалы переданы». Никто не решает; решение происходит само.
Требования при этом существуют — и это необходимо сказать точно, чтобы ;; не превратился в жалобу. Охранная деятельность лицензируется (Закон Российской Федерации от 11 марта 1992 года № 2487-1); превышение полномочий частным охранником образует состав преступления (статья 203 Уголовного кодекса); заведение отвечает за вред, причинённый его работником (статьи 1064, 1068 Гражданского кодекса), и за вред от недостатков услуги (статья 1095 Гражданского кодекса, статья 14 Закона о защите прав потребителей). Дефект не в отсутствии норм, а в том, что их нарушение почти ничего не стоит владельцу: лицензию не отзывают, возмещение взыскивается отдельно и долго, охрана оказывается «не при исполнении», а репутация не несёт потерь — сообщение об инциденте живёт в ленте три дня.
У этого состояния есть имя: нулевая цена нарушения. Пока цена провала равна нулю, проверка будет воспроизводиться как ритуал — не потому, что проверяющий недобросовестен, а потому, что структура стимулов не оставляет последствию другого адреса. Категория делает процедурное замещение существа — центральный диагноз этой главы — измеримым: цена нарушения устанавливается по документам, числом отозванных лицензий, удовлетворённых исков и опубликованных инцидентов. Это редкий случай, когда патология допускает прямой счёт.
Отсюда — асимметрия, отвечающая на вопрос, почему на пачке предупреждение есть, а у входа в заведение его нет. Предупреждение достаётся продукту, запрет — ингредиенту, а владельцу заведения — безнаказанность. Государство применяет инструмент там, где риск проходит через вещь, — и переходит к процедуре там, где риск проходит через человека. Вещь можно маркировать, изъять, запретить; живой исполнитель экранирован от последствия всей конструкцией постфактумной реакции: сообщение об инциденте живёт в ленте три дня, а «приняты меры» — вечно. Четвёртый случай — риск, не имеющий собственника, — показывает, что происходит с конструкцией тогда, когда адресата нет вовсе.
Четвёртый казус показывает предел этой конструкции: риск, у которого нет собственника. Безнадзорное животное не принадлежит никому — и потому к нему неприменимы правила, действующие для вещи, для продукта и для нанятого исполнителя. Государство отвечает на это единственным доступным ему способом: оно покупает процедуру. Федеральный закон от 27 декабря 2018 года № 498-ФЗ «Об ответственном обращении с животными» установил перечень мероприятий — отлов, карантинирование, вакцинация, стерилизация, возврат неагрессивных животных в места отлова, передача новым владельцам либо содержание в приюте; с 24 июля 2023 года (Федеральный закон № 377-ФЗ) регион вправе собственным законом устанавливать порядок такой деятельности и определять перечень необходимых мероприятий. Работа исполняется по муниципальному контракту, оплачивается по факту проведённых мероприятий и подтверждается карточкой на каждую особь: фотография, дата отлова, дата выпуска в прежнюю среду обитания. Форма безупречна и проверяема.
Содержание проверяется одной цифрой. По данным Роспотребнадзора, число укусов, ослюнений и оцарапываний, нанесённых животными, выросло с трёхсот тридцати одной тысячи в 2022 году до трёхсот девяноста тысяч в 2025-м; только за январь и февраль 2026 года зарегистрировано свыше пятидесяти двух тысяч случаев. Процедура при этом исполнена полностью, освоение подтверждено, контракты заключены и приняты — риск вырос почти на пятую часть. Это и есть метрика процедуры вместо метрики риска: предметом контракта служит число отловленных и стерилизованных особей, а не число укусов на территории, где контракт исполнен. Там, где показателем успеха является объём выполненной работы, исполнитель заинтересован не в исчезновении предмета, а в его воспроизводстве; заказчик получает отчёт, достаточный для оплаты, и не получает состояния, достаточного для безопасности. Логика имитационной программы, описанная в разделе 3 настоящей главы, получает здесь своё наиболее наглядное воплощение: показатель закрыт, проблема осталась, и расхождение между ними не видно ни в одном документе.
Хроника одного регионального центра показывает, куда уходит последствие. В апреле 2022 года стая напала на двух детей: одному прокусили ноги, другой, спасаясь, выбежал на проезжую часть и попал под колёса мусоровоза. Было возбуждено уголовное дело о халатности, повлекшей смерть человека (часть 2 статьи 293 Уголовного кодекса); в деле фигурировала сотрудница органа местного самоуправления, не проконтролировавшая исполнение муниципального контракта на отлов, из-за чего численность животных в городе выросла. В суд дело поступило в ноябре 2024 года — через два с половиной года после гибели ребёнка. В сентябре 2023 года стая напала на двенадцатилетнюю девочку. В октябре 2024 года от нападения стаи погиб тридцатидвухлетний мужчина: около ста укусов. Круглый стол в муниципальной Общественной палате с участием отраслевых департаментов, зоозащитников и волонтёров состоялся 16 апреля 2025 года.
Четыре даты складываются в конструкцию, которую глава 2 назвала темпоральным разрывом. Необратимое последствие наступило; институт обсудил его спустя три года; между этими событиями не произошло ничего, что можно было бы проверить, и ничего, что изменило бы состояние улицы. Ответственность при этом не исчезла — она переместилась: от заказчика контракта к должностному лицу, которое его не проконтролировало; от управления риском к уголовному делу о халатности; от вопроса, почему животное вернулось туда, где уже кусало, к вопросу, кто подписал акт. Дело о халатности устанавливает виновного в прошлом; оно не меняет условий в настоящем и не способно их изменить, поскольку предметом процесса является документ, а не поведение. Это не восстановление справедливости, а её адресная подмена: адресом риска оказывается тот, кто ближе к бумаге, а не тот, кто ближе к последствию.
Нулевая цена нарушения принимает здесь свою наиболее чистую форму. С исполнителя контракта неустойка за некачественный отлов практически не взыскивается, поскольку качество отлова не измеряется: измеряется количество. Заказчику контракт на мероприятия обходится дешевле приюта, а приют — дешевле последствия; но последствие оплачивает не бюджет, а семья — немедленно и безвозвратно. Гражданину, на которого напали, адресованы проверка и процессуальное решение, а не устранение риска. Из трёх сторон конструкции не теряет ничего ни одна, кроме той, которая теряет всё.
Правовое положение, которого не хватало этому спору, сформулировал Конституционный Суд Российской Федерации в постановлении от 18 июля 2024 года № 38-П. Умерщвление животных без владельцев есть мера исключительная: она допустима лишь тогда, когда иные мероприятия не способны обеспечить защиту человека, его прав и свобод, общественную безопасность; применять её следует в срок, разумно необходимый для улучшения экстраординарной ситуации, и в срок, достаточный для того, чтобы владелец мог обнаружить отловленное животное; загруженность приютов и нехватка бюджетных средств основанием для такой меры не являются.
Три элемента этого решения совпадают с триадой книги. Исключительность при исчерпании иных средств есть соразмерность: необратимое допускается только там, где обратимое исчерпано (главы 2, 11). «Срок, разумно необходимый» есть разумность как юридическая, а не оценочная категория. Запрет ссылаться на нехватку средств и загруженность учреждений есть прямое исключение целесообразности из числа правовых оснований — то самое, на котором настаивает Введение: ресурсное затруднение не оправдывает необратимой меры, поскольку иначе любая необратимость оправдывалась бы сметой. Конституционный Суд, иными словами, отказался признать состояние бюджета правовым основанием для необратимой меры — и подтвердил тем самым, что спор о безопасности и гуманности не решается в плоскости целесообразности, а решается в плоскости права.
Отсюда следует вывод, неудобный обеим сторонам этого спора, и потому его стоит сформулировать отдельно. Гуманность, не защищающая человека, есть не гуманность, а форма: она потребляет содержание, которому призвана служить (глава 11). Защита человека, не знающая меры, срока и основания, есть не право, а произвол, говорящий на языке необходимости. Ни одна из двух позиций не является добросовестной, поскольку обе отвечают на вопрос «что правильнее», а не на вопрос «что изменит состояние этой улицы через год». Добросовестным является третье: назвать адрес риска, измерить результат и установить цену неисполнения. Спор о том, что гуманнее, беспредметен до тех пор, пока неизвестно, кто отвечает за животное, возвращённое на улицу, по какому показателю оценивается контракт и что происходит с исполнителем, на территории которого растёт число покусов.
Прозрачность работает здесь против обеих крайностей. Карточка на каждую отловленную особь уже существует и уже содержит сведения, необходимые гражданину: какое животное, в каком состоянии, когда и куда возвращено. Это готовый реестр, который не публикуется. В терминах главы 3 — усечённая прозрачность, уже знакомая книге по этикетке: форма информации есть, содержание недоступно адресату. Риск, о котором сообщает только исполнитель контракта своему заказчику, остаётся невидимым для того, кто его несёт, — и потому не управляется никем.
Программа, предложенная автором на региональной площадке в апреле 2025 года, не изобретает институтов; она собирает действующие. Первое — обязательная регистрация и маркировка животных с бесплатной постановкой на учёт в государственной информационной системе: владелец, чьё животное учтено, не может выбросить его анонимно, а анонимность есть главное условие безответственности. Второе — ответственность за выброс: административная в общем случае и уголовная там, где оставленное животное стало причиной гибели человека или тяжкого вреда его здоровью. Третье — биологический портрет животного, причастного к нападению: идентификация по ДНК устанавливает не только исполнителя, но и происхождение, то есть место, где стая воспроизводится, и тем самым переносит меру с последствия на источник. Четвёртое — публикация данных отлова и возврата с адресной привязкой и сопоставление их с картой обращений о покусах: единственная проверка, отличающая исполненный контракт от решённой задачи. Пятое — просвещение, без которого первые четыре меры работают против следующего поколения владельцев.
Часть этой программы к 2026 году вошла в федеральную повестку: рабочая группа Государственной Думы по совершенствованию законодательства, направленного на защиту граждан от нападения животных, созданная в феврале 2025 года, подготовила двадцать три законопроекта, восемь из которых внесены; законопроект о бесплатной маркировке собак и кошек с постановкой на учёт в государственной ветеринарной информационной системе внесён в сентябре 2025 года; кратное увеличение штрафов за нарушение требований к содержанию животных — до пятидесяти тысяч рублей для граждан, трёхсот тысяч для должностных лиц и пятисот тысяч для организаций, с продлением срока давности привлечения к ответственности с шестидесяти дней до трёх лет — поддержано Правительством Российской Федерации. Два предложения остаются за пределами этой повестки, и именно они переводят спор из плоскости «что гуманнее» в плоскость «кто отвечает»: биологический портрет опасного животного и публикуемый адресный реестр отлова и возврата.
Для масштаба сопоставим порядка величин. Потребление табака уносит в России, по разным оценкам, от 270 до 400 тысяч жизней в год; алкоголь — от десятков тысяч зарегистрированных отравлений до сотен тысяч смертей в атрибутивных оценках, построенных по методологии ВОЗ; дороги — около четырнадцати — пятнадцати тысяч погибших ежегодно (данные Госавтоинспекции); мировые оценки смертности, связанной с трансжирами, расходятся от 278 тысяч до более чем полумиллиона смертей в год, а в российской статистике отдельной строкой не выделяются вовсе. Отдельной строки «гибель посетителей в заведениях общепита» государственный учёт также не знает. Не знает он и строки «гибель людей от нападений безнадзорных животных»: по официальным данным, приведённым в Государственной Думе в мае 2026 года, летальных случаев зарегистрировано один в 2024 году и ни одного в 2025-м, — и руководитель рабочей группы публично назвала этот показатель сомнительным, поскольку множество трагедий в официальной статистике не отражено. Угроза, не учтённая в сводках, есть угроза, которой никто не управляет. Право на жизнь не должно зависеть от того, насколько заметна угроза в сухих сводках. Разница порядков не меняет архитектуры дефекта: выбор инструмента определяется не числом жертв, а тем, проходит риск через вещь, через человека — или не имеет собственника вовсе.
Практическое направление следует из диагноза и не требует нового закона: сделать цену нарушения видимой. Отзыв лицензии у охранной организации за системные нарушения; реальное, а не символическое взыскание вреда с заведения; публикация реестров инцидентов с адресной привязкой; и, наконец, механизм, предложенный автором публично ещё в 2021 году: предупреждающий знак у входа в заведение, где инциденты фиксируются систематически, — с обязательным снятием после безинцидентного периода. Последнее свойство принципиально: знак есть не клеймо, а обратимый инструмент — из тех решений, которые глава 2 требовала отличать от необратимых и оформлять соответствующей процедурой. Мера, снимаемая по устранении основания, соразмерна цели; мера, которая не снимается ничем, есть не информация о риске, а расписка о его безнаказанности (публицистическая хроника кейса и текст обращения — в авторских материалах: РИА НовостЬ, 2022). К риску, не имеющему собственника, применяется тот же принцип: адрес, показатель и цена неисполнения — вместо спора о том, что гуманнее (Приложение 2, пример одиннадцатый; публицистическая хроника кейса — в авторских материалах: ВестиЛипецк.рф, март 2025; Российский Публицист, апрель 2025).
Таблица порядков величин: учтённая и неучтённая смертность
Ниже сведены данные, необходимые для проверки тезиса о том, что выбор инструмента государственной реакции определяется не числом жертв. Каждая позиция снабжена источником и датой обращения: оценки расходятся по методологии, и текст монографии не должен становиться уязвимым из-за цифры, потерявшей источник.
Фактор риска Порядок величин (в год) Источник и год Инструмент государства Отдельная строка учёта
Потребление табака до 400 тыс. смертей в РФ (оценки до 400–500 тыс.); в мире — более 7 млн, включая 1,6 млн некурящих Минздрав России; ВОЗ, информационный бюллетень по табаку Предупреждение (изображение, надпись), акциз, запрет рекламы Да (атрибутивная смертность)
Промышленные трансжиры 278 тыс. смертей в мире; по более ранним оценкам ВОЗ — до 500 тыс. от ишемической болезни сердца ВОЗ, информационный бюллетень о трансжирах; ПАХО/ВОЗ Запрет ингредиента: предел 2 % транс-изомеров в ЕАЭС с 1 января 2021 года; запрет частично гидрогенизированных масел в США (2018–2020) Нет — в российской статистике отдельной строкой не выделяются
Потребление алкоголя зарегистрированные отравления — десятки тысяч; атрибутивные оценки по методологии ВОЗ — сотни тысяч Росстат (отравления); ВОЗ (атрибутивные оценки) Акциз, ограничение времени и мест продажи, предупреждения Частично (отравления — да, атрибутивная смертность — нет)
Дорожно-транспортные происшествия 13,9 тыс. погибших, 128 тыс. ДТП, 158 тыс. раненых (2025 год) МВД России / Госавтоинспекция, данные за 2025 год Правила, допуск, ответственность, инфраструктура, предупреждения Да
Нападения животных (укусы, ослюнения, оцарапывания) 331 тыс. случаев (2022) ; 390 тыс. (2025); свыше 52 тыс. только за январь–февраль 2026 года Роспотребнадзор, данные, обнародованные в мае 2026 года Закупка процедуры по муниципальному контракту (отлов, вакцинация, стерилизация, возврат) Да — по пострадавшим; нет — по летальным исходам как управляемой категории
Гибель людей от нападений безнадзорных животных 1 случай в 2024 году и 0 в 2025-м по официальным данным; показатель публично назван сомнительным руководителем рабочей группы Государственной Думы Данные, приведённые в Государственной Думе в мае 2026 года Уголовное дело о халатности постфактум Нет — учёт не ведётся как отдельная категория
Гибель посетителей заведений общепита и досуговых площадок оценка невозможна — Проверка постфактум, предостережение, передача материалов Нет — отдельной строки государственный учёт не знает

Сопоставление даёт результат, который и составляет предмет настоящего раздела. Наиболее массовый по числу пострадавших фактор из второй группы таблицы (нападения животных: 390 тысяч случаев в год) не имеет ни предупреждения, ни запрета — только закупку процедуры. Фактор, по которому учёт летальных исходов публично признан сомнительным, не имеет и управляемой категории. Фактор, по которому отдельной строки не существует вовсе, не имеет ничего, кроме постфактумной проверки. При этом наименее массовый по числу событий фактор первой группы (табак) обеспечен наиболее развитым инструментарием.
Право на жизнь не должно зависеть от того, насколько заметна угроза в сухих сводках.
Разница порядков величин не объясняет распределения инструментов: её объясняет адрес риска. Там, где риск проходит через вещь, у государства есть три инструмента — маркировать, изъять, запретить. Там, где риск проходит через живого исполнителя, инструмент один — процедура, и он применяется постфактум. Там, где у риска нет собственника, государство покупает процедуру и принимает её исполнение за решение задачи. Угроза, не учтённая в сводках, есть угроза, которой никто не управляет.
Выход в систему
Формализм есть не извращение права, а его законная возможность, реализованная недобросовестным исполнителем. Именно поэтому он не устраняется новым запретом: каждый новый запрет расширяет арсенал того, кто умеет исполнять буквально. Устраняется он только одним — проверкой пробы поведения, а не номинала документа. Глава несёт ось I (правовую).
АННОТАЦИЯ К ГЛАВЕ 5
Глава анализирует бюрократический формализм как самостоятельную технологию паралича правовой системы, при которой правила не нарушаются, а исполняются буквально — с саботажным результатом. На теоретической рамке Р. Мертона (бюрократический ритуализм и смещение целей), М. Крозье (порочный круг бюрократии) и Дж. Скотта (упрощение государства) разбираются три канонических кейса: «мешок монет» как модель злоупотребления правом (статья 10 ГК РФ, постановление Пленума ВС РФ от 23.06.2015 № 25), отписка как саботаж конституционного права на обращение (статья 33 Конституции РФ, Федеральный закон № 59-ФЗ, статья 5.59 КоАП РФ) и имитационная программа как саботаж целого института (законы Гудхарта и Кэмпбелла). Систематизирован шестиуровневый юридический инструментарий противодействия — от материального и процессуального права до конституционно-правовых позиций КС РФ о недопустимости излишнего формализма (Постановление от 04.10.2016 № 18-П, Определение от 15.09.2016 № 1742-О), — и обоснован вывод: формализм побеждается не новым запретом, а темпоральной рациональностью — выравниванием цикла решения и цикла его последствий.
СПИСОК ИСТОЧНИКОВ К ГЛАВЕ 5
Нормативные правовые акты
1. Конституция Российской Федерации (статьи 2, 18, 33, 46).
2. Гражданский кодекс Российской Федерации, часть первая (статьи 1, 10, 16, 140; часть вторая — статья 1069).
3. Трудовой кодекс Российской Федерации (статья 398).
4. Уголовный кодекс Российской Федерации (статья 285).
5. Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях (статья 5.59).
6. Гражданский процессуальный кодекс Российской Федерации (статьи 35, 122, 176).
7. Арбитражный процессуальный кодекс Российской Федерации (статьи 15, 41, 111, 119).
8. Кодекс административного судопроизводства Российской Федерации (глава 22, статья 45, статья 218).
9. Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации (статья 125).
10. Федеральный закон от 2 мая 2006 года № 59-ФЗ «О порядке рассмотрения обращений граждан Российской Федерации».
11. Федеральный закон от 10 июня 2008 года № 76-ФЗ «Об общественном контроле за обеспечением прав человека в местах принудительного содержания и о содействии лицам, находящимся в местах принудительного содержания» (статьи 15, 16).
12. Федеральный закон от 24 июля 2023 года № 377-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон „Об ответственном обращении с животными и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации“».
13. Федеральный закон от 27 декабря 2018 года № 498-ФЗ «Об ответственном обращении с животными и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации» (статьи 7, 18).
14. Федеральный закон от 27 июля 2010 года № 210-ФЗ «Об организации предоставления государственных и муниципальных услуг» (статьи 7, 7.1).
15. Федеральный закон от 28 июня 2014 года № 172-ФЗ «О стратегическом планировании в Российской Федерации».
16. Федеральный закон «О прокуратуре Российской Федерации».
17. Федеральный закон «О Центральном банке Российской Федерации (Банке России)».
18. Постановление Правительства Российской Федерации от 17 августа 2016 года № 851 (об оценке регулирующего воздействия проектов нормативных правовых актов).
Судебная практика
19. Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 23 июня 2015 года № 25 «О применении судами некоторых положений раздела I части первой Гражданского кодекса Российской Федерации» (пункты 1, 10).
20. Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 21 января 2016 года № 1 «О некоторых вопросах применения законодательства о возмещении издержек, связанных с рассмотрением дела».
21. Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 4 октября 2016 года № 18-П.
22. Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 17 марта 2009 года № 5-П.
23. Определение Конституционного Суда Российской Федерации от 15 сентября 2016 года № 1742-О.
24. Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 18 июля 2024 года № 38-П (по делу о проверке конституционности части 4 статьи 7, абзаца первого части 1 и части 7 статьи 18 Федерального закона «Об ответственном обращении с животными и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации»).
Литература
25. Августин Аврелий. О свободном воле // Августин. Творения: в 4 т. СПб.: Алетейя; Киев: УЦИММ-Пресс, 2000.
26. Дюги Л. Социальное право, индивидуальное право и преобразование государства. Тверь, 1924.
27. Ильин И. А. Общая теория права и государства. М.: Зерцало, 2000.
28. Крозье М. Феномен бюрократии. М.: Прогресс, 1993.
29. Мертон Р. Социальная теория и социальная структура. М.: АСТ, 2006.
30. Паркинсон Н. Законы Паркинсона. М.: Прогресс, 1989.
31. Радбрух Г. Философия права. М.: Юристъ, 2004.
32. Саймон Г. Наука об искусственном. М.: Мир, 1972.
33. Скотт Дж. Благими намерениями государства: Почему и как проваливались проекты улучшения человеческой жизни. М., 2021.
34. Соловьёв В. С. Оправдание добра. Нравственная философия // Соловьёв В. С. Сочинения: в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1988.
35. Цицерон. Об обязанностях // Цицерон. Сочинения: в 3 т. Т. III. М.: Наука, 1994.
36. Шекспир У. Мера за меру (пер. Т. Л. Щепкиной-Куперник) // Шекспир У. Полное собрание сочинений: в 8 т. Т. 7. М.: Искусство, 1960.
37. Юсов П. А. Содержание и смысл права: монография. Южно-Сахалинск: Изд-во СахГУ, 2011.
38. Campbell D. T. Assessing the Impact of Planned Social Change // Evaluation and Program Planning. 2000. Vol. 23. No. 1 (first circulated 1976).
39. Merton R. K. Bureaucratic Structure and Personality // Social Forces. 1940. Vol. 18. No. 4.
40. Strathern M. «Improving Ratings»: Audit in the British University System // European Review. 1997. Vol. 5. No. 3.
ГЛАВА 6. ИМПУЛЬСИВНАЯ МИОПИЯ: ТЕМПОРАЛЬНАЯ ЭКОНОМИКА КОРРУПЦИИ
Коррупция — это не кража у государства. Это налог на будущее, взимаемый без закона, без бюджета и без срока давности.
Сурен Акобян, «Право и смысл»  ·  Ось II (государственная) в связке с осью IV
Всё у нас, Луцилий, чужое, одно лишь время наше. Только время, ускользающее и текучее, дала нам во владение природа, но и его кто хочет, тот и отнимает.
Сенека. «Нравственные письма к Луцилию», письмо I, 3
Связка с системой
Коррупция есть темпоральная форма недобросовестности в её чистом виде: выгода извлекается немедленно, цена переносится на других и на потом, плательщик не называется. Если формализм есть паралич времени, то коррупция есть его кража; оба возникают там, где цикл решения короче цикла последствия. Государственная ось входит в книгу именно здесь: вертикаль, не замкнутая на ответственность, концентрирует риск обрушения в одной точке.

1. Коррупция как межвременной арбитраж: постановка проблемы
Антикоррупционная литература знает три объяснения коррупции: моральное (порочность людей), экономическое (соотношение выгоды и риска) и институциональное (структура полномочий и контроля). Ни одно из них не ложно, но все три описывают явление в плоскости одновременности: взяткодатель и взяткополучатель, выгода и риск, монополия и подотчётность встречаются в одной точке настоящего. Между тем коррупция — одно из немногих правонарушений, которое по своей природе не может существовать в настоящем. Она всегда есть сделка с будущим, и именно поэтому её нельзя ни понять, ни измерить, ни победить, оставаясь в рамках вневременного анализа.
Настоящая глава выдвигает и обосновывает иное определение: коррупция есть межвременной арбитраж — обмен будущей публичной ценности на нынешнюю частную выгоду по курсу, который не устанавливается законом, не публикуется и не оспаривается. Арбитраж в точном смысле слова: извлечение разницы между двумя оценками одного и того же актива. Актив — полномочие должностного лица, то есть право распорядиться публичным ресурсом. Одна его оценка — законная: полномочие есть обязанность, реализация которой приносит общественный эффект в течение срока, превышающего срок полномочия. Другая оценка — теневая: полномочие есть товар, который можно продать сейчас. Разница между этими двумя оценками и составляет предмет коррупционного обмена; она не создаётся, а изымается — из бюджета, из института, из доверия, из будущего территории.
Определение коррупции в действующем российском праве само указывает на эту временну;ю структуру, хотя и не развивает её. Статья 1 Федерального закона от 25 декабря 2008 года № 273-ФЗ «О противодействии коррупции» определяет коррупцию как злоупотребление служебным положением, дачу взятки, получение взятки, злоупотребление полномочиями, коммерческий подкуп либо иное незаконное использование физическим лицом своего должностного положения вопреки законным интересам общества и государства в целях получения выгоды в виде денег, ценностей, иного имущества или услуг имущественного характера, иных имущественных прав для себя или для третьих лиц либо незаконное предоставление такой выгоды указанному лицу другими физическими лицами. Обратите внимание на два элемента конструкции. Первый: «вопреки законным интересам общества и государства» — то есть закон прямо выводит за пределы сделки сторону, которая в ней не участвует и согласия на которую не давала: общество и будущее. Второй: «в целях получения выгоды» — то есть мотивом является не состояние, а переход: превращение публичного в частное, будущего в настоящее.
Пункт 1 статьи 10 того же закона содержит второе понятие, без которого глава не может обойтись: конфликт интересов — ситуация, при которой личная заинтересованность (прямая или косвенная) лица, замещающего должность, замещение которой предусматривает обязанность принимать меры по предотвращению и урегулированию конфликта интересов, влияет или может повлиять на надлежащее, объективное и беспристрастное исполнение им должностных (служебных) обязанностей. Юридически конфликт интересов есть не событие, а состояние рассогласования горизонтов: должностное лицо обязано действовать в горизонте публичного интереса, но его личная заинтересованность помещает его в горизонт частной выгоды. Закон, таким образом, уже описал темпоральный разрыв — и назвал его конфликтом.
Масштаб явления принято измерять Индексом восприятия коррупции, публикуемым Transparency International. В рейтинге 2024 года Россия получила 22 балла из 100 и заняла 154-е место из 180. К этой цифре следует относиться с той же осторожностью, с какой юрист относится к экспертному заключению: индекс измеряет не объём коррупции, а восприятие её уровня экспертами и предпринимателями, то есть состояние доверия к институтам, а не статистику правонарушений. Но именно поэтому он особенно ценен для настоящего исследования. Падение индекса означает не рост числа взяток, а утрату ожидания добросовестности: общество перестало предполагать, что институт действует в его интересе. Это и есть темпоральный диагноз в сжатой форме — доверие есть категория будущего, и оно первым покидает систему, в которой горизонт решений короче горизонта последствий.
Почему же межвременной анализ обязателен, а не желателен? По трём причинам, каждая из которых будет развёрнута в отдельном разделе главы.
Во-первых, коррупция структурно невозможна без дисконтирования будущего. Ни одна коррупционная схема не проходит проверку на равенство сроков: выигрыш всегда мгновенен, определён и присваивается лично, издержка всегда отсрочена, распылена и ложится на других. Если бы субъект оценивал выгоду и ущерб в одном горизонте, сделка почти всегда оказывалась бы убыточной. Коррупция существует потому, что психика и институт систематически занижают вес отдалённого — и тем самым делают рациональным то, что в полном временном масштабе рациональным не является.
Во-вторых, антикоррупционная политика сама подвержена импульсивной миопии. Она измеряется показателями, доступными в отчётном периоде: числом выявленных преступлений, суммами возмещённого ущерба, количеством проведённых экспертиз нормативных актов. Каждый из этих показателей стимулирует работу с последствиями, а не с причиной, и с краткосрочным следствием, а не с долгосрочным институтом. Отсюда — парадокс, который будет объяснён ниже: рост карательной статистики при неизменном уровне доверия.
В-третьих, юридические механизмы противодействия коррупции в последние годы развиваются именно по темпоральной линии, и это развитие пока не осмыслено теоретически. Российское право последовательно расширяет временну;ю юрисдикцию антикоррупционных требований: от декларирования текущего положения — к контролю соответствия расходов доходам за предшествующие три года (Федеральный закон от 3 декабря 2012 года № 230-ФЗ), от изъятия конкретного имущества — к изъятию доходов от его реализации и приумножения, от ответственности должностного лица — к солидарной ответственности аффилированных с ним физических и юридических лиц, от ограничения сроком — к прямому указанию на то, что срок для предъявления прокурором требований об обращении имущества в доход государства законом не ограничен. Тематический обзор Верховного Суда Российской Федерации № 14/2026, утверждённый постановлением Президиума Верховного Суда Российской Федерации от 1 июля 2026 года № 17А/2026, закрепил эту линию как устойчивую практику. Мы получаем редкий случай: право на наших глазах достраивает то измерение, которого ему не хватало, — время.
Задача главы — описать это измерение. Второй раздел разбирает экономику дисконтирования и показывает, почему краткосрочный импульс выигрывает у долгосрочного расчёта. Третий — структуру бюрократической ренты и то, как время становится товаром. Четвёртый — эффект «якоря»: долгосрочные издержки теневой модели для предприятия и территории. Пятый — темпоральную конструкцию действующего российского антикоррупционного законодательства и практики Верховного Суда. Шестой переводит анализ в процедуру: темпоральный аудит антикоррупционной политики.
2. Экономика дисконтирования: почему краткосрочный импульс выигрывает
Экономическая теория двадцатого века дала точный ответ на вопрос, почему разумные люди принимают решения, разрушительные в долгосрочной перспективе. Ответ этот состоит из трёх частей.
Первая — теорема о динамической несогласованности, полученная Финном Кидландом и Эдвардом Прескоттом (Нобелевская премия 2004 года) и уже упоминавшаяся во Введении. Её содержание для нашей темы важнее, чем её техническая форма. Орган, объявивший о политике на длительный срок, в каждом последующем периоде имеет стимул от объявленного отступить: отступление даёт локальный выигрыш, а цена его — утраченное доверие к следующим объявлениям. Рациональные агенты, понимая это, не верят объявлению заранее, и политика теряет силу ещё до начала действия. Вывод, который Кидланд и Прескотт сделали из собственной модели, принципиален: проблема решается не улучшением качества решений, а связыванием рук — правилами и институтами, делающими отступление невозможным или дорогостоящим.
Перенесём теорему на коррупцию — и получим её точный портрет. Коррупционная договорённость есть объявление, не обеспеченное никаким институтом: она не подлежит судебной защите, не может быть оспорена, не создаёт обязательств, признаваемых правом. Стороны такой сделки находятся в положении, которое теория игр описывает как конечную повторяющуюся игру без механизма принуждения: в каждом раунде выгодно обмануть, а потому обман ожидает и другая сторона. Отсюда — парадоксальное следствие, хорошо известное практике: коррупционные цепочки неустойчивы, требуют непрерывного подтверждения, обрастают дополнительными гарантиями в виде круговой поруки, совместного владения активами, взаимного компромата, — и именно эта неустойчивость делает коррупцию дороже, чем законная сделка при прочих равных. Темпорально иррациональный акт не только разрушает будущее; он ухудшает и настоящее, потому что требует постоянного обслуживания.
Вторая часть — поведенческая экономика межвременного выбора. Классическая модель предполагает экспоненциальное дисконтирование: ценность будущего блага снижается с постоянной скоростью, и предпочтения остаются согласованными во времени. Наблюдаемое поведение систематически отклоняется от этой модели. Джордж Эйнсли показал, что люди дисконтируют будущее гиперболически: ближайшая выгода переоценивается непропорционально сильно, а по мере удаления во времени обесценивание замедляется. Следствие — динамическая несогласованность предпочтений: то, что сегодня кажется терпимой отсрочкой, завтра оказывается невыносимым соблазном, и субъект раз за разом пересматривает собственный план в пользу настоящего. Дэвид Лайбсон дал этому явлению образное название — «золотые яйца»: человек добровольно помещает ресурсы в неликвидную форму, чтобы защитить себя от собственной импульсивности. Даниэль Канеман и Амос Тверски в теории перспектив добавили третий элемент: потери и выигрыши оцениваются не по абсолютной величине, а относительно точки отсчёта, причём потеря переживается сильнее эквивалентного выигрыша, а вероятности искажаются — малые переоцениваются, средние недооцениваются.
Для анализа коррупции эти три находки дают конкретный инструмент. Коррупционное решение почти всегда принимает не «человек вообще», а должностное лицо в определённой рамке: точка отсчёта — текущий бюджет ведомства, текущий показатель, текущая личная потребность; ближайшая выгода — конкретна, осязаема и датирована; отдалённый ущерб — абстрактен, распылён между неопределённым числом лиц и не имеет даты. Гиперболическое дисконтирование делает такую конструкцию субъективно выгодной даже при объективной убыточности: взятка сегодня переживается как выигрыш определённый, а разрушение института через десять лет — как вероятность, близкая к нулю. Теория перспектив объясняет и обратный эффект, хорошо знакомый по практике антикоррупционных кампаний: когда ущерб уже причинён и стал фактом, субъект переходит в зону потерь и начинает действовать рискованно — скрывать, фальсифицировать, затягивать, — ибо признание означает гарантированную потерю, а сокрытие даёт шанс её избежать.
Третья часть — ограниченная рациональность Герберта Саймона. Принимающий решение не оптимизирует, а удовлетворяет: он останавливается на первом варианте, который превышает его порог приемлемости, поскольку полный перебор последствий физически невозможен. Саймон же сформулировал положение, ставшее эпиграфом всей экономики внимания: изобилие информации порождает бедность внимания. В применении к нашей теме это означает, что должностное лицо, заваленное входящими требованиями, отчётностью и согласованиями, структурно не способно удержать в поле внимания отдалённые последствия своего решения — не потому, что не хочет, а потому, что внимание есть исчерпаемый ресурс, а его распределение задаётся не важностью вопроса, а срочностью бумаги.
Сведя три части вместе, получим то, что настоящая книга называет импульсивной миопией: режим принятия решений, при котором горизонт оценки систематически короче горизонта последствий. Импульсивная миопия — не диагноз личности, а характеристика среды. Она воспроизводится четырьмя структурными условиями, каждое из которых поддаётся институциональному изменению.
Первое условие — кадровая ротация без преемственности ответственности. Если срок полномочий короче срока последствий решения, принимающий решение не несёт издержек собственной ошибки: они достанутся преемнику. Классическая политическая теория знала это как проблему «двух тел короля» — Эрнст Канторович показал, что средневековая юриспруденция разрешила её юридической фикцией: тело смертное умирает, тело политическое не прерывается (dignitas non moritur, «король никогда не умирает»), и потому решения монарха связывают его преемника. Современная бюрократия такую фикцию утратила: ведомство переживает смену руководства как обнуление обязательств, а «прежняя команда» становится юридически ненадлежащим ответчиком.
Второе условие — отчётность, измеряющая поток, а не запас. Показатели отчётного периода фиксируют движение (проведено, освоено, рассмотрено, выявлено), но не состояние (функционирует ли институт, сохранилось ли доверие, воспроизводится ли компетенция). Система, оцениваемая по потоку, систематически недоинвестирует в запас — а именно запас определяет долгосрочную устойчивость.
Третье условие — распыление ущерба. Если издержка коррупционного решения распределяется между тысячами лиц, каждый из которых несёт малую долю, а выгода концентрируется в одних руках, то коллективное противодействие не возникает даже при том, что суммарный ущерб многократно превышает суммарную выгоду. Это классическая проблема коллективного действия, описанная Мансуром Олсоном; в темпоральной проекции она приобретает дополнительную остроту, поскольку распылены не только субъекты ущерба, но и моменты его наступления.
Четвёртое условие — отсутствие обязательной оценки отложенного ущерба. Ни одна процедура принятия управленческого решения в России не содержит требования рассчитать последствия за пределами горизонта планирования. Оценка регулирующего воздействия, предусмотренная статьёй 26.1 Федерального закона от 6 октября 1999 года № 184-ФЗ и Правилами, утверждёнными в развитие Указа Президента Российской Федерации от 7 мая 2012 года № 601, анализирует влияние проекта акта на субъекты предпринимательской деятельности; антикоррупционная экспертиза, предусмотренная Федеральным законом от 17 июля 2009 года № 172-ФЗ, выявляет коррупциогенные факторы. Обе процедуры работают с текстом нормы и её ближайшим эффектом. Ни одна не задаёт вопроса: каков цикл последствий этого решения и совпадает ли он с циклом ответственности за него.
Взятка есть заём, который берёт сегодняшний день у завтрашнего. Процент по нему платит не заёмщик, а третьи лица — и потому ставка никогда не кажется высокой.
3. Структура бюрократической ренты: время как товар
Если коррупция есть межвременной арбитраж, то возникает вопрос: чем именно торгует должностное лицо? Распространённый ответ — полномочием — верен лишь отчасти. Полномочие само по себе не продаваемо: его нельзя передать, оно не переходит к покупателю, а его использование вопреки назначению образует состав правонарушения. Предметом сделки является иное — доступ, то есть возможность или невозможность реализации чужого права в определённый момент. А доступ всегда измеряется временем.
Андрей Шлейфер и Роберт Вишни в статье «Коррупция» (Quarterly Journal of Economics, 1993) дали определение, ставшее исходным пунктом всей последующей экономической теории коррупции: коррупция есть продажа должностными лицами государственной собственности в личных целях. Авторы показали, что структура государственных институтов и политического процесса влияет на уровень коррупции сильнее, чем объём контроля: когда право продать услугу распределено между многими чиновниками, каждый из которых назначает свою цену и не отвечает за последствия для остальных, совокупная рента растёт, а предложение услуги падает; когда продажа централизована, совокупный доход максимизируется, но он же становится предметом политической борьбы. Отдельный вывод их работы принципиален для настоящей темы: конкуренция между теми, кто даёт взятки, обеспечивает взимание максимальной цены, — то есть коррупционный рынок ведёт себя как обычный рынок, и его «равновесная цена» есть функция не морального состояния общества, а структуры спроса и предложения на доступ.
Переведём это на язык времени. Что именно продаётся на таком рынке? Три товара, и все три суть временны;е категории.
Первый товар — ускорение. Законное право гражданина или предприятия реализуется, но позже: срок рассмотрения обращения составляет тридцать дней в силу статьи 12 Федерального закона от 2 мая 2006 года № 59-ФЗ, срок предоставления государственной услуги устанавливается административным регламентом, срок судебного рассмотрения определяется процессуальным кодексом. Все эти сроки законны и сами по себе не порочны — они существуют, чтобы защитить решение от спешки. Но внутри законного срока помещается пространство дискреции: можно рассмотреть в первый день или в последний, можно направить запрос или обойтись без него, можно назначить экспертизу или удовлетвориться имеющимися документами. Именно это пространство и является товаром. Покупатель платит не за то, чтобы закон был нарушен, а за то, чтобы закон был исполнен быстро. Здесь коррупция прямо соприкасается с формализмом, разобранным в главе 5: избыточность процедур создаёт дефицит времени, а дефицит времени создаёт рынок. Чем плотнее регламент, тем дороже ускорение.
Второй товар — отсрочка. Зеркальный первому: платят не за исполнение, а за неисполнение — за то, чтобы проверка не состоялась, предписание не было выдано, решение не было принято, иск не был рассмотрен. Отсрочка дороже ускорения, поскольку продаёт не удобство, а безнаказанность; её покупатель получает не услугу, а изъятие из общего порядка. Именно этот товар составляет основу того, что в теории называется «захватом государства» — ситуацией, когда частный интерес формирует содержание публичных решений.
Третий товар — неопределённость. Самый доходный и самый разрушительный. Должностное лицо, обладающее полномочием с широкой дискрецией и расплывчатыми основаниями, может не продавать ни ускорения, ни отсрочки: достаточно удержать заявителя в состоянии непредсказуемости. Неопределённость конвертируется в ренту двояко — напрямую (плата за «понятное» решение) и косвенно (плата за предсказуемость как таковую: содержание посредника, «решающего вопросы», юридическое сопровождение, страховые издержки). Теоретически эту конструкцию описывает формула, широко используемая в антикоррупционной политике: коррупция растёт там, где монополия соединяется с дискрецией и не уравновешивается подотчётностью. Формула верна, но в ней отсутствует четвёртая переменная — время: монополия, дискреция и неподотчётность производят ренту только потому, что заявитель не может ждать. Устраните неопределённость сроков — и значительная часть ренты исчезнет без всякого уголовного преследования.
Отсюда следует вывод, имеющий прямое практическое значение и прямо противоречащий привычной логике ужесточения. Наибольший антикоррупционный эффект дают не меры наказания, а меры, сокращающие пространство временной дискреции: исчерпывающие перечни оснований для отказа, запрет требовать документы, не предусмотренные нормативным актом, межведомственное электронное взаимодействие, исключающее участие заявителя в пересылке сведений, обязательная публикация сроков и их фактического соблюдения, автоматизация процедур с фиксацией времени каждого этапа. Российское законодательство двигалось в этом направлении: Федеральный закон от 27 июля 2010 года № 210-ФЗ «Об организации предоставления государственных и муниципальных услуг» запретил требовать от заявителя документы и информацию, которые находятся в распоряжении самих органов, и ввёл исчерпывающий перечень оснований для отказа; Федеральный закон от 31 июля 2020 года № 248-ФЗ «О государственном контроле (надзоре) и муниципальном контроле в Российской Федерации» перенёс акцент с проверок на профилактику и управление рисками, а также закрепил приоритет профилактических мероприятий перед контрольными. Эти меры работают не на мораль, а на рынок: они обесценивают товар, которым торгует импульсивная миопия.
Однако у сокращения дискреции есть обратная сторона, которую следует назвать честно. Правило, исключающее усмотрение, не может учесть все обстоятельства — и там, где исключение правомерно, оно становится невозможным. Система, доведённая до предела автоматизации, воспроизводит формализм главы 5: она честна и слепа. Разрешение этого противоречия лежит не в плоскости «больше правил» или «больше усмотрения», а в плоскости добросовестности: правило должно быть жёстким, а возможность отступления от него — публичной, мотивированной и проверяемой. Исключение, оформленное как таковое, с указанием оснований и подлежащее контролю, не является коррупционным риском; исключение, существующее в устной практике ведомства, является им по определению.
Дискреция — это склад, где хранится время граждан. Коррупция есть его распродажа в частные руки.
4. Эффект «якоря»: долгосрочные издержки теневой модели
Экономическая апологетика теневых практик строится на простом тезисе: «серая» схема даёт немедленный выигрыш — экономия на налогах и взносах, скорость расчётов, отсутствие процедурных издержек, — и потому рациональна. Тезис верен в пределах одного периода и ложен в пределах жизни предприятия. Причина расхождения — то, что настоящая книга называет эффектом «якоря»: актив, практика или схема, приобретённые вне правового поля, не остаются нейтральными. Они прикрепляются к субъекту и начинают определять траекторию его развития, отсекая всё, что требует легальной прозрачности. Якорь держит: он обеспечивает устойчивость на месте ценой невозможности движения.
Перечислим отсекаемое — по отраслям права, поскольку каждое отсечение имеет точное юридическое основание.
Кредит. Банк оценивает заёмщика по подтверждённым финансовым показателям. Предприятие, ведущее двойную отчётность, по определению не может представить достоверную: любая из двух версий либо занижает реальную выручку, либо завышает её, а расхождение обнаруживается при первой же проверке. Следствие — отказ в кредитовании либо кредит по повышенной ставке как плата за непрозрачность. К этому добавляется правовой риск: статья 176 Уголовного кодекса Российской Федерации устанавливает ответственность за незаконное получение кредита, в том числе за представление банку заведомо ложных сведений о хозяйственном положении, — то есть попытка легализовать теневые показатели через кредитное заявление сама образует состав правонарушения.
Государственный заказ. Участие в закупках требует соответствия единым требованиям статьи 31 Федерального закона от 5 апреля 2013 года № 44-ФЗ, среди которых — отсутствие у участника недоимки по налогам и задолженности, отсутствие сведений в реестре недобросовестных поставщиков, отсутствие конфликта интересов между участником и заказчиком. Сведения, включённые в реестр недобросовестных поставщиков, действуют два года — то есть одно недобросовестное поведение исключает субъекта из целого сегмента рынка на срок, превышающий горизонт планирования большинства малых предприятий. Здесь же работает и норма статьи 10 Гражданского кодекса: заказчик, злоупотребивший правом, рискует утратить судебную защиту, но и поставщик, выигравший закупку обходным путём, рискует её утратой.
Инвестиции и капитализация. Привлечение инвестора требует юридической чистоты (due diligence) и, как правило, заверений об обстоятельствах по статье 431.2 Гражданского кодекса Российской Федерации, за недостоверность которых установлена договорная ответственность. Предприятие с теневой историей либо не проходит проверку, либо продаётся с дисконтом, равным ожидаемым издержкам легализации. Стоимость бизнеса — это капитализированное доверие; там, где доверие невозможно подтвердить документально, капитализация отсутствует.
Ответственность контролирующих лиц. Федеральный закон от 26 октября 2002 года № 127-ФЗ «О несостоятельности (банкротстве)» в редакции Федерального закона от 29 июля 2017 года № 266-ФЗ ввёл институт субсидиарной ответственности контролирующих должника лиц (статьи 61.10–61.12, 61.20): лицо, имевшее право давать обязательные указания или иную возможность определять действия должника, отвечает по его обязательствам, если банкротство вызвано его действиями, а требования к такому лицу могут быть заявлены и после завершения конкурсного производства. Практика Верховного Суда Российской Федерации последовательно распространяет этот институт на случаи вывода активов и подконтрольных структур. Темпоральное значение нормы очевидно: ответственность переживает и предприятие, и формальную связь с ним, и срок, в течение которого решение принималось.
Противодействие легализации. Федеральный закон от 7 августа 2001 года № 115-ФЗ обязывает организации, осуществляющие операции с денежными средствами, выявлять бенефициарных владельцев и сообщать об операциях, подлежащих обязательному контролю, и о подозрительных операциях. Теневая схема, построенная на номинальных руководителях и подставных структурах, упирается в статью 173.1 Уголовного кодекса Российской Федерации — незаконное образование юридического лица через подставных лиц, — а также в пункт 3 статьи 1 и статью 10 Гражданского кодекса: извлечение преимущества из недобросовестного поведения запрещено, и номинальность как способ сокрытия реального владельца прямо подпадает под этот запрет.

Статусные ограничения для публичных лиц. Для должностных лиц эффект «якоря» усилен специальными запретами: наличие счетов и финансовых инструментов в иностранных банках, расположенных за пределами территории Российской Федерации, владение иностранными финансовыми инструментами влекут ограничения, установленные Федеральным законом от 7 мая 2013 года № 79-ФЗ, а их несоблюдение — досрочное прекращение полномочий. Тематический обзор Верховного Суда Российской Федерации № 14/2026 подтвердил, что аффилированные структуры, включая иностранные, оформленные через номинальных владельцев, рассматриваются как подконтрольные, а полученные через них средства подлежат взысканию солидарно.
Сумма этих ограничений и есть цена теневой модели. Она не уплачивается в момент совершения схемы — и потому не учитывается в решении: это классическая отсроченная издержка, попадающая в горизонт, который импульсивная миопия не видит. Предприятие, «сэкономившее» на налогах и взносах сегодня, оплачивает эту экономию завтра — процентной ставкой, дисконтом при продаже, недопуском к закупкам, субсидиарной ответственностью, а в пределе — утратой самого предмета, ради которого создавалось.
Отдельно следует назвать социальное измерение, которое в управленческой отчётности обычно не фигурирует. «Серая» заработная плата конвертируется в три конкретных последствия для конкретного человека: неполные пенсионные права, поскольку страховые взносы начисляются на неучтённую часть дохода; невозможность подтвердить доход при обращении за кредитом, социальной поддержкой, жилищной программой; утрату гарантий трудового права там, где трудовое отношение не оформлено, — включая право на оплату временной нетрудоспособности и защиту от произвольного увольнения. Работник, соглашаясь на «конверт», совершает тот же межвременной арбитраж, что и должностное лицо, принимающее взятку, — только с обратной стороны: он продаёт собственное будущее за настоящий прирост наличных. А территория, на которой это становится нормой, теряет сразу три ресурса: налоговую базу местного бюджета, собираемость страховых взносов и, что важнее всего, статистику, на основании которой принимаются решения о её развитии. Территория с теневой занятостью невидима для планирования: её реальные потребности не отражены ни в одном документе стратегического планирования, предусмотренном Федеральным законом от 28 июня 2014 года № 172-ФЗ.
Эффект «якоря» формулируется как закон: актив, приобретённый вне права, не может быть использован в правовом порядке. Краткосрочный выигрыш покупается ценой долгосрочного исключения из развития.
5. Темпоральная конструкция российского антикоррупционного законодательства
Российская антикоррупционная модель часто описывается как «декларационная» — и это описание верно, но неполно. Декларирование есть лишь первый элемент конструкции, смысл которой раскрывается только при чтении во времени. Рассмотрим эту конструкцию последовательно, потому что именно в ней право на наших глазах достраивает темпоральное измерение.
Первый элемент — фиксация состояния. Статья 8 Федерального закона от 25 декабря 2008 года № 273-ФЗ обязывает определённые категории лиц представлять сведения о доходах, об имуществе и обязательствах имущественного характера, причём как о себе, так и о супруге и несовершеннолетних детях. Юридическая функция декларации — не контроль в момент подачи, а создание точки отсчёта: без зафиксированного состояния невозможно впоследствии доказать изменение, не объяснимое законными доходами. Декларация есть не документ о настоящем, а документ для будущего.
Второй элемент — предотвращение и урегулирование конфликта интересов. Пункт 3 статьи 10 Федерального закона № 273-ФЗ возлагает обязанность принимать меры по предотвращению и урегулированию конфликта интересов на государственного и муниципального служащего, а также на лицо, замещающее государственную должность; статья 11 устанавливает порядок уведомления о возникшем конфликте интересов или о возможности его возникновения; статья 8.1 закрепляет эту обязанность как элемент правового статуса отдельных категорий лиц. Способы урегулирования — изменение должностного (служебного) положения, отвод или самоотвод, вплоть до отстранения от исполнения должностных обязанностей. Тематический обзор Верховного Суда Российской Федерации № 14/2026 существенно расширил понимание этого института: личная заинтересованность, способная привести к конфликту интересов, возникает не только в отношении супруга, близких родственников и свойственников, но и в отношении лиц, состоящих в более дальнем родстве (пункт 5 — двоюродные брат и сестра), а расторжение брака не исключает возникновения личной заинтересованности у бывших супругов. Смысл этого расширения темпорален: право отказывается признавать формальные границы родства и брака достаточным основанием для презумпции беспристрастности и смотрит на фактическую возможность влияния. Это та же операция, которую глава 4 описала как проверку пробы: не номинал, а металл.
Третий элемент — контроль соответствия расходов доходам. Федеральный закон от 3 декабря 2012 года № 230-ФЗ «О контроле за соответствием расходов лиц, замещающих государственные должности, и иных лиц их доходам» вводит контроль за расходами в отношении сделок, общая сумма которых превышает общий доход лица и его супруги и несовершеннолетних детей за три последних года, предшествующих совершению сделки. Это первая в российском антикоррупционном праве норма, прямо работающая с ретроспективой: закон сопоставляет сегодняшнее приобретение с трёхлетней историей доходов. Механизм обращения взыскания — иск прокурора об обращении в доход Российской Федерации имущества, в отношении которого не представлено сведений, подтверждающих его приобретение на законные доходы.
Четвёртый элемент — обращённость последствия в будущее. Увольнение (досрочное прекращение полномочий) в связи с утратой доверия есть санкция статусная, а не имущественная: она не восстанавливает ущерб, но исключает лицо из публичной службы. Именно поэтому она сильнее всего ударяет по темпоральной логике коррупционного расчёта: расчёт строится на том, что выгода останется, а должность — возобновляемый ресурс. Обзор № 14/2026 закрыл два обходных пути. Пункт 10: если проверка выявила коррупционное правонарушение, служащий не может избежать ответственности, уволившись по собственному желанию. Пункт 11: основание ухода со службы нельзя заменить отставкой по собственному желанию — прокурор вправе требовать переквалификации. Пункт 1: уклонение от обязанности представить сведения о доходах и расходах является основанием для досрочного прекращения полномочий в связи с утратой доверия. Совокупный эффект этих позиций — невозможность выйти из процедуры изменением её процессуального основания: время, которое раньше покупалось заявлением об увольнении, перестаёт быть товаром.
Пятый элемент — следование за активом. Наиболее существенное развитие конструкции. Пункт 13 Обзора № 14/2026 формулирует положение, которое по своему значению выходит за рамки антикоррупционной темы: имущество, полученное посредством коррупции и нарушения законодательства, не может быть легальным объектом гражданского оборота и подлежит обращению исключительно в доход Российской Федерации. Из этого следует, что все последующие сделки с таким имуществом не создают прав, защищаемых законом, — то есть порок происхождения не излечивается ни перепродажей, ни добросовестностью приобретателя по формальным признакам, ни истечением времени. Пункт 14 распространяет взыскание на доходы от использования и реализации такого имущества: перепродажа и приумножение не спасают от конфискации (в деле, рассмотрённом в этом пункте, средства, полученные от взяток, были вложены в строительство многоквартирных домов, оформленных на должностное лицо и его близких; изъятию подлежал и второй дом, возведённый на деньги от реализации первого). Пункт 15: при занижении цены суд исходит из рыночной стоимости имущества на момент приобретения или отчуждения, а условие о цене признаёт притворным. Пункты 16–18: ответственность несут не только должностные лица, но и граждане и организации, участвовавшие в схеме, аффилированные структуры отвечают солидарно, расторжение брака не освобождает от взыскания.
Эта линия означает переход от персональной ответственности к ответственности актива. Юридически он оформлен через конструкции гражданского права: недействительность сделок, совершенных с противоправной целью (статья 10 и статья 168 Гражданского кодекса), неосновательное обогащение (глава 60 Гражданского кодекса), субсидиарная ответственность контролирующих лиц. Темпорально он означает, что коррупционная сделка не «закрывается» в момент передачи: она остаётся открытой до тех пор, пока существует актив и пока существует лицо, способное заявить требование.
Шестой элемент — отсутствие срока. Обзор № 14/2026 прямо указывает: срок для предъявления прокурором требований об обращении имущества в доход государства законом не ограничен. Это положение требует осторожного прочтения. Речь идёт о гражданско-правовом требовании, вытекающем из нарушения антикоррупционных запретов, а не о привлечении к уголовной ответственности, где сроки давности установлены статьей 78 Уголовного кодекса Российской Федерации. Отсутствие срока по иску прокурора объясняется природой защищаемого интереса: публичный интерес в лице прокурора не «узнаёт о нарушении» в тот момент, когда о нём узнаёт конкретный потерпевший, а потому правило об исчислении давности с момента осведомлённости к нему неприменимо в обычном порядке. Практическое следствие, однако, существенно: должностное лицо, построившее расчёт на истечении времени, ошибается в самой его архитектуре — время работает против него.
Здесь же необходимо назвать и то, что удерживает эту конструкцию от превращения в произвол, — и это, быть может, самая важная часть раздела. Расширение временной юрисдикции само по себе не есть торжество права: оно есть увеличение мощности инструмента, который может быть направлен и в защиту, и против. Добросовестность, как она определена в главе 4, работает в обе стороны.
Пункт 1 Обзора № 14/2026: увольнение в связи с утратой доверия не может применяться автоматически — работодатель обязан учитывать обстоятельства нарушения, его тяжесть и то, был ли проступок малозначительным. В деле, легшем в основу этого пункта, муниципальная служащая три года находилась в отпуске по уходу за ребёнком, не имела доступа к рабочему месту для заполнения справки о доходах, представила сведения с опозданием после возвращения к работе и была уволена в связи с утратой доверия; Верховный Суд Российской Федерации признал такое применение санкции недопустимым. Это чистая соразмерность — тот самый принцип, который пункт 2 статьи 10 Гражданского кодекса формулирует как учёт «характера и последствий допущенного злоупотребления».
Пункт 22 Обзора № 14/2026: при оценке происхождения имущества учитывается совокупный доход семьи, включая доходы других членов семьи, ведущих общее хозяйство; при достаточности совокупного дохода в иске отказывается. Это не техническая деталь, а граница презумпции: закон не устанавливает ответственность за богатство как таковое, он устанавливает ответственность за необъяснимое несоответствие.
Пункт 24 Обзора № 14/2026: не может быть обращено в доход государства имущество, приобретённое до вступления в должность. Темпоральная юрисдикция имеет начало, и начало это — момент возникновения публичного статуса. За его пределами действует обычное гражданское право.
Три этих пункта образуют то, что следовало бы назвать конституцией антикоррупционной санкции: соразмерность, учёт реальных обстоятельств, временна;я граница. Без них расширение временной юрисдикции вырождается в инструмент выборочного преследования — а выборочность есть форма того самого произвола, против которого книга направлена. Добросовестность применяется здесь симметрично: она требует, чтобы порочный актив не был защищён временем, и столь же настойчиво требует, чтобы время не стало орудием против невиновного.
Российское антикоррупционное право строит не стену вокруг настоящего, а длинную перспективу: оно учит актив помнить своё происхождение, а должностное лицо — отвечать за то, что уже перестало быть его имуществом.
6. Темпоральная рационализация антикоррупционной политики
Диагноз, поставленный в предшествующих разделах, позволяет сформулировать и лечение. Оно не состоит в ужесточении санкций — не потому, что ужесточение нежелательно, а потому, что оно не действует на причину. Причина есть темпоральный разрыв: несоответствие между циклом решения и циклом его последствий. Санкция меняет цену решения, но не его горизонт; она увеличивает страх, а страх, как известно из той же поведенческой экономики, сам сужает горизонт — испуганный субъект мыслит ещё короче, чем корыстный. Отсюда — парадокс, наблюдаемый в практике: рост карательной статистики при неизменном уровне доверия к институтам.
Лечение состоит в удлинении горизонта. Ниже — пять процедур, каждая из которых может быть введена в управленческий оборот без изменения законодательства, поскольку опирается на уже существующие нормы.
Первая процедура: измерение темпорального разрыва. Для любого управленческого решения с последствиями длительностью более одного года фиксируются две величины: цикл решения (срок от инициации до вступления в силу, период отчётности, срок полномочий принимающего) и цикл последствий (срок, в течение которого последствия реализуются и могут быть оценены). Отношение второго к первому и есть темпоральный разрыв. Разрыв меньше единицы означает, что принимающий решение несёт его последствия лично, — это область относительно безопасная. Разрыв, кратный трём и более, означает, что издержки достанутся преемнику, — это область повышенного риска, требующая дополнительной процедуры. Методика не нова по духу: оценка регулирующего воздействия и антикоррупционная экспертиза уже требуют анализа последствий; новая часть состоит лишь в том, чтобы сделать горизонт обязательной графой заключения.
Вторая процедура: оценка отложенного ущерба как обязательный элемент экспертизы. Действующая модель оценки регулирующего воздействия, предусмотренная статьёй 26.1 Федерального закона от 6 октября 1999 года № 184-ФЗ, сосредоточена на издержках субъектов предпринимательской деятельности. Это правильный, но узкий фокус: он не включает ни издержек будущих бюджетных периодов, ни институциональных последствий (изменение практики правоприменения, нагрузка на суды, изменение доверия). Предложение состоит во введении в сводный отчёт обязательного раздела «последствия за пределами горизонта планирования» с указанием: какие эффекты ожидаются после трёх, шести и двенадцати лет; кто их несёт; какие меры предусмотрены на случай их наступления. Раздел может быть кратким; принципиально не его объём, а наличие вопроса.
Третья процедура: привязка ответственности к горизонту последствий. Российское право уже знает этот приём в наиболее развитой форме — в институте субсидиарной ответственности контролирующих должника лиц (статьи 61.10–61.12 Федерального закона № 127-ФЗ, постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 21 декабря 2017 года № 53, где привлечение к такой ответственности охарактеризовано как исключительный механизм восстановления нарушенных прав кредиторов). Принцип тот же, что в Обзоре № 14/2026: ответственность следует за решением, а не за должностью. Общая формула для управленческой практики звучит так: лицо, принявшее решение с циклом последствий, превышающим срок его полномочий, остаётся адресатом ответственности за это решение и после прекращения полномочий — в пределах, установленных законом, и с соблюдением требований соразмерности, вины и доказанности. Обратное правило — «прежняя команда не отвечает» — и есть правовая основа импульсивной миопии.
Четвёртая процедура: институциональная преемственность проектов. Там, где решение реализуется дольше, чем длится полномочие, должен существовать носитель преемственности, не зависящий от персонального состава: куратор проекта как должность, а не как поручение; паспорт проекта с фиксацией исходных параметров и точек контроля, обязательный для преемника; реестр долгосрочных обязательств органа власти, публикуемый и передаваемый при смене руководства. Юридическая форма такого носителя существует — это документы стратегического планирования, предусмотренные Федеральным законом от 28 июня 2014 года № 172-ФЗ. Проблема не в отсутствии формы, а в том, что она не связывает преемника: закон о планировании устанавливает обязанность разработать документ, но не обязанность его исполнить в неизменном виде и не ответственность за отказ от него. Восстановление этой связки — задача не философская, а юридико-техническая.
Пятая процедура: метрика доверия вместо метрики наказания. Антикоррупционная политика оценивается сегодня показателями выявления. Предлагается дополнить их тремя показателями состояния, каждый из которых измерим по имеющимся данным. Первый — фактическое, а не нормативное время реализации типовых процедур (средний срок предоставления массовой государственной услуги, средняя длительность рассмотрения обращения по существу). Второй — структура отказов: доля отказов по формальным основаниям при последующей отмене их в судебном или административном порядке. Третий — доля процедур, прошедших без личного участия заявителя, через межведомственное взаимодействие. Все три показателя описывают не число наказанных, а объём пространства, в котором возможна рента. Они прямо связаны с тем, что глава 3 назвала сокращением временной дискреции, и потому являются индикатором лечения, а не симптомом болезни.
К этим пяти процедурам следует добавить одно замечание, без которого они рискуют стать ещё одним слоем отчётности. Темпоральный аудит не есть самоцель: он есть способ сделать видимым то, что импульсивная миопия делает невидимым. Если по итогам аудита решение не меняется, аудит превращается в ритуал, описанный Мертоном, — средство, ставшее самоцелью. Критерий подлинности процедуры прост: она должна хотя бы иногда приводить к отказу от решения, которое иначе было бы принято.
Завершим главу возвращением к её исходному определению. Коррупция есть межвременной арбитраж: обмен будущего на настоящее по курсу, который никто не устанавливал и не публикует. Из этого определения следуют три вывода, определяющие место главы в архитектуре книги.
Первый: коррупция не сводится к уголовному составу. Уголовное право наказывает конкретное деяние конкретного лица; темпоральная оптика видит режим, при котором такое деяние становится рациональным. Поэтому борьба с коррупцией, ограниченная правоохранительной статистикой, борется не с причиной, а с её выборочными проявлениями.
Второй: коррупция и формализм — две стороны одной конструкции, а не два независимых порока. Формализм создаёт дефицит времени (глава 5), дефицит времени создаёт рынок, рынок производит ренту (раздел 3 настоящей главы). Там, где процедура избыточна, ускорение становится товаром; там, где ускорение стало товаром, процедура никогда не будет сокращена — у неё появился заинтересованный защитник. Этим объясняется устойчивость бюрократического массива, который все объявляют избыточным и никто не сокращает.
Третий: лекарство у коррупции и у формализма одно — добросовестность, понятая как способность действовать в трёх горизонтах. Недобросовестный акт всегда совершается в темпоральной слепоте: субъект видит момент осуществления своего права и не видит ни доверия, которое обманывает, ни института, который разрушает. Именно поэтому статья 10 Гражданского кодекса, статья 8.1 Федерального закона № 273-ФЗ и позиция Верховного Суда о невозможности автоматического применения санкций работают как одна система: все они возвращают решению его временну;ю перспективу.
Часть II завершена. Три её главы описали три формы темпоральной иррациональности: недобросовестность как кража доверия (глава 4), формализм как паралич времени (глава 5), коррупция как продажа будущего (глава 6). Все три суть нарушения одной и той же меры — соответствия между циклом решения и циклом его последствий, — и все три преодолеваются одним средством: возвращением праву совести, которая есть не что иное, как способность видеть время целиком.
Но диагноз не есть книга. Следующая часть переходит от патологии к конструкции: если право есть темпоральный алгоритм общества, то каков социальный порядок, который этот алгоритм воспроизводит, и кто в нём является мерой? Ответ, который даёт русская и европейская социальная философия права, звучит так: общество есть организм, а не поле битвы, и мерой права в нём служит положение того, кто не может защитить себя сам.
7. Ритуал вместо результата: кейс круглого стола
Темпоральная экономика коррупции, описанная в предыдущих разделах, имеет некоррупционную форму, встречающуюся значительно чаще и не подпадающую ни под одну составообразующую статью. Это ритуал: мероприятие, проведённое по всем правилам, производящее полный комплект документов и не производящее изменения состояния. Ритуал является наиболее защищённой формой темпоральной иррациональности, поскольку проверяется он по наличию отчётности, а отчётность у него безупречна.
Материал даёт работа автора «Экономика сознания». В июне 2025 года городской совет провёл круглый стол, посвящённый подготовке кадров для промышленности и строительства, с участием должностных лиц, образовательных учреждений и представителей бизнеса. Содержание докладов представляет собой хрестоматийный пример симптоматической политики, описанной в главе 2.
Первый доклад — служба занятости: предложена система маршрутизации выпускников через мессенджер-бот; в качестве результата названо трудоустройство 75 процентов выпускников в регионе. Показатель корректен и проверяем. Однако он не отвечает на два вопроса, без которых не имеет смысла: какой процент из этих 75 остался в регионе через один-два года и почему 25 процентов выпускников колледжей уезжают в другие города при заработной плате, низкой в два-три раза. Бот не решает проблему низкой оплаты труда, «потолка цен» и страха «лохануться»: он временно закрывает вакансии дешёвой рабочей силой, то есть воспроизводит причину, по которой вакансии возникают.
Второй доклад — представитель строительной компании, получающей государственные заказы: выражена озабоченность нехваткой рабочих рук, предложены «популяризация профессии» и «конкурсы мастерства», высказана ностальгия по школьным урокам труда и призыв к возвращению уважения к труду. Вопрос об уровне оплаты труда в отрасли не поднимался. Показательно, что вакансии компании на основных рекрутинговых площадках отсутствовали: предприятие, заявляющее о кадровом голоде и не размещающее вакансий, демонстрирует рассогласование формы заявления и содержания практики в наиболее простой и проверяемой форме.
Третий доклад — представитель технического университета: «кадровую проблему решат роботы». Утверждение не проверено на условие собственной осуществимости: для проектирования, производства и обслуживания роботов требуются инженеры, уже мигрировавшие в столичные центры. Четвёртый доклад — орган управления образованием: гордость за стобалльные результаты единого государственного экзамена по физике при отсутствии ответа на вопрос, почему подавляющее большинство из них уезжает учиться в другие города.
Все четыре доклада корректны по форме и пусты по последствию. Ни один не называет плательщика и срок платежа. Ни один не измеряет запас ресурса, который изымается. Ни один не содержит предложения, меняющего причину. Совокупность четырёх докладов производит полный комплект документов — и нулевое изменение состояния. Это и есть ритуал самоуспокоения: форма работы проведена, содержание проблемы исключено из повестки не потому, что проблема решена, а потому, что она обработана формой.
Юридическая квалификация ритуала не является тривиальной и требует точности. Ритуал сам по себе не образует состава: мероприятие проведено в пределах компетенции, протокол составлен, расходы произведены по назначению. Квалификация возможна в двух точках. Первая — если протокол мероприятия содержит поручения с указанием сроков и исполнителей, а исполнение проверяется по формальному признаку наличия отчёта, а не по изменению состояния: в этом случае налицо злоупотребление процедурой, предусмотренное статьёй 10 Гражданского кодекса в гражданско-правовой сфере и статьёй 285 Уголовного кодекса — при наличии существенного нарушения прав. Вторая — если расходование бюджетных средств на мероприятие производится при заведомом отсутствии связи между мероприятием и заявленной целью: в этом случае рассматривается целевой характер расходования.
Процессуальный вывод, который книга предлагает в качестве общего правила: любое мероприятие, финансируемое из публичных средств, обязано иметь метрику состояния, отличную от метрики потока. «Сколько человек прошло через программу» есть метрика потока; «сколько из них осталось через два года» есть метрика состояния. Отчёт, содержащий только метрику потока, юридически является неполным, и неполнота эта проверяема без обращения к мотивам должностных лиц.
Фоновые данные, приводимые в том же источнике, показывают, что ритуал разворачивается не в вакууме: убыль населения региона фиксируется публично, средняя заработная плата в региональных вакансиях на момент исследования составляла около 17 тысяч рублей, молодёжь не возвращается после обучения. На этом фоне конкурсы мастерства и чат-бот являются не ошибкой, а точным следствием темпоральной логики: они производят результат в пределах горизонта, равного сроку полномочий, и не производят результата в пределах цикла последствий. Модель «двадцати семи дней» из главы 2 применима здесь без метафоры.
Выход в систему
Коррупция и формализм суть две формы одного нарушения: первое крадёт время, второй его парализует. Оба возможны только там, где горизонт ответственности короче цикла последствий, — и оба неуязвимы для контроля, проверяющего соблюдение, поскольку соблюдено всё. Государство, не называющее плательщика и срок платежа по собственным решениям, не управляет будущим, а перекладывает его. Глава несёт ось II (государственную) в связке с осью IV.
АННОТАЦИЯ К ГЛАВЕ 6
Глава переосмысляет коррупцию как межвременной арбитраж — обмен будущей публичной ценности на нынешнюю частную выгоду по курсу, не устанавливаемому законом, — и на этом основании вводит понятие импульсивной миопии как режима принятия решений, при котором горизонт оценки систематически короче горизонта последствий. Теоретическая рамка складывается из теоремы о динамической несогласованности Ф. Кидланда и Э. Прескотта, гиперболического дисконтирования (Дж. Эйнсли, Д. Лайбсон) и теории перспектив (Д. Канеман, А. Тверски), ограниченной рациональности и экономики внимания Г. Саймона, структурной теории коррупции А. Шлейфера и Р. Вишни, проблемы коллективного действия М. Олсона и доктрины «двух тел короля» Э. Канторовича. Показано, что предметом коррупционного рынка являются три временны;е категории — ускорение, отсрочка и неопределённость, — а наиболее эффективные антикоррупционные меры суть не санкции, а сокращение временной дискреции. Введён и разобран эффект «якоря»: актив, приобретённый вне права, не может быть использован в правовом порядке, что отсекает предприятие от кредита, государственного заказа, инвестиций и капитализации. Отдельный раздел посвящён темпоральной конструкции действующего российского антикоррупционного законодательства: от фиксации состояния (ст. 8 Федерального закона № 273-ФЗ) через контроль расходов за три предшествующих года (Федеральный закон № 230-ФЗ) к следованию за активом и отсутствию срока для требований прокурора — на материале Тематического обзора Верховного Суда Российской Федерации № 14/2026 (утв. постановлением Президиума ВС РФ от 1 июля 2026 г. № 17А/2026). Подчёркнуто, что расширение временной юрисдикции уравновешивается тремя ограничителями добросовестности: запретом автоматического применения санкций, учётом совокупного дохода семьи и невозможностью обращения взыскания на имущество, приобретённое до вступления в должность. Завершает глава программу темпоральной рационализации антикоррупционной политики: измерение темпорального разрыва, оценка отложенного ущерба, привязка ответственности к горизонту последствий, институциональная преемственность проектов и метрика доверия вместо метрики наказания.
СПИСОК ИСТОЧНИКОВ К ГЛАВЕ 6
Нормативные правовые акты
1. Конституция Российской Федерации (статьи 7, 8, 18, 19, 55).
2. Гражданский кодекс Российской Федерации: часть первая (статьи 1, 10, 168, 431.2); часть вторая (статья 1069); часть третья (глава 60 «Неосновательное обогащение»).
3. Уголовный кодекс Российской Федерации (статьи 78, 173.1, 176, 204, 285, 286, 290, 291, 291.1).
4. Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях (статья 19.28).
5. Федеральный закон от 25 декабря 2008 года № 273-ФЗ «О противодействии коррупции» (статьи 1, 8, 8.1, 10, 11, 13.3).
6. Федеральный закон от 3 декабря 2012 года № 230-ФЗ «О контроле за соответствием расходов лиц, замещающих государственные должности, и иных лиц их доходам».
7. Федеральный закон от 7 мая 2013 года № 79-ФЗ «О запрете отдельным категориям лиц открывать и иметь счета (вклады), хранить наличные денежные средства и ценности в иностранных банках, расположенных за пределами территории Российской Федерации, владеть и (или) пользоваться иностранными финансовыми инструментами».
8. Федеральный закон от 27 июля 2004 года № 79-ФЗ «О государственной гражданской службе Российской Федерации» (статьи 15, 17, 18).
9. Федеральный закон от 27 июля 2010 года № 210-ФЗ «Об организации предоставления государственных и муниципальных услуг» (статьи 7, 7.1).
10. Федеральный закон от 5 апреля 2013 года № 44-ФЗ «О контрактной системе в сфере закупок товаров, работ, услуг для обеспечения государственных и муниципальных нужд» (статьи 31, 104).
11. Федеральный закон от 26 октября 2002 года № 127-ФЗ «О несостоятельности (банкротстве)» (статьи 61.10–61.12, 61.20).
12. Федеральный закон от 7 августа 2001 года № 115-ФЗ «О противодействии легализации (отмыванию) доходов, полученных преступным путём, и финансированию терроризма».
13. Федеральный закон от 31 июля 2020 года № 248-ФЗ «О государственном контроле (надзоре) и муниципальном контроле в Российской Федерации».
14. Федеральный закон от 6 октября 1999 года № 184-ФЗ «Об общих принципах организации законодательных (представительных) и исполнительных органов государственной власти субъектов Российской Федерации» (статья 26.1).
15. Федеральный закон от 17 июля 2009 года № 172-ФЗ «Об антикоррупционной экспертизе нормативных правовых актов и проектов нормативных правовых актов».
16. Федеральный закон от 28 июня 2014 года № 172-ФЗ «О стратегическом планировании в Российской Федерации».
17. Федеральный закон от 2 мая 2006 года № 59-ФЗ «О порядке рассмотрения обращений граждан Российской Федерации» (статья 12).
18. Указ Президента Российской Федерации от 7 мая 2012 года № 601 «Об основных направлениях совершенствования системы государственного управления».
19. Указ Президента Российской Федерации от 29 июня 2018 года № 378 «О Национальном плане противодействия коррупции на 2018–2020 годы» (и последующие Национальные планы).
20. Конвенция Организации Объединённых Наций против коррупции (принята в г. Нью-Йорке 31 октября 2003 года; подписана от имени Российской Федерации в г. Мерида 9 декабря 2003 года; ратифицирована Федеральным законом от 8 марта 2006 года № 40-ФЗ).
Судебная практика
21. Тематический обзор Верховного Суда Российской Федерации № 14/2026 «О рассмотрении судами дел, связанных с применением законодательства о противодействии коррупции и обращением в доход Российской Федерации имущества, приобретённого в результате нарушения требований и запретов, направленных на предотвращение коррупции» (утверждён постановлением Президиума Верховного Суда Российской Федерации от 1 июля 2026 года № 17А/2026), пункты 1, 5, 10, 11, 13–18, 22–24.
22. Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 9 июля 2013 года № 24 «О судебной практике по делам о взяточничестве и об иных коррупционных преступлениях».
23. Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 21 декабря 2017 года № 53 «О некоторых вопросах, связанных с привлечением контролирующих должника лиц к ответственности при банкротстве».
24. Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 23 июня 2015 года № 25 «О применении судами некоторых положений раздела I части первой Гражданского кодекса Российской Федерации».
25. Постановление Пленума Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации от 12 октября 2006 года № 53 «Об оценке арбитражными судами обоснованности получения налогоплательщиком налоговой выгоды».
26. Определение Конституционного Суда Российской Федерации от 4 июня 2007 года № 320-О-П.
Литература
27. Канторович Э. Два тела короля. Исследование по средневековой политической теологии. М.: Изд-во Института Гайдара, 2015.
28. Крозье М. Феномен бюрократии // Крозье М. Избранное. М.: РОССПЭН, 2004.
29. Мертон Р. Социальная теория и социальная структура. М.: АСТ, 2006.
30. Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. М.: Начала, 1997.
31. Олсон М. Логика коллективного действия. Общественные блага и теория групп. М.: Феория, 2014.
32. Роз-Аккерман С. Коррупция и государство: причины, следствия, реформы. М.: Логос, 2003.
33. Скотт Дж. Благими намерениями государства: Почему и как проваливались проекты улучшения человеческой жизни. М.: Университетская книга, 2005.
34. Юсов П. А. Содержание и смысл права: монография. Южно-Сахалинск: Изд-во СахГУ, 2011.
35. Ainslie G. Specious Reward: A Behavioral Theory of Impulsiveness and Impulse Control // Psychological Bulletin. 1975. Vol. 82. No. 4.
36. Acemoglu D., Robinson J. A. Why Nations Fail: The Origins of Power, Prosperity, and Poverty. New York: Crown Business, 2012.
37. Kahneman D., Tversky A. Prospect Theory: An Analysis of Decision under Risk // Econometrica. 1979. Vol. 47. No. 2.
38. Kydland F. E., Prescott E. C. Rules Rather Than Discretion: The Inconsistency of Optimal Plans // Journal of Political Economy. 1977. Vol. 85. No. 3.
39. Laibson D. Golden Eggs and Hyperbolic Discounting // Quarterly Journal of Economics. 1997. Vol. 112. No. 2.
40. Klitgaard R. Controlling Corruption. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1988.
41. Seneca. Epistulae morales ad Lucilium. I, 3 // Сенека. Нравственные письма к Луцилию / пер. С. А. Ошерова. М.: Наука, 1977.
42. Shleifer A., Vishny R. W. Corruption // Quarterly Journal of Economics. 1993. Vol. 108. No. 3. P. 599–617.
43. Simon H. A. Designing Organizations for an Information-Rich World // Computers, Communications, and the Public Interest / ed. M. Greenberger. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1971.
44. Thaler R. H., Shefrin H. M. An Economic Theory of Self-Control // Journal of Political Economy. 1981. Vol. 89. No. 2.
45. Transparency International. Corruption Perceptions Index 2024. Berlin, 2025.
Выход второй части в систему
Все три главы второй части описывают один механизм в трёх его состояниях: право, применённое против смысла (глава 4); правило, применённое против результата (глава 5); время, украденное у последствия (глава 6). Общий знаменатель — форма, освободившаяся от содержания. Три состояния различаются не природой нарушения, а тем, где именно рассогласование становится неустранимым: в толковании нормы, в процедуре её применения или в горизонте решения. Отсюда следует практический вывод, противоречащий привычной логике контроля: ужесточение процедуры не устраняет ни одного из трёх состояний, а расширяет арсенал второго, поскольку у избыточной процедуры появляется заинтересованный защитник — тот, кто извлекает ренту из её сложности. Единственное средство, работающее во всех трёх состояниях, одно: проверка пробы поведения, а не номинала документа.


ЧАСТЬ III. СОЛИДАРИЗМ И ЭКОНОМИКА СОЗНАНИЯ
Защита человека, труд, социальный организм, переход государственного управления от тактического администрирования к стратегии.
Рамка части
Перенос принципа из права в экономику есть проверка его универсальности. Если соответствие формы содержанию работает только в зале суда и не работает на рынке труда, оно является юридической техникой, а не законом систем. Настоящая часть показывает: работает. Три главы устанавливают соответственно правовые основания солидаризма (глава 7), критерий человеческой меры (глава 8) и переход управления от тактического администрирования к стратегии (глава 9). Материал монографии автора «Экономика сознания» встроен в главы 7–9 как независимое эмпирическое подтверждение того же закона на иной предметной области. Несущая ось части — социально-экономическая, ось III; в главе 9 к ней присоединяется когнитивно-темпоральная, ось IV.
ГЛАВА 7. ОБЩЕСТВО КАК ОРГАНИЗМ, А НЕ ПОЛЕ БИТВЫ: ПРАВОВЫЕ ОСНОВАНИЯ СОЦИАЛЬНОГО СОЛИДАРИЗМА
Общество есть единый организм, а не поле боя.
Сурен Акобян, «Право и смысл»  ·  Ось III (социально-экономическая)
Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе: каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если волной снесёт в море береговой утёс, меньше станет Европа, и также, если смоет край мыса или разрушит Замок твой или Друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай, по ком звонит Колокол: он звонит по Тебе.
Джон Донн. «Обращения в внезапных бедствиях», размышление XVII
Связка с системой
Солидаризм отличается от лозунговой защиты «простого человека» тем, что требует честности с обеих сторон. Сильный отвечает за слабого; слабый отвечает за качество собственных требований. Требование столичного качества по цене, не обеспечивающей его физически, есть недобросовестность спроса — такая же, как «региональный коэффициент» есть недобросовестность предложения. Аксиома книги применяется здесь к обществу как к целому: форма членства сохранена, содержание взаимной ответственности утрачено.
1. Две короткогоризонтные онтологии
Социальная философия последних двух столетий предлагает две картины общества, и обе они имеют одну общую черту, которая обычно остаётся незамеченной: обе короткогоризонтны. Они описывают общество как взаимодействие в настоящем и потому неспособны объяснить ни преемственность, ни ответственность перед теми, кто ещё не существует.
Первая картина — общество как поле классовой борьбы. Её сильная сторона состоит в признании того, что социальные группы имеют различные интересы и что право в таких условиях не нейтрально: оно отражает соотношение сил. Слабая сторона — онтологическая. Если общество есть борьба, то согласие в нём всегда временно и всегда есть результат перевеса, а значит, никакое обязательство не может быть прочным: оно держится ровно до изменения баланса. Юридическое следствие такой онтологии разрушительно для права как института: норма становится не мерой, а фиксацией победы, и потому пересматривается при каждой смене победителя. Юсов, критикуя позитивное право с классовых позиций, прямо указывает на это: классовое право и справедливость «несовместимы изначально». Положение это верно как констатация исторического факта и опасно как программа, поскольку отменяет возможность права быть общим.
Вторая картина — общество как рынок, на котором выигрывает сильнейший. Её сильная сторона — признание автономии субъекта и того, что принудительное уравнение разрушает стимулы. Слабая сторона та же, но зеркальная: если общество есть совокупность автономных игроков, то у него нет целого, которое можно было бы повредить, и потому нет основания требовать от выигравшего чего-либо сверх договора. Юридическое следствие — сведение права к процедуре обеспечения сделок и защите от прямого принуждения, при котором всё, что не запрещено, допустимо, включая использование права как оружия. Именно эту логику разбирает глава 4 через категорию злоупотребления: «мешок монет» юридически допустим там, где общество описывается как рынок, и юридически недопустим там, где оно описывается как организм.
Добавим к этой критике одно наблюдение, которое делает её не философской, а исторически проверяемой. Карл Поланьи в работе «Великая трансформация» (1944) описал то, что назвал двойным движением: расширение саморегулирующегося рынка встречает ответное движение общества, требующего защиты, поскольку рынок рассматривает труд, землю и деньги как товары, тогда как ни то, ни другое, ни третье товарами по своей природе не является — труд есть сама человеческая жизнь, земля есть среда обитания, а деньги есть знак покупательной способности. История XX века, по Поланьи, есть история этого ответного движения, принимавшего формы социального законодательства, профсоюзного права, страхования и — в своих крайних формах — государственного контроля над экономикой.
Наблюдение Поланьи важно для книги по одной причине: оно показывает, что солидаризм не есть изобретение идеологов, а есть юридическая форма реакции общества на разрушение условий собственного воспроизводства. Там, где эта форма не создана правом, реакция не исчезает — она находит иные формы, обычно более дорогие. Социальное законодательство потому и дешевле социального взрыва, что оно оформляет взаимный долг до того, как он станет предметом борьбы.
Настоящая книга отвергает обе картины — не по политическим, а по темпоральным основаниям. Обе они неспособны объяснить то, без чего право не существует: связанность отсутствующих. Право связывает наследника долгами наследодателя, который умер; связывает государство обязательствами, принятыми прежними составами органов; связывает нынешнее поколение ответственностью за последствия решений, эффект которых наступит после его исчезновения. Ни борьба, ни обмен не производят связанности с теми, кто не участвует в сделке. Её производит только третье — представление об обществе как целом, существующем во времени, а не в моменте.
Третья картина и называется солидаризмом. Её часто представляют как промежуточную позицию между левым и правым, что неверно: солидаризм не компромисс, а иная онтология, в которой вопрос о распределении вторичен по отношению к вопросу о существовании целого.
Здесь необходимо сразу провести границу, без которой солидаризм вырождается в две собственные противоположности. Первая — органицизм: представление об обществе как организме в том смысле, в каком организм есть целое, приносящее части в жертву. Органицизм в этой форме использовался для обоснования тоталитарных режимов, и он несовместим с российской конституционной конструкцией, в которой человек, его права и свободы являются высшей ценностью (статья 2 Конституции Российской Федерации). Вторая противоположность — патернализм: представление о том, что сильный помогает слабому по собственному усмотрению и может прекратить помощь, когда сочтёт нужным. Патернализм не создаёт обязанностей, он создаёт зависимость, а зависимость есть форма несвободы, против которой направлена вся книга.
Солидаризм, как он понимается здесь, формулируется так: общество есть длящееся во времени сотрудничество различающихся участников, в котором каждый несёт обязанности перед целым и имеет право требовать от целого условий собственного участия; обязанности эти не благотворительны, а взаимны, и их содержание определяется не волей сильного, а законом.
2. Родословная солидаризма: Дюркгейм, Буржуа, Дюги
У солидаризма есть строгая научная родословная, и её следует назвать, поскольку без неё идея звучит как пожелание.
Эмиль Дюркгейм в работе «О разделении общественного труда» (1893) ввёл различение двух типов социальной связи. Механическая солидарность держится на сходстве: общество сплочено потому, что его члены одинаковы, разделяют одни представления и подчинены одному коллективному сознанию; индивидуальность в таком обществе поглощена целым. Органическая солидарность держится на различии и взаимодополнительности: разделение труда делает каждого зависимым от функций других, и связь возникает не из сходства, а из невозможности обойтись без другого. Дюркгеймовский вывод принципиален для права: в обществе органической солидарности право преимущественно восстановительное, а не репрессивное — его функция не наказать отступника, а вернуть отношения в рабочее состояние. Это наблюдение объясняет то, что глава 4 зафиксировала как принцип статьи 10 Гражданского кодекса в разъяснении Высшего Арбитражного Суда: цель отказа в защите права лицу, злоупотребившему правом, — не наказание данного лица, а защита прав лица, пострадавшего в результате злоупотребления. Российское право, таким образом, применяет логику органической солидарности, не называя её.
Леон Буржуа, политический деятель Третьей республики и лауреат Нобелевской премии мира, в работе «Солидарность» (1896) перевёл социологическое наблюдение Дюркгейма на язык политики и права. Его тезис состоит в том, что человек рождается должником общества: он получает язык, знания, технику, институты, созданные до него и без его участия, и потому несёт обязательство, которое не заключал, но которое не может не признать. Буржуа назвал это обязательство квазидоговором — юридической конструкцией, знакомой гражданскому праву: обязательство возникает не из соглашения, а из факта, и закон придаёт ему силу соглашения. Отсюда — программа солидаризма как политики: общество должно организовать взаимный долг через страхование, образование, пенсионное обеспечение, прогрессивное налогообложение, то есть через институты, делающие долг исчислимым и исполнимым.
Три звена родословной складываются в конструкцию, у которой есть и четвёртое, менее известное, но юридически самое практичное: страхование как техническая форма солидарности. Страховой механизм устроен так, что вклад участника не равен его получению, а определяется вероятностью события и размером пула. Закон больших чисел делает индивидуальный риск предсказуемым на уровне совокупности, а совокупность — способной нести то, что не способен нести индивид. Отсюда — юридическое следствие, которое редко формулируют: страхование есть единственная массовая технология, в которой солидарность не требует от участника добродетели, а лишь участия. Именно поэтому социальное страхование стало главной правовой формой солидаризма в XX веке и почему его демонтаж всегда сопровождается ростом индивидуальной уязвимости, а не индивидуальной ответственности.
Леон Дюги в работах «Государство, объективное право и позитивное право» и «Социальное право, индивидуальное право и преобразование государства» придал солидаризму юридическую форму. Он отверг концепцию субъективного права как принадлежащей индивиду власти над другими и заменил её концепцией социальной функции: индивид не имеет прав, он имеет обязанность исполнять свою функцию в общественном разделении труда, а право есть объективный порядок, вытекающий из солидарности. Дюги был последователен до конца: он отказал государству в суверенном праве издавать произвольные предписания, утверждая, что государство связано правилом права точно так же, как связан индивид, и что закон обязателен не потому, что издан сувереном, а поскольку выражает социальную норму солидарности.
Три звена родословной дают конструкцию, из которой книга исходит. Дюркгейм показал, что современное общество держится на взаимодополнительности, а не на сходстве. Буржуа показал, что взаимодополнительность порождает долг, существующий до всякого соглашения. Дюги показал, что долг этот обязывает и государство, а не только гражданина. Симметричность обязанности — вот юридическое ядро солидаризма, и именно она делает его прямым ответом на формулу Бенкендорфа «Законы пишутся для подчинённых, а не для начальства».
3. Русская философия права о солидарности
Русская традиция подошла к той же конструкции иным путём — не от социологии, а от метафизики добра и от проблемы достоинства.
В. С. Соловьёв в «Оправдании добра» определил право как принудительное требование реализации определённого минимального добра, или порядка, не допускающего известных проявлений зла. Определение это часто цитируют как оправдание принуждения, между тем его смысл противоположен: право не создаёт добро — оно обеспечивает минимум, без которого добро невозможно, то есть удерживает общество от состояния, в котором солидарность разрушается насилием. Соловьёв был последовательным противником смертной казни именно по этому основанию: государство, убивающее преступника, выходит за пределы минимума и тем самым утрачивает собственное нравственное оправдание. Для настоящей книги существенно другое: соловьёвская формула устанавливает предел права, а не его содержание, и тем самым оставляет пространство для общественного самоопределения, в котором и живёт солидарность.
Б. Н. Чичерин определял право как внешнюю свободу человека, определяемую общим законом. Его вклад в теорию солидаризма — указание на то, что свобода невозможна без общей меры: там, где мера устанавливается для каждого отдельно, свобода одного есть ограничение другого, и общество распадается на совокупность притязаний. Общий закон потому и общий, что он одинаково связывает всех, — и в этом смысле чичеринская формула есть юридическое выражение симметрии обязанности.
П. И. Новгородцев в работе «Об общественном идеале» дал то, чего недоставало обоим предшественникам: социальное измерение. Его тезис состоит в том, что формальное равенство и свобода договора недостаточны там, где стороны фактически неравны: право, предоставляющее равную свободу неравным, закрепляет неравенство. Отсюда — необходимость социального права, которое не отменяет свободу, а делает её реальной, обеспечивая минимум условий для её осуществления. Новгородцев, будучи либералом, обосновал социальное государство раньше, чем это сделали европейские социал-демократы, и обосновал его не классовой борьбой, а требованием достоинства личности.
И. А. Ильин в «Общей теории права и государства» добавил измерение, без которого солидаризм остаётся внешним: правосознание. Право действует не потому, что обеспечено принуждением, а потому что признано; признание же возможно лишь там, где субъект видит в норме свою, а не чужую волю. Отсюда — практический вывод, имеющий прямое отношение к главе 3: право, написанное «для других», не порождает правосознания, поскольку адресат не узнаёт в нём себя.
Сведение четырёх позиций даёт русскую формулу солидаризма, которую книга предлагает принять: общество есть союз личностей, связанных взаимным долгом, содержание которого определяется не силой сторон, а достоинством каждой; право есть форма этого долга, а государство — его гарант, связанный им в той же мере, в какой связаны граждане.
Формула эта не метафизична. Она воспроизведена в тексте действующей Конституции — и следующий раздел показывает, как именно.
4. Конституция и социальное законодательство как форма солидаризма
Статья 1 Конституции Российской Федерации определяет Россию как демократическое федеративное правовое государство с республиканской формой правления. Статья 2 устанавливает: человек, его права и свободы являются высшей ценностью; признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина — обязанность государства. Статья 7 (часть 1) определяет Российскую Федерацию как социальное государство, политика которого направлена на создание условий, обеспечивающих достойную жизнь и свободное развитие человека. Статья 7 (часть 2) перечисляет конкретные направления: охрана труда и здоровья людей, установление гарантированного минимального размера оплаты труда, обеспечение государственной поддержки семьи, материнства, отцовства и детства, инвалидов и пожилых граждан, развитие системы социальных служб, установление государственных пенсий, пособий и иных гарантий социальной защиты.
Три нормы вместе образуют конструкцию, которую юридически следует описать как конституционализированный солидаризм. Признаки его таковы.
Во-первых, обязанность государства сформулирована как обязанность создавать условия, а не как обязанность предоставлять блага. Это важное различие: государство не заменяет общество в деле обеспечения достойной жизни, оно обеспечивает рамку, в которой общество способно это делать. Именно поэтому статья 7 совместима с рыночной экономикой (статья 8) и с частной собственностью (статья 35) — и именно поэтому она несовместима ни с перераспределительным патернализмом, ни с отказом государства от социальной функции.
Во-вторых, статья 39 устанавливает гарантию социального обеспечения по возрасту, в случае болезни, инвалидности, потери кормильца, для воспитания детей, а часть 2 той же статьи допускает добровольное страхование и иные формы социального обеспечения. Конструкция смешанная: базовая гарантия публична и безусловна, дополнительное обеспечение — дело самого человека и его объединений. Это распределение ответственности между уровнями общественной организации есть то, что в социальной философии называется принципом субсидиарности, и оно закреплено в российском праве не декларативно, а через разграничение полномочий.
В-третьих, статья 38 устанавливает, что материнство и детство, семья находятся под защитой государства, а забота о детях и их воспитание — равное право и обязанность родителей; трудоспособные дети, достигшие восемнадцати лет, должны заботиться о нетрудоспособных родителях. Норма эта примечательна тем, что прямо конструирует межпоколенческую обязанность в обоих направлениях — от родителей к детям и от детей к родителям, — то есть юридически оформляет то, что Буржуа называл квазидоговором: обязанность существует не потому, что была принята, а потому, что из неё невозможно выйти.
В-четвёртых, статья 37 закрепляет свободу труда, право распоряжаться своими способностями к труду, запрет принудительного труда, право на труд в условиях, отвечающих требованиям безопасности и гигиены, на вознаграждение за труд не ниже установленного федеральным законом минимального размера оплаты труда, а также право на защиту от безработицы; часть 5 той же статьи признаёт право на индивидуальные и коллективные трудовые споры с использованием установленных федеральным законом способов их разрешения, включая право на забастовку. Это не декларация, а признание того, что конфликт интересов в сфере труда существует, — и что он должен разрешаться процедурой, а не силой.
Между статьёй 7 и статьёй 37 Конституции находится ещё одна норма, которую принято считать декларативной, но которая для настоящей книги является ключевой: часть 3 статьи 37 устанавливает право на труд в условиях, отвечающих требованиям безопасности и гигиены, на вознаграждение за труд без какой бы то ни было дискриминации и не ниже установленного федеральным законом минимального размера оплаты труда. Конструкция эта содержит три различных требования, и смешивать их нельзя. Безопасность и гигиена — требование к условиям, оно обеспечивается охраной труда (раздел X Трудового кодекса) и подлежит проверке независимо от согласия работника. Недискриминация — требование к порядку определения вознаграждения; оно означает, что различие в оплате должно объясняться различием в труде, а не в личности работника. Минимальный размер — требование к уровню, ниже которого договор недействителен, даже если работник на него согласился.
Третье требование принципиально: оно устанавливает предел свободы договора не в интересах третьей стороны, а в интересах самого работника, вопреки его воле. Юридическая логика здесь такова: сторона, фактически не способна отказаться от предложения, не может считаться свободной в принятии его условий; согласие, данное в положении, где отказ означает потерю средств к существованию, не является выражением воли в том смысле, в каком его понимает гражданское право. Это и есть юридическая формула новгородцевского тезиса о недостаточности формального равенства: равенство сторон предполагается правом, а фактически отсутствует, и потому право вводит материальный предел, восстанавливающий условие действительности соглашения. Статья 9 Трудового кодекса закрепляет это прямо: коллективные договоры, соглашения и трудовые договоры не могут содержать условий, ограничивающих права или снижающих уровень гарантий работников по сравнению с установленными трудовым законодательством, а если такие условия включены, они не подлежат применению.
Трудовой кодекс Российской Федерации развивает эту конструкцию в институт социального партнёрства. Статья 23 определяет его как систему взаимоотношений между работниками (представителями работников), работодателями (представителями работодателей), органами государственной власти и органами местного самоуправления, направленную на обеспечение согласования интересов работников и работодателей по вопросам регулирования трудовых отношений и иных непосредственно связанных с ними отношений. Статья 24 перечисляет основные принципы социального партнёрства: равноправие сторон, уважение и учёт их интересов, свобода выбора при обсуждении вопросов, входящих в сферу регулирования труда, добровольность принятия обязательств, реальность их обеспечения, обязательность выполнения соглашений и ответственность за их невыполнение, контроль за выполнением, содействие представителей органов государственной власти и местного самоуправления. Статья 26 устанавливает уровни — федеральный, межрегиональный, региональный, отраслевой и межотраслевой, территориальный, уровень работодателя; статья 27 — формы: коллективные переговоры, взаимные консультации, участие работников в управлении организацией, представительство в органах регулирования.
Обратим внимание на то, что статья 24 прямо называет добровольность принятия обязательств и обязательность выполнения — то есть сочетает свободу договора с его связанностью. Это и есть юридическая форма солидарности: обязательство принимается свободно, но, будучи принято, связывает. Там, где эта связка нарушается — обязательства принимаются формально и не исполняются, — социальное партнёрство вырождается в ритуал, описанный в главе 5.
У социального партнёрства есть собственная патология, и её следует назвать, поскольку без этого описание станет апологетическим. Соглашение, заключённое без реальных переговоров, есть документ, а не обязательство: стороны подписывают текст, не согласовывая его содержания, а затем отчитываются о выполнении. Признаки такого соглашения те же, что у отписки, описанной в главе 5: отсутствие протокола разногласий при наличии фактических разногласий, формулировки, не порождающие проверяемых обязательств («стороны будут способствовать», «рекомендуется учитывать»), отсутствие механизма ответственности за неисполнение и отсутствие публикации текста, доступной работникам. Юридическое последствие здесь то же, что и в частном праве: обязательство, содержание которого не определено, не порождает связанности. Солидарность, оформленная таким документом, есть её имитация — и по темпоральному критерию главы 2 она хуже открытого конфликта, поскольку лишает конфликт его продуктивной функции: процедуры, в которой интересы артикулируются и согласуются.
Завершает картину Федеральный закон от 27 ноября 2002 года № 156-ФЗ «Об объединениях работодателей», признающий работодателей субъектом коллективных отношений, и система соглашений — Генеральное соглашение между общероссийскими объединениями профсоюзов, общероссийскими объединениями работодателей и Правительством Российской Федерации, заключаемое на федеральном уровне. Юридическая природа этих актов двойственна: они не являются нормативными правовыми актами в строгом смысле, но устанавливают обязательства сторон и учитываются при принятии актов; их сила обеспечивается не санкцией, а взаимностью — то есть тем, что каждая сторона заинтересована в исполнении другой. Это и есть органическая солидарность в юридической форме.
5. Солидарность не есть патернализм: взаимность и субсидиарность
Различение солидарности и патернализма — не терминологическое, а юридическое, поскольку оно определяет, кому принадлежит решение.
Патернализм устроен вертикально: сильный оценивает потребность слабого и удовлетворяет её по собственному разумению. Слабый при этом является объектом, а не участником; его согласие не требуется, а потому не требуется и его ответственность. Следствие — то, что социальная политика описывает как иждивенчество: получатель поддержки теряет мотивацию к участию, поскольку участие не влияет на результат. Юридически патернализм проявляется в конструкции, при которой предоставление блага поставлено в зависимость от усмотрения органа, а не от формально определённых условий.
Солидарность устроена горизонтально: обязанность взаимна, а её содержание определяется совместно. Слабый является не объектом помощи, а участником отношения — со своим правом требовать и со своей обязанностью участвовать. Следствие — сохранение достоинства, которое статья 21 Конституции Российской Федерации объявляет охраняемым государством и подлежащим защите независимо от каких бы то ни было обстоятельств: ничто не может быть основанием для его умаления.
Различение это имеет прямое практическое применение, и его следует назвать. Мера социальной поддержки, предоставляемая по усмотрению и требующая от получателя доказать собственную нуждаемость ценой унижения, есть патернализм, даже если её размер достаточен. Та же мера, предоставляемая по формальным основаниям, с определённым сроком и с возможностью обжалования отказа, есть солидарность, даже если её размер скромен. Различие не в сумме, а в конструкции: первая превращает право в милость, вторая сохраняет его правом. Глава 8 разбирает этот механизм подробно на примере положения тех, кто не может защитить себя сам.
Второе различение, необходимое для того, чтобы солидаризм не превратился в централизацию, — субсидиарность: решение должно приниматься на том уровне, который способен его принять, и не выше. Принцип этот имеет в российском праве прямое закрепление: статья 12 Конституции гарантирует местное самоуправление, которое в пределах своих полномочий самостоятельно, а органы местного самоуправления не входят в систему органов государственной власти; Федеральный закон от 6 октября 2003 года № 131-ФЗ «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации» устанавливает перечень вопросов местного значения. Федеративное устройство (статьи 5, 71–73 Конституции) есть субсидиарность в её конституционной форме.
Связь субсидиарности с темпоральной проблематикой книги прямая, хотя и неочевидная. Уровень, принимающий решение, должен находиться достаточно близко к последствию, чтобы его видеть. Федеральный орган, принимающий решение о школе в районном центре, не видит последствия в течение срока, превышающего горизонт его ответственности; орган местного самоуправления видит, поскольку живёт там же. Отсюда — практическое правило, которое книга предлагает принять: распределение полномочий есть распределение горизонтов, и передача полномочия наверх всегда означает сокращение горизонта, а передача вниз — его удлинение. Обратное тоже верно: там, где местный уровень не обладает ресурсом, передача ему полномочия без ресурса есть не децентрализация, а перекладывание ответственности, и такая конструкция хуже централизации, поскольку создаёт видимость связанности при фактической её утрате.
Солидарность есть темпоральная связь: она существует там, где обязанность переживает того, кто её принял, и где тот, кто её несёт, участвовал в определении её содержания.
6. Солидаризм как темпоральная категория
Завершая главу, вернёмся к её отправной точке. Солидаризм был предложен как третья онтология, способная объяснить связанность отсутствующих. Покажем, что это не метафора, а юридически проверяемое утверждение, — на трёх конструкциях действующего права.
Первая конструкция: пенсионное страхование. Оно устроено как распределительная система: взносы работающих сегодня финансируют выплаты пенсионерам сегодня в расчёте на то, что следующее поколение поступит так же. Ни одно поколение не заключало этого договора; каждое наследует его как условие участия в обществе. Это чистый буржуазов квазидоговор: обязательство из факта, а не из соглашения. Отсюда — юридическая чувствительность конструкции к односторонним изменениям: изменение параметров пенсионной системы затрагивает не только будущие выплаты, но и само ожидание, на котором держится добровольное участие. Именно поэтому Конституционный Суд Российской Федерации, рассматривая вопросы пенсионного регулирования, исходит из необходимости сохранять доверие граждан к закону и действиям государства и обеспечивать правовую определённость.
Вторая конструкция: обязательное социальное и медицинское страхование. Работодатель уплачивает взносы за работника, работник получает обеспечение, которое не зависит от того, сколько он лично внёс в конкретный период. Связь между вкладом и получением разорвана во времени и перераспределена между участниками — то есть система работает как механизм солидарности, а не как накопительный счёт.
Третья конструкция: налог как общее условие. Прогрессивная шкала налога на доходы физических лиц, установленная статьёй 224 Налогового кодекса Российской Федерации, есть юридическая форма того, что Буржуа называл долгом перед обществом: тот, кто получил от общественного сотрудничества больше, вносит больше, — не в наказание за успех, а в исполнение обязательства, из которого невозможно выйти, поскольку успех был бы невозможен без общественного условия (прав, институтов, инфраструктуры, образования, безопасности).
К трём юридическим конструкциям следует добавить четвёртое, эмпирическое соображение, которое объясняет, почему солидаризм не является вопросом вкуса. Общественное доверие есть ресурс, воспроизводство которого занимает поколения, а разрушение — годы. Исследования социального капитала, наиболее известные в изложении Роберта Патнэма, показывают устойчивую связь между уровнем доверия и обобщённого участия, с одной стороны, и качеством институтов и экономическими результатами — с другой; работы Ричарда Уилкинсона и Кейт Пикетт связывают с высоким уровнем неравенства рост социальных издержек, не сводимых к доходу. Обе линии исследований оспариваются в деталях, и книга не строит на них доказательство; существенно иное: ни одна из них не объяснима в рамках онтологии обмена, поскольку ни доверие, ни здоровье населения не являются предметом сделки и не имеют цены, по которой их можно купить после утраты.
Отсюда — темпоральный аргумент в пользу солидаризма, который книга считает решающим. Общество, описывающее себя как рынок, способно воспроизводить себя лишь до тех пор, пока запас доверия, накопленный досылочно, не исчерпан; когда он исчерпан, рынок не производит нового, поскольку доверие не есть результат сделки. Общество, описывающее себя как союз, воспроизводит доверие самой конструкцией взаимной обязанности. Первое — темпорально иррационально в строгом смысле главы 2: цикл решения (сделка) короче цикла последствий (состояние ткани доверия). Второе — темпорально рационально, поскольку обязанность, переживающая сделку, и есть механизм удлинения горизонта.
Три конструкции показывают, что солидаризм в российском праве — не идеологическая надстройка, а действующий механизм. Проблема не в его отсутствии, а в том, что он не осмыслен как принцип: каждая из конструкций обсуждается отдельно — пенсионная реформа, налоговая нагрузка, страховые тарифы, — тогда как все они суть формы одного и того же межвременного обязательства. Осмысление это даёт книга: там, где право связывает отсутствующих, оно действует как солидарность, а там, где оно связывает только присутствующих, — как обмен.
Отдельной проверки солидаризм требует в ситуации общего риска, когда общество вынуждено принимать меры, издержки которых распределены неравномерно, а выгоды недостижимы для конкретного участника в обозримый срок. Российское право дало такой опыт в 2020–2021 годах, и он показателен не с точки зрения оценки конкретных мер, а с точки зрения юридической техники их сопровождения.
Верховный Суд Российской Федерации, руководствуясь пунктом 1 части 7 статьи 2 и пунктом 7 части 1 статьи 7 Федерального конституционного закона от 5 февраля 2014 года № 3-ФКЗ «О Верховном Суде Российской Федерации», утвердил два Обзора по отдельным вопросам судебной практики, связанным с применением законодательства и мер по противодействию распространению новой коронавирусной инфекции (№ 1 — 21 апреля 2020 года, № 2 — 30 апреля 2020 года). В них разъяснено, в частности, что правовые режимы, предусматривающие ограничения свободного перемещения граждан, вводят обязанности публично-правового характера, а невозможность рассмотрения дела в связи с их введением может служить основанием для отложения разбирательства, приостановления производства и продления срока рассмотрения дела (статьи 169 и 6.1 Гражданского процессуального кодекса, статьи 158 и 6.1 Арбитражного процессуального кодекса, статьи 152 и 10 Кодекса административного судопроизводства); что вопрос о переносе разбирательства решается судом самостоятельно применительно к каждому делу с учётом необходимости соблюдения разумного срока судопроизводства; что нерабочие дни, объявленные Указами Президента Российской Федерации от 25 марта 2020 года № 206 и от 2 апреля 2020 года № 239, включаются в процессуальные сроки и не переносят день их окончания.
Юридически значимы здесь не сами разъяснения, а три черты конструкции, которые они обнажили.
Первая: ограничение введено как обязанность публично-правового характера, а не как сделка. Это означает, что оно не требует согласия адресата и не порождает встречного обязательства в гражданско-правовом смысле. Но именно поэтому оно требует иного обеспечения — соразмерности, временны;х границ и компенсации, установленных законом. Статья 55 (часть 3) Конституции допускает ограничение прав только федеральным законом и только в той мере, в какой это необходимо в целях защиты основ конституционного строя, нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопасности государства. Три условия этой нормы — форма, необходимость, мера — и есть юридическая формула солидарности в ситуации общего риска: общество вправе требовать от индивида самоограничения ради других, но не произвольно и не безвозмездно.
Вторая: разумный срок судопроизводства сохранён как требование и в условиях чрезвычайности. Верховный Суд прямо указал, что перенос и приостановление не отменяют необходимости соблюдения разумного срока. Это принципиально для темы книги: институт, который приостанавливает собственные гарантии под предлогом обстоятельства, обычно их не восстанавливает. Сохранение срока как требования есть форма темпоральной дисциплины, и она же — признак того, что право рассматривает ограничение как временное, а не как новый режим.
Третья: распределение издержек не было распределением убытков. Меры поддержки, мораторий на возбуждение дел о банкротстве по заявлениям кредиторов в отношении отдельных категорий должников, отсрочки по обязательствам — все они устроены не как возмещение, а как перенос издержки во времени. Темпоральный смысл этого выбора двояк: он сохраняет предприятие, которое иначе было бы утрачено, и он перекладывает часть издержки на кредиторов и на бюджет, то есть на будущее. Солидарность, финансируемая заёмным временем, остаётся солидарностью только при одном условии: если перенос осознаётся как долг, а не как списание. Там, где это условие не соблюдено, общество получает не распределение риска, а его отсрочку — с процентами, которые платит следующее поколение.
Отсюда — вывод, которым глава завершается. Солидаризм проверяется не в спокойное время, когда взаимный дёшев, а в ситуации общего риска, когда он дорог. И проверяется он не объёмом мер, а тремя юридическими признаками: наличием правовых оснований ограничения, сохранением процессуальных и материальных гарантий, а также ясностью в вопросе о том, кто и когда возмещает перенесённые издержки. Отсутствие любого из трёх превращает солидарность в мобилизацию, а мобилизация, как показывает история, имеет обыкновение не заканчиваться вместе с обстоятельством, которое её вызвало.
Отсюда — переход к следующей главе. Если общество есть союз, в котором обязанность взаимна, то мерой его устройства служит не положение сильных, а положение тех, кто не способен защитить себя сам: заключённый, ребёнок, пожилой человек, инвалид, наёмный работник. Право, которое хорошо работает для профессиональных участников и плохо — для разовых, не является солидарным независимо от того, как оно себя называет. Проверка права слабым и посвящена глава 8.
7. Двусторонняя добросовестность: «потолок цен» и парадокс «лохануться»
Солидаризм, обоснованный в предыдущих разделах, отличается от лозунговой защиты «простого человека» одним существенным признаком: он требует честности с обеих сторон. Там, где ответственность возлагается только на сильного, возникает не солидарность, а патернализм без взаимности; там, где только на слабого, — социал-дарвинизм. Настоящий раздел показывает, что недобросовестность на рынке труда и услуг является двусторонней, и делает это на материале, не имеющем отношения к залу суда.
Материал даёт монография автора «Экономика сознания» (2025). В российских регионах сложился парадокс, воспроизводящийся без внешнего управления. Во-первых, потребительские ожидания жителей регионального центра и столицы стремительно выровнялись: благодаря мобильности, цифровому пространству и общему информационному полю заказчик требует того же уровня качества дизайна, материалов, сервиса и эстетики. Во-вторых, оплата труда специалистов и итоговая стоимость услуг при идентичных трудозатратах и материалах ниже в два-три раза. В-третьих, и это главное, разрыв поддерживается не платёжеспособностью, а экономическим сознанием.
Автор вводит понятие парадокса «лохануться»: заказчик, располагая средствами и сталкиваясь с дефицитом специалистов, субъективно убеждён, что справедливая цена услуги в регионе должна быть существенно ниже столичной; испытывает иррациональный страх переплатить сверх негласно установленного «потолка цен», даже если объективная стоимость труда и материалов требует иного; готов месяцами ждать «дешевого» специалиста, физически не способного обеспечить требуемое качество за предложенную цену, вместо того чтобы оплатить адекватно труд доступного квалифицированного мастера.
«Потолок цен» есть ограничение, навязанное не рынком, а коллективным убеждением, что «здесь так не платят», — при отсутствии реальной конкуренции и наличии платёжеспособного спроса. Юридически это конструкция, прямо аналогичная норме, соблюдаемой формально и разрушающей содержание: форма цены сохранена, содержание ценности труда утрачено. Различие состоит лишь в том, что в праве форму удерживает текст нормы, а на рынке — коллективное представление.
Классический пример из того же источника: заказчик, планирующий ремонт ванной комнаты, уверен, что в регионе он обойдётся в 50 тысяч рублей; все специалисты, предлагающие такую цену, заняты на месяцы вперёд; доступный квалифицированный мастер называет цену в два с лишним раза выше; заказчик выбирает ожидание. Последствия предсказуемы и повторяемы: месяцы простоя, привлечение неквалифицированного исполнителя под давлением срока, переделка, итоговая стоимость выше первоначальной адекватной. Это замкнутый круг в его бытовом издании: форма экономии сохранена, содержание результата утрачено, цена перенесена во времени и оплачена тем же заказчиком.
Сравнительные данные, собранные в том же исследовании, показывают масштаб: стоимость комплексного ремонта ванной комнаты составляла в Москве около 282 тысяч рублей, в Красноярске — 238, в Санкт-Петербурге — 212, в Новосибирске — 174, в Казани — 171, в Барнауле — 133 тысячи рублей; в Липецке, по данным автора, комплексный ремонт не превышал 80–110 тысяч рублей, то есть составлял примерно 40–45 процентов от московской цены при сопоставимых трудозатратах и материалах. Электромонтажные работы: Москва — 500–1000 рублей за квадратный метр, региональные центры — 300–700, Липецк — 300–500. Сантехнические работы: Москва — 800–1500 рублей за квадратный метр, региональные центры — 400–900.
Солидаристская квалификация этих данных принципиально отличается и от марксистской, и от либеральной. Марксистская прочла бы их как эксплуатацию; либеральная — как равновесную цену регионального рынка. Настоящая книга прочитывает их как двустороннее рассогласование: со стороны спроса — требование столичного качества по цене, не обеспечивающей его физически; со стороны предложения — оплата одинакового труда по-разному на единственном основании географической метки (см. главу 8). Обе стороны производят форму, не соответствующую содержанию, и обе оплачивают это позже: заказчик — качеством, отрасль — кадрами.
Отсюда следует практический вывод, дополняющий раздел 5: солидаризм не является призывом к щедрости. Он является требованием прозрачности. Там, где цена формируется коллективным убеждением, а не расчётом себестоимости, ни одна из сторон не может проверить добросовестность другой, и рассогласование воспроизводится автоматически. Публикация кейсов «справедливой цены» с расчётом себестоимости есть не просветительская акция, а механизм восстановления проверяемости — то есть инженерное решение в смысле раздела 8 Введения.
Выход в систему
Солидаризм есть не моральное предпочтение, а условие воспроизводства доверия: общество, описывающее себя как рынок, расходует запас доверия, накопленный до него, и не производит нового, поскольку доверие не является результатом сделки. Замкнутый круг «низкая цена — отток компетенций — деградация качества — недоверие — новая низкая цена» структурно идентичен деградации правопорядка при системном формализме. Глава несёт ось III (социально-экономическую).
АННОТАЦИЯ К ГЛАВЕ 7
Глава обосновывает отказ от двух короткогоризонтных онтологий общества — марксистской классовой борьбы и социал-дарвинистского рынка, — показывая, что ни одна из них неспособна объяснить юридический факт связанности отсутствующих: наследование долгов, континуитет обязательств государства, межпоколенческая ответственность. Солидаризм определяется не как промежуточная позиция между левым и правым, а как иная онтология, в которой общество есть длящееся во времени сотрудничество различающихся участников, а обязанности взаимны и определяются законом, а не волей сильного. Проводится граница с органицизмом (целое, приносящее часть в жертву) и патернализмом (помощь по усмотрению, создающая зависимость). Реконструируется научная родословная солидаризма: механическая и органическая солидарность Э. Дюркгейма (1893) с её следствием о восстановительном, а не репрессивном характере права; квазидоговор Л. Буржуа (1896) как долг перед обществом, возникший из факта, а не из соглашения; социальная функция и отказ от суверенного произвола в учении Л. Дюги. Русская линия представлена В. С. Соловьёвым (право как принудительное требование определённого минимального добра), Б. Н. Чичериным (внешняя свобода, определяемая общим законом), П. И. Новгородцевым (недостаточность формального равенства при фактическом неравенстве) и И. А. Ильиным (правосознание как условие действия права); формулируется русская версия солидаризма. Нормативное основание разбирается по действующему праву: статьи 1, 2, 7, 21, 35, 37, 38, 39 Конституции РФ и институт социального партнёрства в Трудовом кодексе (статьи 23–27), включая принцип добровольности принятия обязательств при их обязательности выполнения. Показано, что распределение полномочий есть распределение горизонтов, и потому субсидиарность (статья 12 Конституции, Федеральный закон № 131-ФЗ) является темпоральным требованием, а не административным предпочтением. Завершает глава демонстрация того, что пенсионное страхование, обязательное социальное страхование и прогрессивное налогообложение суть три юридические формы одного межвременного обязательства.
СПИСОК ИСТОЧНИКОВ К ГЛАВЕ 7
Нормативные правовые акты
1. Конституция Российской Федерации (статьи 1, 2, 5, 7, 8, 12, 21, 35, 37, 38, 39, 71–73).
2. Гражданский кодекс Российской Федерации, часть первая (статьи 1, 9, 10).
3. Трудовой кодекс Российской Федерации (статьи 9, 23–27, 398; раздел X «Охрана труда»).
4. Налоговый кодекс Российской Федерации: часть первая (статьи 3, 54.1); часть вторая (статьи 224, 252, 425).
5. Федеральный закон от 6 октября 2003 года № 131-ФЗ «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации».
6. Федеральный закон от 27 ноября 2002 года № 156-ФЗ «Об объединениях работодателей».
7. Федеральный закон от 28 декабря 2013 года № 400-ФЗ «О страховых пенсиях».
8. Федеральный закон от 24 июля 1998 года № 125-ФЗ «Об обязательном социальном страховании от несчастных случаев на производстве и профессиональных заболеваний».
9. Федеральный конституционный закон от 5 февраля 2014 года № 3-ФКЗ «О Верховном Суде Российской Федерации» (пункт 1 части 7 статьи 2, пункт 7 части 1 статьи 7).
10. Указ Президента Российской Федерации от 25 марта 2020 года № 206 «Об объявлении в Российской Федерации нерабочих дней»; Указ Президента Российской Федерации от 2 апреля 2020 года № 239 «О мерах по обеспечению санитарно-эпидемиологического благополучия населения на территории Российской Федерации в связи с распространением новой коронавирусной инфекции (COVID-19)».
Судебная практика
11. Информационное письмо Президиума Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации от 25 ноября 2008 года № 127 «О некоторых вопросах применения статьи 10 Гражданского кодекса Российской Федерации» (пункт 5).
12. Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 23 июня 2015 года № 25.
13. Обзор по отдельным вопросам судебной практики № 1, связанный с применением законодательства и мер по противодействию распространению на территории Российской Федерации новой коронавирусной инфекции (COVID-19) (утверждён Президиумом Верховного Суда Российской Федерации 21 апреля 2020 года).
14. Обзор по отдельным вопросам судебной практики № 2, связанный с применением законодательства и мер по противодействию распространению на территории Российской Федерации новой коронавирусной инфекции (COVID-19) (утверждён Президиумом Верховного Суда Российской Федерации 30 апреля 2020 года).
Литература
15. Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Метод социологии. М.: Наука, 1991.
16. Ильин И. А. Общая теория права и государства. М.: Зерцало, 2000.
17. Новгородцев П. И. Об общественном идеале. М.: Политиздат, 1991.
18. Соловьёв В. С. Оправдание добра. Нравственная философия // Соловьёв В. С. Сочинения: в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1988.
19. Чичерин Б. Н. Философия права // Чичерин Б. Н. Сочинения: в 4 т. Т. 3. М.: Юристъ, 1999.
20. Юсов П. А. Содержание и смысл права: монография. Южно-Сахалинск: Изд-во СахГУ, 2011.
21. Bourgeois L. Solidarit;. Paris: Armand Colin, 1896.
22. Donne J. Devotions upon Emergent Occasions. Meditation XVII. London: Thomas Jones, 1624.
23. Duguit L. Le droit social, le droit individuel et la transformation de l';tat. Paris: Alcan, 1908.
24. Duguit L. Les transformations du droit public. Paris: Armand Colin, 1913.
25. Durkheim ;. De la division du travail social. Paris: F;lix Alcan, 1893.
26. Polanyi K. The Great Transformation: The Political and Economic Origins of Our Time. New York: Farrar & Rinehart, 1944. Рус. пер.: Поланьи К. Великая трансформация: политические и экономические истоки нашего времени. СПб.: Алетейя, 2002.
27. Putnam R. D. Bowling Alone: The Collapse and Revival of American Community. New York: Simon & Schuster, 2000.
28. Wilkinson R., Pickett K. The Spirit Level: Why More Equal Societies Almost Always Do Better. London: Allen Lane, 2009.
ГЛАВА 8. ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ МЕРА ПРАВА: ЗАЩИТА СЛАБОГО КАК КРИТЕРИЙ СИСТЕМЫ
Люди — не скот, а сотрудники, и они хотят видеть справедливость.
Сурен Акобян, «Право и смысл»  ·  Ось III (социально-экономическая)
Не стоит она слезинки хотя бы одного только того замученного ребёнка, который бил себя кулачонком в грудь и молился в зловонной конуре своей неискупленными слезами своими к «Боженьке».
Ф. М. Достоевский. «Братья Карамазовы», книга пятая, «Pro и contra», глава IV «Бунт»
Связка с системой
Защита слабого не ослабляет государство, а укрепляет его несущие конструкции. Критерий прост и проверяем: состояние правовой системы определяется положением того, кто не способен защитить себя сам, потому что только этот участник не может подделать форму. Там, где слабый вынужден справками доказывать факт собственного существования, рассогласование формы и содержания достигло системного масштаба.
1. Мера права: почему слабым
Право оценивают по-разному: по качеству законодательства, по скорости судопроизводства, по числу выявленных нарушений, по позициям в международных рейтингах. Каждая из этих мер имеет недостаток, общий для всех: она измеряет систему по её собственной отчётности. Настоящая книга предлагает иную меру, и мера эта не этическая, а диагностическая: состояние правовой системы определяется положением того, кто не способен защитить себя сам.
Оснований для выбора именно этой меры четыре, и они не сводятся к состраданию.
Первое — асимметрия издержек. Сильный участник правоотношения способен нести издержки процедуры: оплатить представительство, выдержать сроки, пройти инстанции, пережить отказ и начать заново. Слабый — неспособен, и потому цена ошибки системы для него абсолютна: один отказ, одна просрочка, одна утраченная справка могут стоить ему права, которое не будет восстановлено никогда. Система, работающая приемлемо для сильного и разрушительно для слабого, не является системой одного качества с оговоркой о трудных случаях: она является системой двух разных качеств, и второе из них есть действительное.
Второе — отсутствие обратной связи. Там, где у участника нет ресурса на оспаривание, дефект нормы не обнаруживается. Сильный оспаривает и тем самым сообщает системе о неисправности; слабый прекращает попытки и тем самым изымает сигнал из статистики. Система, измеряющая себя числом жалоб, в этом случае измеряет не качество, а способность жаловаться. Отсюда — методологическое следствие: единственный надёжный индикатор состояния права находится там, где индикаторов почти нет.
Третье — конституционное. Статья 2 Конституции Российской Федерации провозглашает человека, его права и свободы высшей ценностью, а их признание, соблюдение и защиту — обязанностью государства. Статья 21 устанавливает, что достоинство личности охраняется государством и ничто не может быть основанием для его умаления. Норма сформулирована абсолютно: не «как правило», не «при наличии возможностей», а «ничто». Юридически это означает, что обращение с тем, кто не может возразить, есть проверка исполнения государством его основной обязанности, а не частный вопрос социальной политики.
Четвёртое — темпоральное. Слабый, как правило, слаб именно во времени: у него нет запаса, позволяющего ждать, нет возможности отложить, нет ресурса на повторные попытки. Там, где система расходует его время, она расходует не абстрактный ресурс, а единственное, чем он располагает. Именно поэтому критерий, который книга формулирует в конце главы, имеет временну;ю форму: система, в которой слабый вынужден справками доказывать факт собственного существования, темпорально иррациональна по определению — она расходует будущее человека на обслуживание собственной бумаги.
Определим круг тех, к кому применяется эта мера. Он не произволен: его задаёт не социология, а право, перечисляя категории, для которых установлены специальные гарантии. Лица, находящиеся в местах принудительного содержания; несовершеннолетние и лица, лишённые родительского попечения; нетрудоспособные и пожилые; инвалиды; наёмные работники; лица с психическими расстройствами; мигранты и лица без гражданства; те, кто не владеет языком судопроизводства. Общий признак всех этих категорий — невозможность выйти из отношения: работник не может уйти с рынка труда, заключённый не может покинуть учреждение, ребёнок не может выбрать семью, инвалид не может отказаться от потребности в доступной среде. Там, где выход невозможен, согласие не является доказательством справедливости условий, — и именно поэтому право заменяет договор гарантией.
2. Закрытые учреждения: мера, которую невозможно подделать
Места принудительного содержания — предельный случай для проверки правовой системы, и предельность эта не риторическая. Здесь государство обладает полнотой власти над человеком: оно определяет, где он находится, что он ест, когда спит, с кем общается, получает ли медицинскую помощь и как долго будет лишён свободы. Человек при этом лишён главного ресурса, на котором держится вся остальная правовая жизнь, — возможности уйти. Отсюда — юридическое правило, которое книга предлагает принять как аксиому: качество правопорядка измеряется тем, как государство обращается с тем, над кем у него абсолютная власть.
Российское право признало это правило и учредило институт его проверки. Федеральный закон от 10 июня 2008 года № 76-ФЗ «Об общественном контроле за обеспечением прав человека в местах принудительного содержания и о содействии лицам, находящимся в местах принудительного содержания» устанавливает правовые основы участия общественных объединений, ассоциаций (союзов), фондов, автономных некоммерческих организаций в таком контроле. Статья 2 перечисляет места принудительного содержания: места отбывания административного задержания и административного ареста; места отбывания дисциплинарного ареста; следственные изоляторы уголовно-исполнительной системы и изоляторы временного содержания; учреждения, исполняющие наказания в виде лишения свободы и принудительных работ; дисциплинарные воинские части и гауптвахты; центры временного содержания для несовершеннолетних правонарушителей; учебно-воспитательные учреждения закрытого типа; специальные учреждения для иностранных граждан, подлежащих выдворению, депортации или реадмиссии; судебно-психиатрические экспертные медицинские организации; медицинские организации, оказывающие психиатрическую помощь в стационарных условиях. Перечень этот важен: он показывает, что принудительное содержание в России не сводится к наказанию за преступление, а включает ситуации, где человек не совершил ничего противоправного — психиатрическая госпитализация, ожидание выдворения, дисциплинарный арест военнослужащего.
Закон закрепляет принципы контроля (статья 4): приоритет прав человека, добровольность, равноправие, объективность и законность; часть 3 той же статьи, введённая Федеральным законом от 5 декабря 2022 года № 497-ФЗ, устанавливает, что общественные наблюдательные комиссии осуществляют контроль независимо от органов государственной власти, органов местного самоуправления, государственных и муниципальных организаций, и что вмешательство политических партий, международных и иностранных организаций в сферу деятельности комиссий недопустимо. Норма о независимости здесь не декларация, а условие работоспособности института: контроль, зависящий от контролируемого, не является контролем.
Одновременно закон устанавливает и пределы: часть 2 статьи 4 не допускает вмешательства субъектов общественного контроля в оперативно-разыскную, уголовно-процессуальную деятельность, производство по делам об административных правонарушениях, медицинскую деятельность, в том числе в проведение психиатрического освидетельствования и судебно-психиатрических экспертиз, а также разглашения без письменного согласия сведений, составляющих врачебную тайну. Ограничение это оправдано по существу, но оно же образует зону, в которой контроль может быть парализован ссылкой на специфику деятельности. Практика разрешения этого противоречия и есть действительный индикатор состояния института.
Порядок образования комиссий (статья 10) содержит детали, которые следует назвать, поскольку они определяют состав контролёра. Правом выдвижения кандидатур обладают организации, имеющие государственную регистрацию и осуществляющие деятельность не менее трёх лет со дня создания, уставной целью или направлением деятельности которых является защита или содействие защите прав и свобод человека и гражданина; организация может выдвинуть не более двух кандидатур. К выдвижению не допускаются организации, которым вынесено предупреждение о недопустимости экстремистской деятельности, организации, деятельность которых приостановлена, и организации, включённые в реестр иностранных агентов. Совет Общественной палаты Российской Федерации устанавливает численность комиссии для каждого субъекта — не менее пяти и не более сорока членов (статья 7).
Перечисленные требования юридически нейтральны по форме и содержательны по последствию. Трёхлетний ценз отсекает организации, созданные для решения конкретной проблемы; требование уставной цели отсекает универсальные организации; исключение из реестра иностранных агентов отсекает значительную часть наиболее опытных правозащитных структур. Совокупный эффект — сужение круга тех, кто способен войти в комиссию, при сохранении формальной открытости процедуры. Книга не предлагает оценивать этот эффект политически; она предлагает оценить его диагностически: там, где институт контроля комплектуется из круга, отобранного контролируемой средой, он перестаёт быть внешним, а внешний контроль есть единственная форма контроля, которая что-либо доказывает.
Конституционный Суд Российской Федерации рассматривал вопросы осуществления общественного контроля в местах принудительного содержания. В определении от 26 октября 2021 года № 2167-О предметом обращения было прерывание беседы членов общественной наблюдательной комиссии с обвиняемым как нарушение их права на осуществление общественного контроля. Значение этого дела для книги не в его итоге, а в самой возможности постановки вопроса: право члена комиссии на беседу рассматривается как элемент публично-правового статуса, а не как услуга, оказываемая администрацией по усмотрению. Там, где этот статус понимается иначе, контроль превращается в посещение.
Отдельно следует назвать то, что образует материальное содержание контроля. Условия содержания определяются не только Федеральным законом № 76-ФЗ, но и специальным законодательством: Федеральным законом от 15 июля 1995 года № 103-ФЗ «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений», Уголовно-исполнительным кодексом Российской Федерации, Законом Российской Федерации от 2 июля 1992 года № 3185-1 «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при её оказании», Федеральным законом от 21 ноября 2011 года № 323-ФЗ «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации». Ключевая норма здесь — статья 21 Конституции: никто не должен подвергаться пыткам, насилию, другому жестокому или унижающему человеческое достоинство обращению либо наказанию. Норма абсолютная: она не знает исключений ни для какого режима, ни для какой категории содержащихся, ни для какого обстоятельства.
Место, из которого нельзя выйти, есть место, в котором право проверяется на подлинность. Всё остальное — отсрочка этой проверки.
3. Дети и семья: где право встречает беззащитность
Вторая категория, по которой измеряется система, — несовершеннолетние и лица, лишённые родительского попечения. Их особенность юридически точна: они не просто слабы, они недееспособны или ограниченно дееспособны, то есть закон прямо признаёт, что они не могут формировать и выражать волю в полном объёме, и назначает им представителей. Конструкция представительства есть конструкция риска: представитель действует вместо представляемого, а значит, злоупотребление представительством юридически неотличимо от его добросовестного осуществления, пока не введён внешний контроль.
Конституция закрепляет эту сферу прямо: статья 38 устанавливает, что материнство и детство, семья находятся под защитой государства, что забота о детях и их воспитание — равное право и обязанность родителей, и что трудоспособные дети, достигшие восемнадцати лет, должны заботиться о нетрудоспособных родителях. Статья 67.1 (часть 4), введённая в 2020 году, провозглашает детей важнейшим приоритетом государственной политики России и устанавливает, что государство, обеспечивая приоритет семейного воспитания, берёт на себя обязанности родителей в отношении детей, оставшихся без попечения.
Последняя формула — «берёт на себя обязанности родителей» — есть юридическое признание того, о чём говорит настоящая глава: государство не предоставляет услугу, оно принимает на себя обязательство, содержание которого определяется интересами ребёнка, а не удобством органа. Семейный кодекс Российской Федерации развивает это через институты лишения и ограничения родительских прав (статьи 69–73), устройство детей, оставшихся без попечения родителей (статьи 121–123), усыновление (статьи 124–144), опеку и попечительство, приёмную семью. Статья 54 закрепляет право ребёнка жить и воспитываться в семье, право знать своих родителей, право на их заботу и совместное проживание; статья 56 устанавливает право ребёнка на защиту его прав и законных интересов, возлагая обязанность такой защиты на родителей, а при их отсутствии — на орган опеки и попечительства, прокурора и суд; статья 57 обеспечивает право ребёнка выражать своё мнение при решении любого вопроса, затрагивающего его интересы, причём учёт мнения ребёнка, достигшего десяти лет, обязателен, за исключением случаев, когда это противоречит его интересам.
Требование обязательного учёта мнения десятилетнего — редкий и потому показательный пример того, как право вводит в конструкцию того, кто не может себя защитить. Оно не делает ребёнка субъектом решения, но оно делает невозможным решение, принятое без его выслушивания, и тем самым создаёт точку, в которой взрослая процедура обязана остановиться и услышать.
Наиболее острая точка этой сферы — немедленное отобрание ребёнка у родителей. Статья 77 Семейного кодекса допускает его при непосредственной угрозе жизни или здоровью ребёнка на основании акта органа исполнительной власти или органа местного самоуправления, с одновременным обращением в суд и уведомлением прокурора. Конструкция исключительная по своей природе и потому требующая исключительной проверки: она передаёт органу власти право прекратить семейное отношение до судебного решения. Юридические гарантии здесь — срочность обращения в суд, участие прокурора и последующая судебная проверка, — но все они срабатывают после того, как решение уже исполнено. Темпоральная асимметрия максимальна: последствия для ребёнка и семьи наступают немедленно, а их оценка — через недели и месяцы. Именно поэтому в этой категории дел мера права проверяется не наличием гарантий, а тем, как часто они применяются и с каким результатом.
4. Нетрудоспособные, пожилые, инвалиды: достоинство как юридическая категория
Третья категория объединяет тех, чья уязвимость не временна и не связана с семейным статусом, а постоянна: пожилые, инвалиды, лица с психическими расстройствами, нетрудоспособные. Их особенность в том, что они зависят от системы непрерывно — не в момент кризиса, а ежедневно, и потому качество права для них определяется не нормой, а процедурой получения того, что норма гарантирует.
Конституция обеспечивает эту сферу тремя нормами. Статья 39 гарантирует социальное обеспечение по возрасту, в случае болезни, инвалидности, потери кормильца, для воспитания детей и в иных случаях, установленных законом. Статья 40 закрепляет право на жилище и обязанность органов государственной власти и местного самоуправления поощрять жилищное строительство, создавая условия для осуществления этого права, а малоимущим и иным указанным в законе гражданам жильё предоставляется бесплатно или за доступную плату. Статья 41 обеспечивает право на охрану здоровья и медицинскую помощь, которая в государственных и муниципальных учреждениях здравоохранения оказывается гражданам бесплатно.
Федеральный закон от 28 декабря 2013 года № 442-ФЗ «Об основах социального обслуживания граждан в Российской Федерации» ввёл принципы, имеющие прямое отношение к теме главы: адресность, приближенность поставщиков социальных услуг к месту жительства получателей, достаточность количества поставщиков и их мощностей, свобода выбора поставщика. Закон также установил индивидуальный подход — определение нуждаемости и составление индивидуальной программы предоставления социальных услуг. Юридический смысл индивидуальной программы состоит в том, что она превращает абстрактное право в конкретное обязательство с определённым содержанием и сроком, — то есть в то, что можно проверить и оспорить. Там, где программа существует формально и не исполняется, право переходит в состояние, которое глава 3 назвала формальной доступностью при фактической недостижимости.
Инвалидность регулируется Федеральным законом от 24 ноября 1995 года № 181-ФЗ «О социальной защите инвалидов в Российской Федерации», который устанавливает в том числе требования доступности объектов и услуг. Психиатрическая помощь — Законом Российской Федерации от 2 июля 1992 года № 3185-1, где ключевой нормой является презумпция: помощь оказывается при добровольном обращении или с согласия лица, а недобровольные основания исчерпывающи и подлежат судебной проверке. Недееспособность устанавливается исключительно судом (статья 29 Гражданского кодекса, глава 31 Гражданского процессуального кодекса), а опекун назначается органом опеки с контролем его действий; при этом закон прямо ограничивает права опекуна в отношении имущества подопечного (статья 37 Гражданского кодекса), поскольку именно здесь риск злоупотребления представительством максимален.
Ключевой юридической категорией для всех трёх категорий является достоинство личности (статья 21 Конституции). Его значение в данном контексте часто недооценивают, полагая моральной декларацией. Между тем оно работает как юридический критерий, и работает двояко. Во-первых, оно запрещает такие процедуры, которые унижают независимо от результата: требование доказать факт проживания, факт родства, факт нетрудоспособности способом, заставляющим человека публично подтверждать собственную беспомощность, есть умаление достоинства даже тогда, когда право в итоге предоставляется. Во-вторых, оно запрещает обращаться с человеком как с объектом управления: помещение в учреждение, ограничение дееспособности, назначение представителя — всё это меры, требующие не только оснований, но и соразмерности, поскольку каждая из них уменьшает объём правосубъектности.
Достоинство есть предел эффективности: процедура, унижающая человека, не оправдывается тем, что она дешевле или удобнее для органа, который её применяет.
5. Наёмный работник: асимметрия, встроенная в договор
Четвёртая категория — наёмный работник — отличается от трёх предыдущих тем, что формально она полностью дееспособна и юридически равна другой стороне договора. Именно поэтому она является наиболее показательной: здесь неравенство не связано с возрастом, здоровьем или принуждением, а вытекает из самой конструкции трудового отношения.
Трудовой кодекс Российской Федерации признаёт это и строит регулирование на принципе защиты прав и интересов работников и работодателей (статья 2), но с асимметрией, оправданной фактическим неравенством. Проявлений этой асимметрии несколько, и каждое из них имеет темпоральное содержание.
Первое — ограничение свободы договора. Статья 9 Трудового кодекса устанавливает: коллективные договоры, соглашения и трудовые договоры не могут содержать условий, ограничивающих права или снижающих уровень гарантий работников по сравнению с установленными трудовым законодательством; если такие условия включены, они не подлежат применению. Норма эта означает, что согласие работника не легитимирует ухудшение его положения, — то есть право признаёт: в ситуации, где отказ от работы означает потерю средств к существованию, согласие не свободно.
Второе — бремя доказывания. В спорах об увольнении и о дисциплинарной ответственности обязанность доказать законность и обоснованность действий лежит на работодателе. Конструкция противоположна гражданскому процессу и воспроизводит логику Кодекса административного судопроизводства: тот, кто обладает информацией и властью, доказывает правомерность её применения.
Третье — гарантии при прекращении договора. Основания увольнения исчерпывающи (статья 77 и следующие), процедура для отдельных оснований обязательна (соблюдение порядка применения дисциплинарного взыскания по статье 193, учёт мнения профсоюзного органа по статье 373), а последствие нарушения процедуры — восстановление на работе с оплатой времени вынужденного прогула (статья 394). Здесь право прямо работает с временем: оно признаёт, что незаконное увольнение отнимает у человека не только заработок, но и период жизни, и потому компенсирует именно период, а не только убыток.
Четвёртое — охрана труда. Раздел X Трудового кодекса устанавливает обязанности работодателя по обеспечению безопасных условий, право работника на отказ от выполнения работ в случае возникновения опасности для его жизни и здоровья, а также право на получение информации об условиях труда. Часть 3 статьи 37 Конституции прямо закрепляет право на труд в условиях, отвечающих требованиям безопасности и гигиены. Темпоральное значение этих норм в том, что они защищают не от ущерба, уже причинённого, а от риска, который реализуется спустя годы: профессиональное заболевание, утрата трудоспособности, сокращение продолжительности жизни. Право, защищающее только от немедленного вреда, не защищает работника вовсе.
Пятое — запрет принудительного труда (статья 4 Трудового кодекса), включающий в качестве одного из признаков нарушение установленных сроков выплаты заработной платы или выплату не в полном размере. Норма эта примечательна тем, что ставит знак равенства между экономической принудительностью и принуждением физическим: задержка заработной платы рассматривается не как договорное нарушение, а как форма несвободы.
Практический вывод из этого раздела имеет прямое отношение к теме книги. Там, где работодатель систематически нарушает сроки выплаты, не оформляет трудовые отношения или применяет «серые» схемы, он совершает не только правонарушение, но и темпоральную операцию, описанную в главе 6: он переносит издержку собственного оборота на работника, у которого нет запаса времени, и делает это регулярно. Эффект «якоря» здесь работает в обратную сторону: не предприятие лишается доступа к развитию, а человек лишается пенсионных прав, кредитоспособности и гарантий, то есть собственного будущего.
6. Общественный контроль как иммунная функция
Четыре рассмотренные категории объединяет одно юридическое обстоятельство: в каждой из них обычный механизм защиты — спор между равными сторонами — не работает, поскольку одна из сторон не способна вступить в спор. Право отвечает на это введением особого субъекта, который действует не в своём интересе, а в интересе того, кто действовать не может: прокурор, орган опеки и попечительства, уполномоченный по правам человека, общественная наблюдательная комиссия, общественная палата. Совокупность этих субъектов образует институт, который книга предлагает описывать не как «давление на органы власти», а как иммунную функцию правопорядка.
Аналогия с иммунитетом точна и потому полезна. Иммунная система не управляет организмом и не конкурирует с ним; она распознаёт нарушение собственного порядка и сигнализирует о нём, причём делает это не по команде центра, а распределённо. Её работа болезненна (воспаление) и часто избыточна, но её отсутствие смертельно. Общественный контроль устроен так же: он не принимает решений, не распределяет ресурсов и не несёт ответственности за результат работы органа; он распознаёт и фиксирует. Именно поэтому попытка превратить его в подразделение управляемой системы уничтожает не его независимость как таковую, а его функцию.
Действующее российское право различает два уровня этой функции.
Уровень первый — общий. Федеральный закон от 21 июля 2014 года № 212-ФЗ «Об основах общественного контроля в Российской Федерации» определяет в статье 4 общественный контроль как деятельность субъектов общественного контроля, осуществляемую в целях наблюдения за деятельностью органов государственной власти, органов местного самоуправления, государственных и муниципальных организаций, иных органов и организаций, осуществляющих в соответствии с федеральными законами отдельные публичные полномочия, а также в целях общественной проверки, анализа и общественной оценки издаваемых ими актов и принимаемых решений. Часть 2 той же статьи допускает осуществление контроля как в формах, предусмотренных законом, так и в иных формах, установленных другими федеральными законами, — то есть перечень открыт. Субъекты (статьи 9–15) — Общественная палата Российской Федерации, общественные палаты субъектов и муниципальных образований, общественные советы при органах власти, общественные наблюдательные комиссии, общественные инспекции и группы общественного контроля. Формы (статьи 18–25) — общественный мониторинг, общественная проверка, общественная экспертиза, общественное обсуждение, общественные (публичные) слушания.
Ключевая норма закона — статья 26. Часть 1 устанавливает, что результаты контроля оформляются итоговым документом: итоговым документом общественного мониторинга, актом общественной проверки, заключением общественной экспертизы, протоколом общественного обсуждения, протоколом общественных (публичных) слушаний. Часть 3 предоставляет общественным объединениям и некоммерческим организациям право направлять предложения и рекомендации, выдвигать общественную инициативу и оспаривать нормативные правовые акты, решения и действия (бездействие) органов власти в судебном и административном порядке. Часть 5 возлагает на органы обязанность рассматривать направленные им итоговые документы и в установленный срок направлять обоснованные ответы.
Часть 5 статьи 26 заслуживает отдельного комментария, поскольку именно в ней закон сталкивается с патологией, описанной в главе 5. Требование «направлять обоснованные ответы» юридически сильнее требования «отвечать в срок»: обоснованность есть категория содержания, а не формы. Между тем проверка обоснованности ответа возможна только внешним субъектом — судом, прокурором, вышестоящим органом, — а закон не устанавливает ни порядка такой проверки, ни последствия необоснованного ответа. В результате норма работает как обязательство дать ответ, а не как обязательство дать основание. Это не дефект статьи, а дефект её обеспеченности: там, где последствие нарушения не определено, обязанность превращается в процедуру.
Уровень второй — специальный. Федеральный закон № 76-ФЗ регулирует контроль в местах принудительного содержания; Федеральный закон от 4 апреля 2005 года № 32-ФЗ — статус Общественной палаты Российской Федерации, состоящей из 172 членов; Федеральный конституционный закон от 26 февраля 1997 года № 1-ФКЗ — институт Уполномоченного по правам человека в Российской Федерации; Федеральный закон от 18 марта 2020 года № 48-ФЗ — уполномоченных по правам человека в субъектах. Специальные институты отличаются от общего тем, что обладают доступом туда, куда общий доступ не предусмотрен, и потому являются единственным каналом информации о закрытых учреждениях.
Здесь книга формулирует положение, которое считает важнейшим практическим выводом главы. Общественный контроль ценен ровно настолько, насколько он способен фиксировать то, чего фиксирующий не хочет видеть. Из этого следуют три критерия его подлинности, каждый из которых проверяем.
Первый критерий — независимость комплектования: состав контрольного органа формируется процедурой, на которую контролируемый не влияет ни прямо, ни через отбор организаций-выдвиженцев. Второй критерий — доступ без согласования: контролёр входит в момент, который выбирает он, а не администрация; согласование визита допустимо как уведомление, но не как разрешение. Третий критерий — последствие фиксации: зафиксированный факт порождает обязанность реагирования конкретного субъекта в конкретный срок, а неисполнение — ответственность. Отсутствие любого из трёх превращает контроль в наблюдение, а наблюдение без последствия — в оформление.
Именно третий критерий является в российской практике самым слабым. Статья 26 Федерального закона № 212-ФЗ обязывает рассматривать и отвечать, но не обязывает устранять; статья 10 Федерального закона № 76-ФЗ (решения комиссии в форме заключений, предложений и обращений) также не содержит механизма принудительной реализации. Там, где следствие не обеспечено, контроль превращается в производство документов о контроле — то есть в форму, описанную главой 5 как имитационную программу.
7. Критерий человеческой меры
Сведём сказанное в критерий, который книга предлагает использовать как диагностический.
Система, в которой слабый вынужден справками доказывать факт собственного существования, темпорально иррациональна по определению: она расходует будущее общества на обслуживание собственной бумаги.
Критерий этот распадается на четыре проверяемых признака.
Признак первый: перенос доказательственного бремени. Там, где орган обладает сведениями, но требует их от заявителя, происходит перенос бремени на того, у кого нет ресурса. Закон это прямо запрещает: статьи 7 и 7.1 Федерального закона № 210-ФЗ не допускают истребования у заявителя документов и информации, находящихся в распоряжении органов, и предписывают межведомственное взаимодействие. Признак нарушения — наличие в перечне требуемых документов тех, которые орган может получить сам.
Признак второй: презумпция недоверия по умолчанию. Система исходит из того, что заявитель стремится получить необоснованную выгоду, пока не докажет обратное. Юридически это переворачивает конструкцию: там, где закон устанавливает право, бремя опровержения лежит на обязанном лице, а не на управомоченном. Практический индикатор — доля решений, принятых на основании дополнительных запросов, и доля отказов, отменённых впоследствии как необоснованные.
Признак третий: цена времени заявителя. Система не учитывает, что каждый день ожидания стоит заявителю средств к существованию, здоровья или возможности реализовать право. Там, где срок рассмотрения установлен, но фактически не соблюдается, а последствие несоблюдения для органа отсутствует, время заявителя обращается в ресурс ведомства. Юридический ответ на это существует: институт разумного срока (статьи 6.1 Гражданского процессуального и Арбитражного процессуального кодексов, статья 10 Кодекса административного судопроизводства), а также право на возмещение вреда, причинённого незаконными действиями (бездействием) органов (статья 53 Конституции, статья 1069 Гражданского кодекса).
Признак четвёртый: отсутствие канала, в котором голос слабого меняет решение. Формально каналы есть: обращения, общественный контроль, уполномоченные, прокуратура, суд. Фактически каждый из них требует от заявителя ресурса, которого у него нет. Индикатор здесь внешний: наличие и результативность институтов, действующих по собственной инициативе, а не по заявлению, — общественного контроля, прокурорского надзора, деятельности уполномоченных. Там, где таких институтов нет или они не производят последствий, право доступно только тем, кто способен заплатить за доступ.
Четыре признака вместе образуют то, что книга называет человеческой мерой права. Мера эта не моральна, а функциональна: система, расходующая ресурс слабых на обслуживание собственной процедуры, расходует его безвозвратно, поскольку у слабых нет запаса. Через несколько циклов она получает население, которое не обращается в право вовсе, — и утрачивает не только легитимность, но и информацию, без которой управление слепо. Это ровно тот распад кооперативного равновесия, который глава 4 описала как следствие недобросовестности, только на уровне всей системы.
Завершим главу возвращением к эпиграфу. Формула Ивана Карамазова — не аргумент против права; она аргумент против арифметики, в которой цена одной слезинки растворяется в совокупном благе. Юридически эта мысль уже высказана в русском праве, и высказана строго: статья 21 Конституции не знает ни порога, ни пропорции, ни оговорки о целесообразности. Достоинство не взвешивается, и потому система, измеряющая себя средними показателями, систематически не замечает того, по чему её следует измерять.
Право, которое хорошо работает для тех, кто умеет с ним обращаться, и плохо — для тех, кто не умеет, не является правом одного качества с оговоркой о трудных случаях. Оно является системой, в которой право принадлежит сильным.
Часть III переходит от вопроса о мере права к вопросу о ресурсе, которым право реализуется. Глава 9 рассматривает внимание как главный дефицитный ресурс управления и показывает, что импульсивная миопия — не порок отдельных чиновников, а режим, воспроизводимый информационной средой и структурой отчётности.
8. «Региональный коэффициент»: юридическая квалификация экономической формы
Критерий человеческой меры, обоснованный в предыдущих разделах, нуждается в проверке на материале, где слабый формально не является поднадзорным, содержащимся или нетрудоспособным, — на материале обыкновенного наёмного работника крупной коммерческой структуры. Такая проверка показывает, что механизм рассогласования воспроизводится и там, где нет ни публичной власти, ни места принудительного содержания.
Крупные федеральные сети — розничная торговля, общественное питание, услуги — применяют единую тарифную политику с жёстким «региональным коэффициентом» к заработной плате, который не отражает реальных экономических условий работы конкретной точки. Сотрудник магазина федеральной сети в спальном районе столицы и сотрудник магазина той же сети в оживлённом районе регионального центра выполняют одинаковые функции, работают по одинаковому графику, подчиняются одинаковым корпоративным стандартам и показателям, обслуживают сопоставимый поток покупателей и продают товары по единым федеральным ценам. Оплата при этом различается на 30–50 процентов.
Оправданием служит стереотип о «низкой стоимости жизни» в регионах. Стереотип не выдерживает проверки по трём основаниям. Первое: цены на базовые товары и услуги — коммунальные, продукты федеральных сетей, топливо — в регионах сопоставимы со столичными или выше вследствие логистических издержек. Второе: доступность качественной медицины, образования, культуры и инфраструктуры существенно ниже, то есть работник платит больше относительно заработной платы за худшие условия. Третье: в сельской местности не учитывается стоимость проезда в город для совершения покупок, что прямо влияет на бюджет семьи работника.
Второе основание несовместимости — игнорирование локальной экономики точки. Заработная плата определяется не выручкой, трафиком и рентабельностью конкретного магазина, а географической меткой по внутренней матрице компании. Магазин в центре регионального центра может генерировать выручку, сопоставимую с магазином на окраине столицы, при радикально разной оплате труда. Третье основание — отсутствие рыночного обоснования: в условиях кадрового дефицита и унифицированных требований сети рыночная цена труда должна была бы расти, а не оставаться привязанной к матрице.
Юридическая квалификация этой конструкции требует точности и не сводится к публицистическому возмущению. Статья 22 Трудового кодекса Российской Федерации обязывает работодателя обеспечивать работникам равную оплату за труд равной ценности; статья 132 запрещает какую бы то ни было дискриминацию при установлении условий оплаты труда; статья 129 определяет заработную плату как вознаграждение за труд в зависимости от квалификации работника, сложности, количества, качества и условий выполняемой работы. Географическая метка не входит в этот перечень. Там, где различие в оплате не объясняется ни одним из названных законом оснований, налицо рассогласование формы трудового договора и содержания трудового отношения.
Конструкция одновременно является злоупотреблением правом в его гражданско-правовом смысле: работодатель осуществляет принадлежащее ему право определять систему оплаты труда (статья 135 Трудового кодекса) способом, который при сохранении формы производит результат, противоречащий назначению института. Статья 10 Гражданского кодекса Российской Федерации применима здесь субсидиарно — через общий принцип добросовестности, закреплённый пунктом 3 статьи 1 и распространяемый на трудовые отношения в силу статьи 2 Трудового кодекса и правовой позиции Конституционного Суда о недопустимости формализма, ограничивающего существо прав.
Кейс села Красное, описанный в главе 5, является эмпирической иллюстрацией той же конструкции: постоянная нехватка персонала, разгрузка коробок одновременно с обслуживанием покупателей, одна работающая касса, формальный ответ корпоративной службы поддержки. Формула автора, предложенная в том же материале, задаёт точный диагностический признак: главная проблема не только в том, что «мало», а в том, что «несправедливо» и «непонятно». Непрозрачность оплаты труда является самостоятельным нарушением, а не сопутствующим обстоятельством: там, где работник не может проверить, из чего складывается его доход, асимметрия договора, описанная в разделе 5, удваивается.
Следствия являются не социальными, а темпоральными и потому входят в предмет настоящей книги. Первое: вахтовый метод как массовая альтернатива миграции — на рекрутинговых площадках преобладают вакансии с пометкой «вахта», что отражает желание специалистов сохранить место жительства при получении столичного уровня оплаты. Ключевым фактором внутренней миграции является чувство несправедливости от одинаковых требований при разной оплате: моральная категория оказывается миграционным фактором с прямым экономическим и демографическим следствием. Второе: замещение квалифицированных специалистов неквалифицированными работниками и трудовыми мигрантами, что при оплате в разы ниже делает невозможным соблюдение технологий и ведёт к практике «вычетов за брак» — урезанию заработной платы под надуманными предлогами. Третье: теневая занятость, в которой производительность труда, по приведённым в источнике оценкам, ниже примерно на 30 процентов, а работник лишён правовой защиты полностью.
Демографическое следствие переводит вопрос из социальной политики в вопрос о существовании территории: убыль населения региона фиксируется публично, средняя заработная плата в региональных вакансиях на момент исследования составляла около 17 тысяч рублей, молодёжь не возвращается после обучения. Система, в которой слабый вынужден доказывать факт собственного существования справками, темпорально иррациональна; система, в которой труд оплачивается ниже стоимости его воспроизводства, темпорально иррациональна в квадрате — она расходует не будущее отдельного работника, а будущее территории.
Формула автора, вынесенная в эпиграф главы, является не риторикой, а диагностическим утверждением: люди — не скот, а сотрудники, и они хотят видеть справедливость. Юридическое содержание формулы состоит в том, что достоинство личности (статья 21 Конституции Российской Федерации) не взвешивается и не подлежит пропорциональному ограничению: оно является пределом эффективности процедуры, а не её параметром.
9. Видимость цены нарушения: три механизма общественного контроля
Аппарат общественного контроля получает здесь дополнительное измерение: видимость цены нарушения. Глава 5 показала: пока провал ничего не стоит заведению, проверка воспроизводится как ритуал, а требование — предписанное, действующее, лицензируемое — остаётся формой без содержания. Общественный контроль способен ввести в эту конструкцию недостающую цену — репутационную и имущественную. Три механизма находятся в пределах уже имеющихся полномочий. Первый: публикация реестров инцидентов с адресной привязкой — не «в городе произошло», а что произошло, где, какие меры приняты и чем это стоило владельцу. Второй: запросы об охранных организациях, обслуживающих заведения, — реестр лицензий и практика их отзыва открыты, а связь «заведение — охранная структура — лицензия» снимает с исполнителя прикрытие «не при исполнении». Третий: сопровождение гражданских исков пострадавших и их семей к заведениям (статьи 1068, 1095 Гражданского кодекса, статья 14 Закона о защите прав потребителей) — практика, в которой возмещение становится правилом, а не исключением, меняет экономику безопасности быстрее любого предупреждения.
В этот же ряд входит и предупреждающий знак у входа в заведение с систематическими инцидентами — с обязательным снятием после безинцидентного периода. Его правовая природа не санкция, а информация: он возвращает риск в поле зрения того, кто его несёт, и делает это обратимо. Мера, которая может быть снята по устранении основания, есть мера, соразмерная цели, — именно той соразмерности требует часть 3 статьи 55 Конституции. Новый инструмент здесь не изобретается: он собран из действующих норм — лицензионного законодательства, Гражданского кодекса, Закона о защите прав потребителей, Федерального закона № 212-ФЗ. Не хватает не полномочий, а добросовестности их применения — и публичности, делающей её отсутствие видимой.
Тот же аппарат применяется там, где у риска нет собственника. Муниципальный контракт на отлов и содержание животных без владельцев есть документ общественного контроля в том же смысле, в каком им является отчёт о трудоустройстве выпускников: он содержит показатель, плательщика и срок — и потому проверяем. Точка контроля в нём одна, и она названа судебной практикой: исполнение. Разобранное в главе 5 дело о халатности показало, что последствие наступает не там, где норма не принята, а там, где принятая норма не проконтролирована: численность животных выросла не потому, что не было закона, а потому, что никто не проверил, что именно сделано по контракту. Общественная проверка (статья 26 Федерального закона № 212-ФЗ) вправе запросить карточки отловленных особей, сопоставить даты и адреса выпуска с картой обращений о покусах и оформить итоговый документ, на который орган обязан направить обоснованный ответ. Не хватает здесь не полномочия и не санкции, а публикации: адресный реестр отлова и возврата делает видимым то, что сегодня известно только исполнителю и заказчику.
Человеческая мера в этом кейсе видна без рассуждений. Первым платит ребёнок, который не способен ни оценить риск, ни вступить в спор, ни предъявить иск: он выбегает на проезжую часть, спасаясь от стаи, — и причинная связь между непроверенным контрактом и его гибелью проходит через три инстанции, две из которых заняты бумагой. Система, в которой цена неисполненного контракта оплачивается ребёнком, темпорально иррациональна по определению: она переносит издержку отчётного периода на того, у кого нет ни горизонта, ни голоса. Признак четвёртый — отсутствие канала, в котором голос слабого меняет решение, — работает здесь буквально: у ребёнка, на которого напали, нет представителя в повестке, а у животного, которое вернули на улицу, нет представителя нигде. Именно поэтому право включить вопрос в повестку органа не является процедурной мелочью: для обеих этих сторон оно есть единственный существующий канал.
Выход в систему
Человеческая мера права есть не гуманистическое украшение доктрины, а её единственный незагрязнимый критерий: слабый не может подделать форму, потому что у него нет для этого ресурсов. Система, измеряющая себя средними показателями и отчётными объёмами, систематически не замечает тех, кто не производит сигналов, — и потому в структуру управления должен быть встроен субъект, представляющий непредставленных. Глава несёт ось III (социально-экономическую).
АННОТАЦИЯ К ГЛАВЕ 8
Глава обосновывает диагностический критерий состояния правовой системы: оно определяется положением того, кто не способен защитить себя сам. Приводятся четыре основания выбора этой меры — асимметрия издержек, отсутствие обратной связи, конституционная норма (статьи 2 и 21 Конституции РФ) и темпоральная уязвимость слабого, — а также круг категорий, задаваемый самим правом. Рассматриваются четыре области, в которых мера проверяется. Места принудительного содержания: Федеральный закон от 10 июня 2008 года № 76-ФЗ, перечень мест принудительного содержания (статья 2), принципы и пределы контроля (статья 4), независимость комиссий (часть 3 статьи 4), порядок образования и цензы для организаций-выдвиженцев (статья 10), определение Конституционного Суда РФ от 26 октября 2021 года № 2167-О. Дети и семья: статьи 38 и 67.1 (часть 4) Конституции РФ, статьи 54, 56, 57, 69–73, 77, 121–123 Семейного кодекса; отдельный анализ немедленного отобрания ребёнка как меры с максимальной темпоральной асимметрией. Нетрудоспособные, пожилые и инвалиды: статьи 39–41 Конституции, Федеральный закон № 442-ФЗ об индивидуальной программе социального обслуживания, Федеральный закон № 181-ФЗ, Закон № 3185-1 о психиатрической помощи, статьи 29 и 37 Гражданского кодекса; достоинство личности истолковано как предел эффективности процедуры. Наёмный работник: статьи 2, 4, 9, 193, 373, 394 Трудового кодекса, раздел X об охране труда, часть 3 статьи 37 Конституции; показана асимметрия, встроенная в трудовой договор, и связь «серых» схем с эффектом «якоря» из главы 6. Общественный контроль описан как иммунная функция правопорядка на материале Федерального закона № 212-ФЗ (статьи 4, 9–15, 18–26) и Федерального закона № 76-ФЗ, Федерального закона № 32-ФЗ, Федерального конституционного закона № 1-ФКЗ и Федерального закона № 48-ФЗ; формулируются три критерия подлинности контроля — независимость комплектования, доступ без согласования, последствие фиксации. Завершает глава критерий человеческой меры и четыре его проверяемых признака: перенос доказательственного бремени, презумпция недоверия, цена времени заявителя, отсутствие канала, в котором голос слабого меняет решение.
СПИСОК ИСТОЧНИКОВ К ГЛАВЕ 8
Нормативные правовые акты
1. Конституция Российской Федерации (статьи 2, 21, 38, 39, 40, 41, 53, 67.1).
2. Гражданский кодекс Российской Федерации, часть первая (статьи 29, 37, 1069).
3. Семейный кодекс Российской Федерации (статьи 54, 56, 57, 69–73, 77, 121–123, 124–144).
4. Трудовой кодекс Российской Федерации (статьи 2, 4, 9, 77, 193, 373, 394; раздел X).
5. Гражданский процессуальный кодекс Российской Федерации (статьи 6.1, 31 глава).
6. Арбитражный процессуальный кодекс Российской Федерации (статья 6.1).
7. Кодекс административного судопроизводства Российской Федерации (статья 10).
8. Уголовно-исполнительный кодекс Российской Федерации.
9. Федеральный закон от 10 июня 2008 года № 76-ФЗ «Об общественном контроле за обеспечением прав человека в местах принудительного содержания и о содействии лицам, находящимся в местах принудительного содержания» (статьи 1, 2, 4, 5, 6, 7, 7.1, 8, 9, 10).
10. Федеральный закон от 21 июля 2014 года № 212-ФЗ «Об основах общественного контроля в Российской Федерации» (статьи 4, 9–15, 18–26).
11. Федеральный закон от 4 апреля 2005 года № 32-ФЗ «Об Общественной палате Российской Федерации».
12. Федеральный конституционный закон от 26 февраля 1997 года № 1-ФКЗ «Об Уполномоченном по правам человека в Российской Федерации».
13. Федеральный закон от 18 марта 2020 года № 48-ФЗ «Об уполномоченных по правах человека в субъектах Российской Федерации».
14. Федеральный закон от 15 июля 1995 года № 103-ФЗ «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений».
15. Закон Российской Федерации от 2 июля 1992 года № 3185-1 «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при её оказании».
16. Федеральный закон от 21 ноября 2011 года № 323-ФЗ «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации».
17. Федеральный закон от 28 декабря 2013 года № 442-ФЗ «Об основах социального обслуживания граждан в Российской Федерации».
18. Федеральный закон от 24 ноября 1995 года № 181-ФЗ «О социальной защите инвалидов в Российской Федерации».
19. Федеральный закон от 27 июля 2010 года № 210-ФЗ «Об организации предоставления государственных и муниципальных услуг» (статьи 7, 7.1).
20. Федеральный закон от 27 декабря 2018 года № 498-ФЗ «Об ответственном обращении с животными и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации» (статьи 7, 18).
Судебная практика
21. Определение Конституционного Суда Российской Федерации от 26 октября 2021 года № 2167-О.
22. Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 4 октября 2016 года № 18-П.
23. Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 17 марта 2004 года № 2 «О применении судами Российской Федерации Трудового кодекса Российской Федерации».
24. Обзор по отдельным вопросам судебной практики № 1, связанный с применением законодательства и мер по противодействию распространению на территории Российской Федерации новой коронавирусной инфекции (COVID-19) (утверждён Президиумом Верховного Суда Российской Федерации 21 апреля 2020 года).
25. Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 18 июля 2024 года № 38-П.
Литература
26. Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы. М.: Наука, 1994.
27. Ильин И. А. О сущности правосознания // Ильин И. А. Собрание сочинений: в 10 т. Т. 4. М.: Русская книга, 1994.
28. Новгородцев П. И. Об общественном идеале. М.: Политиздат, 1991.
29. Соловьёв В. С. Оправдание добра. Нравственная философия // Соловьёв В. С. Сочинения: в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1988.
30. Юсов П. А. Содержание и смысл права: монография. Южно-Сахалинск: Изд-во СахГУ, 2011.
ГЛАВА 9. ЭКОНОМИКА СОЗНАНИЯ В ГОСУДАРСТВЕННОМ УПРАВЛЕНИИ: ОТ ТАКТИЧЕСКОГО АДМИНИСТРИРОВАНИЯ К СТРАТЕГИИ
Добросовестность, не встроенная в правило, остаётся пожеланием.
Сурен Акобян, «Право и смысл»  · 
Да живи ты хоть три тысячи лет, хоть тридцать тысяч, только помни, что человек никакой другой жизни не теряет, кроме той, которой жив; и живёт лишь той, которую теряет. <…> Настоящее у всех одно и то же, и то, что человек теряет, есть одно лишь настоящее; следовательно, он не может потерять ни прошлого, ни будущего.
Марк Аврелий. «Наедине с собой», II, 14
Связка с системой
Настоящая глава отвечает на главное возражение против этической доктрины — обвинение в морализме. Добросовестность не проповедуется, а проектируется: через распределение внимания, через метрику горизонта, через темпоральный аудит, через показатели результата вместо объёма отчётности. Экономика сознания есть инженерная дисциплина, а не раздел этики.
1. Внимание как дефицитный ресурс управления
В 1971 году Герберт Саймон, описывая последствия информатизации общества, сформулировал положение, ставшее началом экономики внимания: изобилие информации порождает бедность внимания, и потому главным становится задача распределить внимание среди избытка информации. Формула эта была оценена как наблюдение о работе с документами; её значение для теории управления оказалось намного шире.
Саймон показал три вещи, каждая из которых имеет прямое юридическое следствие.
Первая: внимание исчерпаемо. Оно не масштабируется вместе с объёмом входящей информации, а потому любое увеличение информационного потока при неизменной способности к вниманию означает снижение качества обработки каждой единицы. Управление, отвечающее на рост информации ростом документооборота, не увеличивает своей рациональности — оно увеличивает нагрузку на тот же объём внимания.
Вторая: распределение внимания определяется не важностью, а доступностью. То, что находится перед глазами, имеет приоритет над тем, что важно, но не видимо. Отсюда — механизм, знакомый каждому практику: вопрос, попавший в повестку совещания, решается, а вопрос, не попавший, не решается независимо от его значимости. Управление начинает распределять не ресурсы, а внимание, и распределение это задаётся не стратегией, а входящим потоком.
Третья: ограниченная рациональность есть не дефект, а условие. Принимающий решение не оптимизирует, а удовлетворяет: он выбирает первый вариант, превышающий его порог приемлемости, поскольку полный перебор невозможен. Из этого следует, что качество решения определяется не столько способностью решающего, сколько конструкцией выбора, в которую он помещён, — тем, какие варианты ему предъявлены, в каком порядке и с какими последствиями.
Три положения вместе образуют то, что книга называет экономикой сознания в управлении: внимание есть ресурс, он исчерпаем, он распределяется институционально, а не индивидуально, и потому состояние управленческой рациональности есть функция конструкции, а не функции добродетели.
Юридическое следствие из этого состоит в том, что требование стратегического мышления, предъявляемое к органам власти, не исполнимо декларацией. Российский законодатель такое требование предъявил: Федеральный закон от 28 июня 2014 года № 172-ФЗ «О стратегическом планировании в Российской Федерации» обязал разрабатывать документы стратегического планирования на всех уровнях публичной власти. Закон существует более десяти лет; практика его применения описана в главе 2 и сводится к тому, что документы создаются, отчётность о них ведётся, а горизонт решений остаётся прежним. Объяснение этого расхождения не в недобросовестности исполнителей, а в том, что закон изменил перечень документов, но не изменил распределение внимания: у должностного лица, обязанного разработать стратегию на пятнадцать лет, входящий поток по-прежнему состоит из срочных поручений, отчётов, обращений и согласований, каждый из которых имеет дедлайн, а стратегия дедлайна не имеет — она имеет срок сдачи, после которого перестаёт существовать как задача.
2. Тактический режим: как устроено ведомственное сознание
Опишем режим, в котором работает большинство органов исполнительной власти, — не как обвинение, а как конструкцию, воспроизводимую условиями.
Признак первый: входящий поток определяет повестку. Рабочий день подразделения структурирован не планом, а поступлениями: поручение сверху, обращение снизу, запрос сбоку, предписание надзорного органа. Каждое поступление имеет срок, а потому обладает приоритетом над тем, что срока не имеет. Следствие: работа, не имеющая срока, не выполняется вовсе, даже если она важнее любой из срочных. Именно поэтому профилактика систематически проигрывает реагированию — не по умыслу, а по устройству очереди.
Признак второй: отчётность измеряет поток, а не состояние. Подразделение оценивается по количеству и срокам: рассмотрено, направлено, исполнено, согласовано. Показатели состояния — функционирует ли институт, воспроизводится ли компетенция, сохраняется ли доверие — в отчётность не входят, поскольку не имеют методики. Следствие: подразделение оптимизирует то, что измеряется, и игнорирует то, что не измеряется, даже если второе является целью его существования. Это и есть мертоновское смещение целей, описанное в главе 5, но теперь видна его причина: смещение происходит не в сознании служащего, а в форме отчёта.
Признак третий: согласование заменяет решение. Каждое решение, имеющее межведомственное значение, проходит цепочку согласований, и каждый согласующий имеет право вето, но не имеет обязанности предложить решение. Следствие: решение, которое невыгодно кому-либо из согласующих, не отклоняется — оно не завершается. Отказ, оформленный как «находится на согласовании», юридически не является отказом и потому не обжалуется. Глава 5 описала это как форму отписки; здесь видно её корень — распределение ответственности, при котором никто не отвечает за результат.
Признак четвёртый: горизонт равен отчётному периоду. Все четыре признака суммируются в один: сознание подразделения ограничено периодом, по итогам которого оно оценивается. Всё, что выходит за его пределы, не является для него реальностью — не в смысле недооценки, а в смысле отсутствия канала восприятия. У ведомства нет органа, которым оно видит последствия своих решений через десять лет; у него есть орган, которым оно видит предписание прокуратуры через десять дней.
К четырём признакам следует добавить объяснение того, почему этот режим устойчив и не разрушается под действием критики. Объяснение дают три классических положения социологии организаций.
Роберт Михельс в работе «Политические партии» (1911) сформулировал то, что получило название железного закона олигархии: любая организация, усложняясь, выделяет аппарат, аппарат обособляет собственные интересы, и интересы эти начинают определять поведение организации независимо от её декларируемых целей. Для нашей темы существенно не политическое содержание тезиса, а его организационное: аппарат воспроизводит условия собственного существования, а условием этим является поток задач, требующих аппарата. Сокращение задач воспринимается аппаратом не как повышение эффективности, а как угроза.
Энтони Даунс в «Внутри бюрократии» (1967) описал, каким образом информация искажается по мере движения вверх по иерархии: каждый уровень передаёт не всё, а то, что выгодно передать, поскольку передача неблагоприятной информации наказуема, а её сокрытие — нет. Следствие для темы главы прямое: руководитель, принимающий решение, видит не состояние дел, а его отредактированную версию, причём редактирование систематически смещено в сторону благополучия. Стратегическое мышление в таких условиях невозможно не потому, что руководитель не способен думать вдолгую, а потому, что данные о долгосрочном до него не доходят.
Альберт Хиршман в работе «Выход, голос и лояльность» (1970) показал, что у недовольного участника организации есть два способа реакции — выход (прекратить участие) и голос (сообщить о проблеме). Там, где выход доступен, голос используется реже; там, где выход невозможен, голос либо звучит, либо организация деградирует молча. Государственная служба устроена так, что выход дорогостоящ, а голос институционально не оформлен: служащий, сообщающий о проблеме, рискует больше, чем служащий, её скрывающий. Отсюда — молчаливое согласие как норма, а не как исключение.
Три положения вместе объясняют, почему тактический режим самовоспроизводится: он выгоден аппарату (Михельс), он защищён искажением информации (Даунс), он не встречает внутреннего сопротивления (Хиршман). Требование стратегического мышления, адресованное такой системе, есть требование изменить собственные условия воспроизводства — и потому оно не исполняется. Исполняются только изменения конструкции, которые не требуют от системы самоотмены: внешний носитель горизонта, публикуемая метрика запаса, обязательность фиксации оснований решений, защищённый канал голоса.
Для обозначения этого режима книга предлагает метафору, заимствованную из научного описания масштабов, и использует её однократно — как точный образ, а не как термин. Наноразум ведомства есть режим, в котором единицей мышления является документ, единицей времени — отчётный период, а единицей ответственности — согласование. В таком режиме стратегическое решение не «затруднено» — оно физически невозможно, поскольку для него нет ни единицы измерения, ни субъекта, ни срока. Метафора эта полезна именно своей однократностью: она фиксирует масштаб, а не оценку, и потому не требует ни осуждения служащих, ни апологии системы.
3. Гига-логика управления: что такое длинный горизонт
Противоположный режим книга описывает как гига-логику управления — способность институции удерживать горизонт, превышающий срок полномочий её руководителей. Здесь та же оговорка: метафора употребляется единожды и обозначает масштаб мышления, а не интеллектуальное превосходство.
Гига-логика не является свойством людей. Это свойство конструкции, и она воспроизводится четырьмя условиями, каждое из которых институционально и проверяемо.
Условие первое: носитель горизонта. Существует субъект — должность, подразделение, документ, — чья функция состоит в удержании долгосрочной перспективы и который не зависит от текущей повестки. Юридически это может быть выражено в статусе проектного офиса, в должности главного архитектора проекта, в кураторе государственной программы с закреплёнными полномочиями. Существенно не название, а два признака: носитель горизонта не подчинён тому, чьи решения он оценивает, и его оценка имеет последствия.
Условие второе: метрика запаса. Наряду с показателями потока вводятся показатели состояния, измеримые и публикуемые: воспроизводство кадров, сохранность инфраструктуры, доля процедур, пройденных без участия заявителя, уровень доверия, измеряемый не опросом, а поведением (доля оспоренных решений, доля повторных обращений по тому же вопросу). Там, где метрика запаса отсутствует, горизонт нечем измерить, а неизмеримое не управляется.
Условие третье: институт памяти. Архив решений с обязательной фиксацией оснований, реестр долгосрочных обязательств, передача документации при смене руководства как юридическая обязанность, а не как жест доброй воли. Право знает этот институт в отдельных областях — судебная практика как форма памяти, прецедентные позиции высших судов, обязательные для учёта, — но не распространяет его на управленческие решения. Следствие: орган, принявший решение, утрачивает его основания вместе с должностным лицом, а преемник вынужден восстанавливать их по догадке.
Условие четвёртое: замедление необратимого. Процедура принятия решения должна быть дифференцирована по обратимости последствия: обратимые решения принимаются быстро и с широким усмотрением, необратимые — медленно, с обязательной оценкой отложенного ущерба и с фиксацией того, кто несёт ответственность после смены руководства. Это единственное условие, требующее нормативного закрепления; три первых могут быть введены актами самих органов.
Четыре условия образуют то, что книга предлагает назвать институциональной способностью к длинному горизонту. Она не тождественна наличию стратегических документов и не следует из них: документ описывает горизонт, способность удерживает его. Именно поэтому Российская Федерация, имея Стратегию национальной безопасности, утверждённую Указом Президента Российской Федерации от 2 июля 2021 года № 400, национальные цели развития на период до 2030 года (Указ от 21 июля 2020 года № 474) и документы социально-экономического развития с горизонтом до 2036 года, не приобретает автоматически способности действовать в этих горизонтах: горизонт описан, а распределение внимания осталось прежним.
Отдельного разбора заслуживает то, как именно распределяется внимание внутри органа, поскольку распределение это оформлено институционально и потому поддаётся изменению. Три института заслуживают упоминания.
Повестка. Право включить вопрос в повестку заседания есть право определить, о чём будет думать орган. В большинстве ведомств это право принадлежит руководителю или его аппарату; субъекты, не входящие в аппарат, внести вопрос не могут. Изменение здесь минимально по затратам и максимально по последствию: право внесения вопроса в повестку, предоставленное общественному совету, уполномоченному по правам человека, прокурору, а также депутату соответствующего уровня с обязательным рассмотрением и мотивированным ответом, превращает внешний контроль из наблюдающего в участвующий. Юридическая форма для этого существует: положения об общественных советах при федеральных органах исполнительной власти утверждаются актами самих органов, а статья 20 Федерального закона № 212-ФЗ допускает общественную проверку как форму контроля.
Регламент совещания. Совещание есть форма расходования внимания многих людей одновременно, и потому его стоимость равна произведению числа участников на продолжительность. Регламент, устанавливающий обязательность предварительного распространения материалов, ограничение докладов по времени, требование формулировать решение в виде поручения с указанием субъекта, срока и результата, сокращает расход внимания в разы. Практика показывает, что отсутствие регламента компенсируется увеличением числа совещаний, то есть ростом расходов при падении результата.
Поручение как юридическая форма. Значительная часть управленческих решений существует не в форме акта, а в форме поручения: протокольная запись, резолюция, указание. Поручение удобно, поскольку принимается быстро и не требует процедуры; оно же опасно, поскольку не публикуется, не проходит экспертизы и не порождает обязанности, проверяемой извне. Темпоральное следствие таково: система, в которой большинство решений принимает форму поручения, не имеет ни памяти, ни горизонта, ни ответственности, поскольку ни один из трёх элементов не прикрепляется к неопубликованному тексту. Книга предлагает правило, не требующее изменения законодательства: поручение, затрагивающее права граждан или имеющее последствия длительностью свыше одного года, должно оформляться актом, подлежащим опубликованию.
4. Темпоральный аудит: дисциплина вместо декларации
Книга предлагает перевести философию горизонта в процедуру. Процедура эта называется темпоральным аудитом и состоит из пяти шагов; её подробная методика вынесена в Приложение 1.
Шаг первый: описание решения. Фиксируются содержание решения, субъект, основание и предполагаемый результат. Шаг тривиален, но обязателен: значительная часть управленческих проблем возникает из того, что решение не имеет письменного содержания, а существует в форме поручения, протокола или устного указания.
Шаг второй: определение цикла применения. Устанавливается, как часто и кем решение будет применяться, каков объём его применения и каковы издержки одного применения. Здесь же оценивается, обладает ли адресат ресурсом для исполнения: решение, требующее от гражданина действий, цена которых превышает результат, неисполнимо независимо от санкций.
Шаг третий: определение цикла последствий. Устанавливается, когда наступят последствия, как долго они продлятся, кто их понесёт и обратимы ли они. Это самый трудный шаг и одновременно самый важный, поскольку именно его отсутствие образует темпоральный разрыв.
Шаг четвёртый: определение горизонта ответственности. Устанавливается, кто отвечает за последствия, в течение какого срока, какими процедурами ответственность реализуется и что происходит при смене ответственного.
Шаг пятый: сопоставление и вывод. Если горизонт ответственности короче цикла последствий, решение признаётся темпорально иррациональным, и аудит требует одного из трёх изменений: удлинения горизонта ответственности (закрепление обязательства за институтом, а не за должностью), сокращения цикла последствий (отказ от необратимых элементов) или введения компенсации (обеспечение издержек того, кто их понесёт).
Юридически темпоральный аудит не является новым институтом: он представляет собой расширение существующих процедур — оценки регулирующего воздействия (статья 26.1 Федерального закона от 6 октября 1999 года № 184-ФЗ) и антикоррупционной экспертизы (Федеральный закон от 17 июля 2009 года № 172-ФЗ) — на параметр времени. Расширение это не требует изменения закона: обе процедуры допускают включение дополнительных разделов в заключение экспертизы, а обязательность учёта заключения устанавливается правилами правотворчества.
Существенно одно требование, без которого аудит вырождается в отчётность: заключение темпорального аудита должно быть публикуемо и должно содержать вывод, а не описание. Публикация делает вывод проверяемым внешним субъектом — гражданином, экспертом, судом, прокурором, — а проверяемость есть единственное, что отличает процедуру от ритуала.
5. Цифровая среда: удлинение горизонта или его сокращение
Цифровизация управления обычно описывается в категориях эффективности: скорость, доступность, снижение издержек. Для настоящей книги она представляет интерес в ином отношении — как фактор, изменяющий распределение внимания, а следовательно, и горизонт решений. Эффект здесь двусторонний, и обе его стороны следует назвать честно.
Сторона, удлиняющая горизонт. Цифровой след делает решение восстанавливаемым: дата, автор, основание, содержание, последующие действия фиксируются автоматически и не зависят от добросовестности архива. Это прямое решение проблемы институциональной памяти, о которой шла речь в разделе 3: память перестаёт быть обязанностью и становится свойством среды. Межведомственное электронное взаимодействие сокращает участие заявителя в пересылке сведений, а значит, снижает цену использования права (глава 3). Публикация данных о фактических сроках и результатах делает измеримым то, что ранее измерялось только отчётностью, — и тем самым создаёт основу для метрики запаса. Автоматизация рутинных процедур высвобождает внимание, которое может быть направлено на вопросы, требующие суждения.
Сторона, сокращающая горизонт. Та же автоматизация создаёт риск, описанный в главе 5 как торжество модели над территорией: алгоритм воспроизводит заложенное в него правило без способности увидеть случай, для которого правило не предназначено. Там, где решение принимает система, а человек лишь подтверждает, усмотрение исчезает, а вместе с ним — и добросовестность, поскольку добросовестность есть свойство субъекта, а не процедуры. Второй риск — ускорение входящего потока: цифровая среда увеличивает число поступающих сигналов, а значит, усиливает конкуренцию за внимание и вытесняет из повестки всё, что не имеет дедлайна. Третий риск — иллюзия полноты: система, содержащая данные о всём измеримом, производит впечатление знания о всём, а то, что не попало в форму, перестаёт существовать для управления.
Вывод книги состоит не в выборе между цифровизацией и отказом от неё, а в установлении правила: цифровая система должна расширять горизонт принимающего решение, а не заменять его. Практически это означает три требования. Первое — сохранение точки человеческого суждения: в каждой процедуре должен существовать момент, в котором должностное лицо вправе и обязано отступить от алгоритма с мотивировкой. Второе — фиксируемость отступления: отступление должно быть зарегистрировано, обосновано и проверяемо, иначе оно превращается в произвол. Третье — обязательная периодическая оценка самого алгоритма: правило, заложенное в систему, подлежит пересмотру по тем же основаниям, что и нормативный акт, и не может действовать бессрочно в силу инерции кода.
К трём рискам цифровизации следует добавить четвёртый, который в юридической литературе обсуждается под именем алгоритмической непрозрачности. Кэти О'Нил в работе «Оружие математического уничтожения» (2016) показала, что модели, применяемые для распределения благ и рисков — при найме, кредитовании, оценке эффективности, распределении полицейских ресурсов, — воспроизводят и усиливают неравенство, заложенное в исторических данных, причём делают это непроверяемо: человек, получивший отказ от модели, не может узнать основания и не может их оспорить, поскольку основания не существуют в форме, доступной для оспаривания. Это прямое нарушение принципа, закреплённого частью 2 статьи 24 Конституции Российской Федерации: органы власти и должностные лица обязаны обеспечить каждому возможность ознакомления с документами и материалами, непосредственно затрагивающими его права и свободы.
Юридическое требование здесь формулируется просто и не зависит от технологии: решение, затрагивающее права человека, должно иметь основание, которое может быть изложено, проверено и оспорено. Если решение принято системой, то изложению подлежит не код, а правило: какие признаки учитывались, каким образом, с каким весом, каков порядок пересмотра. Отсутствие такого изложения делает решение необоснованным независимо от его фактической правильности — по той же логике, по которой судебный акт без мотивировочной части подлежит отмене, даже если вывод по существу верен.
Третье требование имеет прямое нормативное основание: Федеральный закон от 31 июля 2020 года № 247-ФЗ «Об обязательных требованиях в Российской Федерации» исходит из того, что обязательное требование подлежит периодической оценке применения и пересмотру. Распространение этого принципа на алгоритмические правила есть не новация, а последовательное применение действующего закона к изменившейся форме регулирования.
6. Экономика сознания как основание солидаризма
Завершая главу, вернёмся к её исходному пункту и покажем, почему экономика сознания относится не к техническому, а к социальному разделу книги.
Внимание есть ресурс, распределение которого определяет, чьи интересы попадают в повестку. Там, где повестку формирует входящий поток, в неё попадают интересы тех, кто способен производить сигналы: организованного бизнеса, ведомств, профессиональных объединений. Интересы тех, кто сигналов не производит, — одинокого пенсионера, работника без представителя, жителя отдалённого поселения, заключённого — в повестку не попадают не потому, что их отвергли, а потому, что их не услышали. Это и есть механизм, который глава 8 описала как отсутствие обратной связи: слабый не только уязвим в праве, он невидим в управлении.
Отсюда следует, что солидаризм, обоснованный в главе 7, не может быть реализован без изменения экономики сознания. Мера социальной поддержки, принятая без понимания того, какова цена её получения для получателя, производит патернализм, а не солидарность; процедура общественного контроля, встроенная в отчётный поток, производит документ, а не контроль; стратегия, разработанная в режиме срочных поручений, производит текст, а не горизонт. Во всех трёх случаях причина одна: распределение внимания не включает того, на кого решение направлено.
Практический вывод главы поэтому не технический, а институциональный: в структуру управления должен быть встроен субъект, чья функция состоит в представлении тех, кто не представлен. Формально такая функция возложена на уполномоченных по правам человека, на Общественную палату, на общественные советы и наблюдательные комиссии, на прокуратуру в её надзорной части. Фактически ни один из этих субъектов не участвует в распределении внимания органа власти, поскольку ни один не имеет полномочия поставить вопрос в повестку. Книга предлагает считать введение такого полномочия — права субъекта общественного контроля на включение вопроса в повестку заседания органа с обязательным рассмотрением и мотивированным ответом — минимально необходимым изменением, не требующим ни нового закона, ни расходов.
Темпоральное измерение этого предложения очевидно. Внимание, распределяемое по срочности, всегда работает в горизонте настоящего. Внимание, распределяемое с учётом тех, кто пострадает отсроченно, есть единственная доступная человеку форма ответственности за будущее — поскольку будущего нет, а есть только те, кто в нём окажется, и те, кто сегодня решает, будут ли они услышаны.
Практическое значение сказанного состоит в том, что оно переводит вопрос о качестве управления из области требований в область конструкции. Требование «мыслить стратегически», обращённое к системе с тактическим распределением внимания, неисполнимо — не по злой воле адресата, а по отсутствию у него инструмента. Конструкция, напротив, исполнима: носитель горизонта есть должность, метрика запаса есть форма отчёта, институт памяти есть регламент передачи дел, замедление необратимого есть процедура согласования. Каждая из четырёх может быть введена актом самого органа в пределах его компетенции, а три из четырёх — без изменения законодательства.
Отсюда — переход к последней части книги. Если горизонт есть свойство конструкции, а конструкция есть право, то возникает вопрос, предшествующий всем остальным: чьё право и чьи понятия образуют конструкцию. Глава 10 обращается к восточной и западной традициям именно потому, что вопрос о понятийном аппарате не решается внутри одной традиции: он требует взгляда со стороны.
Экономика сознания — это не вопрос о том, как думать быстрее, а вопрос о том, кого мы впускаем в своё мышление. Управление, которое не впускает тех, на кого решает, темпорально иррационально независимо от качества своих документов.
Часть III завершена. Она показала, что право проверяется положением слабого (глава 8) и что ресурс, которым право реализуется, распределён институционально, а не индивидуально (глава 9); солидаризм (глава 7) является не моральным предпочтением, а условием воспроизводства доверия, без которого право не действует.
Часть IV переходит к последнему измерению — цивилизационному. Вопрос, который она ставит, таков: способно ли право, устроенное должным образом, воспроизводить собственное понятийное устройство, или оно неизбежно заимствует его извне. Глава 10 начинает с восточной традиции и её принципа исправления имён, поскольку именно он даёт наиболее точное описание того, что происходит с правом, когда слова перестают означать то, что означают.
7. Инженерия добросовестности: прозрачная формула оплаты, закупки и три вектора
Разделы 3–5 настоящей главы описали, как удерживается горизонт: носитель горизонта, метрика запаса, институт памяти, замедление необратимого. Настоящий раздел отвечает на возражение, без которого любая конструкция такого рода остаётся декларацией: как добросовестность проектируется в конкретном правиле. Материал — монография автора «Экономика сознания», где соответствующие предложения сформулированы как практические.
Первое решение — прозрачная формула оплаты труда: оклад как гарантированный минимум, процент от выручки как связь усилия с результатом, процент от трафика как учёт реальной нагрузки на персонал. Каждый элемент выполняет отдельную функцию и не дублирует остальные. Оклад обеспечивает правовую защищённость и снимает риск полностью переносимый на работника. Процент от выручки связывает доход с результатом деятельности точки, а не с географической меткой. Процент от трафика учитывает нагрузку, которая не отражается в выручке непосредственно, — именно она была причиной описанного в главе 8 состояния магазина в селе Красное.
Такая система решает четыре задачи одновременно: мотивацию (работник видит прямую связь усилия и дохода), справедливость (оплата отражает реальную загрузку и вклад, а не абстрактный региональный коэффициент), удержание кадров (люди остаются там, где платят понятно и по заслугам, даже при невысокой абсолютной сумме), снижение кадрового дефицита и организационного хаоса. Существенно, что это не моральное требование к работодателю, а изменение правила: правило работает независимо от убеждений того, кто его применяет.
Второе решение — реформа закупочных процедур. Демпинг на торгах есть юридически квалифицируемое явление: участник, предлагающий цену, заведомо не обеспечивающую исполнение обязательства надлежащего качества, осуществляет право на участие в торгах с намерением, противоречащим назначению института (статья 10 Гражданского кодекса Российской Федерации; статья 8 Федерального закона от 5 апреля 2013 года № 44-ФЗ в части запрета злоупотребления правом). Практическое предложение состоит в переходе к публичным контрактам с фиксацией справедливой цены, исключающей демпинг, и в публикации расчёта себестоимости как части закупочной документации. Там, где себестоимость опубликована, предложение ниже неё является не конкурентным преимуществом, а заявлением о намерении не исполнить обязательство надлежащим образом.
Третье решение — легализация теневой занятости. Теневой сектор производит двойное рассогласование: работник лишён правовой защиты, а государство — налоговой базы и статистической достоверности. Производительность труда в «сером» секторе ниже примерно на 30 процентов, практика «вычетов за брак» распространена именно там, где отсутствует оформленное трудовое отношение. Легализация является не фискальной мерой, а условием защиты уязвимого работника, то есть реализацией критерия человеческой меры из главы 8.
Четвёртое решение — методическое. Источник формулирует его как необходимость синхронных действий по трём векторам: «сверху» (нормативная база, гарантии, реформа закупок, законодательная защита оплаты труда), «снизу» (отказ населения от культуры дешевизны, осознанный выбор, требовательность заказчика), «извне» (привлечение инвестиций, создание условий для входа квалифицированных исполнителей). Положение важно для настоящей книги в общем виде: одновекторная реформа обречена, поскольку рассогласование формы и содержания самоподдерживающееся и воспроизводится тем вектором, который не был изменён. Норма без изменения практики её применения производит отписку; практика без нормы производит произвол.
Пятое решение — публикация кейсов «справедливой цены» с расчётом себестоимости как постоянный формат публичной отчётности отраслевых объединений и органов профессионального контроля. Формат превращает добросовестность из непроверяемого утверждения в проверяемое: расчёт себестоимости либо выдерживает экспертизу, либо нет. Это и есть принцип прозрачности в его операциональной форме.
Общий вывод раздела формулируется как положение, которое автор просит считать мостом между двумя его книгами: без изменения экономического сознания любые административные меры окажутся поверхностными; без изменения административных правил любое изменение сознания окажется частным. Сознание есть форма, меры есть содержание; рассогласование между ними воспроизводит то самое состояние, которое обе книги описывают.
8. Прескриптивный вакуум: предельное состояние тактического режима
У тактического режима есть предельное состояние, которое автор назвал в книге «Инвариант и 10-я логика» прескриптивным вакуумом: система давно разлагается, но не знает об этом — продолжает производить зелёные отчёты, проводить совещания, принимать резолюции. Кризис по крайней мере виден; вакуум невидим. Он говорит языком глаголов несовершенного вида — «рассмотреть», «изучить», «принять к сведению», «продолжить работу», — в которых само действие не имеет точки завершения и потому не может быть ни исполнено, ни провалено.
Прескриптивный вакуум является предельной формой рассогласования, описанного аксиомой книги: форма управления наличествует полностью, содержание управления отсутствует полностью, и разрыв между ними не фиксируется ни одним внутренним измерителем, поскольку все измерители принадлежат самой системе. Отсюда следует практическое требование, дополняющее четыре условия гига-логики: диагностика вакуума возможна только извне. Внутренний мониторинг в состоянии вакуума производит подтверждение собственной исправности. Именно поэтому институт независимого общественного контроля, рассмотренный в главе 8, является не дополнением к ведомственному контролю, а его единственным неискажающим дополнением.
9. Пустой зал: повестка как форма распределения ответственности
Эмпирическая проверка этого положения оказалась проще, чем ожидалась, и автор получил её не из наблюдения за чужим ведомством, а из собственного опыта. В апреле 2025 года в муниципальной Общественной палате регионального центра состоялся круглый стол о безнадзорных животных — после гибели двух людей, нападения стаи на детей и трёх лет отсутствия какого-либо решения; на заседание были приглашены отраслевые департаменты, зоозащитники, волонтёры и активисты, подготовлены предложения в резолюцию. Пресс-релизы были направлены во все городские издания, включая финансируемые из бюджета. Не пришёл ни один журналист. Тема, от которой зависело, появится ли у города программа действий, не попала в повестку не потому, что была неизвестна, а потому, что не была назначена важной. Редакция распределяет внимание так же, как ведомство распределяет ресурсы: по доступности, а не по последствию. Симметрия здесь полная и неприятная: положи на стол документы о закупке — и внимание появится немедленно, потому что у закупки есть адресат. У погибших адресата нет, как нет его у риска, который они собой обнаружили.
Отсюда — положение, которое книга предлагает считать практическим продолжением тезиса Саймона: повестка есть форма распределения ответственности. То, что в неё не включено, не исчезает; оно перестаёт быть чьей-либо задачей. Пустой зал на круглом столе есть не частный эпизод региональной медиапрактики, а измеримое состояние системы: он показывает, сколько стоит риск, у которого нет владельца, — ровно столько, сколько стоит сообщение о нём, то есть ничего. Три института, разбираемые в разделе 3 настоящей главы, начинаются с повестки, и именно поэтому право включить вопрос в повестку с обязательным рассмотрением и мотивированным ответом есть первое требование доктрины: оно не добавляет знанию ничего, но возвращает риску адрес.
10. Гетероморф: имя формы, у которой нет содержания
Раздел 8 настоящей главы описал предельное состояние тактического режима. Ему не хватало имени для отдельного предмета — продукта этого состояния. Имя введено автором в книге «Инвариант и 10-я логика» и применяется здесь как описательная категория, без переноса тех обоснований, которые давались в цикле.
Гетероморф — это документ, отчёт, решение или программа, которые полностью удовлетворяют форму запроса и не имеют отношения к состоянию, которое запрос описывал. Отличие гетероморфа от отписки (глава 5, раздел 3) состоит в полноте: отписка уклоняется от ответа, гетероморф отвечает исчерпывающе. Отличие от имитационной программы (глава 5, раздел 4) — в локальности: программа имитирует деятельность института, гетероморф имитирует один ответ. Отличие от формализма — в намерении: формалист исполняет букву, гетероморф исполняет форму запроса, не имея в виду то, что запрос имел в виду.
Юридическая квалификация гетероморфа не является новой и не требует нового закона. Гетероморф есть частный случай рассогласования формы и содержания, то есть предмет аксиомы книги; в гражданском праве он описывается конструкцией «aliud simulatur, aliud agitur» — одно изображается, другое делается, — восходящей к определению dolus malus Сервия Сульпиция (глава 4, раздел 1); в административном — как несоответствие ответа существу обращения (часть 4 статьи 10 Федерального закона № 59-ФЗ); в процессуальном — как злоупотребление процессуальными правами (статья 35 ГПК РФ, статья 41 АПК РФ). Ценность термина не в том, что он добавляет норму, а в том, что он называет явление, которое до называния описывалось описательно и потому не опознавалось.
Опознавание гетероморфа производится одной пробой, которую книга предлагает включить в чек-лист добросовестности (Приложение 2, часть вторая): имеет ли документ физический референт. Референт — это то, что можно показать: объект, человек, изменение состояния, измеримая величина. Отчёт о трудоустройстве, не отвечающий на вопрос, сколько из трудоустроенных осталось через два года, не имеет референта: его референтом является сам отчёт. Проверка эта не требует доступа к территории и не требует экспертиз; она производится по тексту и потому доступна любому адресату.
Три ветви: почему измерение не совпадает с реальностью
Гетероморф объясняет, откуда берётся ложная форма. Он не объясняет, почему система устойчиво измеряет себя ею. Для этого требуется различение, которое автор ввёл там же и которое применяется здесь как описательная модель управления, а не как онтологическое утверждение.
Различаются три состояния одного процесса. Первое — отчётное: то, что зафиксировано в документах, показателях и протоколах. Второе — фактическое: то, как территория, учреждение или отрасль приспособили предписание к своим условиям, включая приспособления, которых предписание не предполагало. Третье — теневое: то, что предписание должно было устранить, но что воспроизвелось в новой форме, поскольку устранение не было обеспечено адресом риска и ценой нарушения (глава 5, раздел 8).
Управленческая патология состоит не в существовании трёх состояний — оно неизбежно, — а в том, что решение принимается по первому, тогда как последствие наступает во втором и третьем. Именно это глава 2 назвала рассогласованием цикла решения и цикла последствий; три состояния уточняют, где именно проходит рассогласование: не во времени, а в предмете измерения.
Юридическое следствие прямо и уже обеспечено действующими нормами. Часть 3 статьи 15 Конституции Российской Федерации требует, чтобы нормативные правовые акты, затрагивающие права и свободы, были опубликованы; статья 3 Федерального закона № 172-ФЗ требует антикоррупционной экспертизы; статья 26.1 Федерального закона № 184-ФЗ требует оценки регулирующего воздействия с учётом мнения адресатов. Все три нормы направлены на одно: ввести в поле зрения органа второе и третье состояния, которых его отчётное состояние не производит. Именно поэтому глава 3 рассматривает общественный контроль не как дополнение к ведомственному, а как единственный неискажающий источник сведений о фактическом состоянии.
Метрическое следствие: отчёт, содержащий только показатели первого состояния, юридически неполон. Книга уже сформулировала это различение как противоположность метрики потока и метрики состояния (глава 5, раздел 4); настоящее дополнение уточняет его: метрика потока описывает первое состояние, метрика состояния — второе, а третьего не описывает ни одна из них, поскольку теневое состояние по определению не производится системой как сигнал. Третье состояние обнаруживается только извне — контролем, жалобой, происшествием, публикацией.
Отчёт описывает то, что система хотела произвести. Состояние описывает то, что она произвела. Решение, принятое по первому, оплачивается вторым.
Сурен Акобян, «Право и смысл»
Индекс стока: измеримый признак подразделения, не производящего изменения
Раздел 8 утверждал, что диагноз прескриптивного вакуума возможен только извне. Утверждение это верно, но неполно: извне нужен не только наблюдатель, но и измеритель. Книга предлагает простой документный показатель, пригодный для применения общественным контролем, прокуратурой, судом и самим органом при темпоральном аудите.
Индекс стока подразделения есть отношение числа входящих требований, исполненных подразделением за период, к числу изменений состояния, которые подразделение за тот же период может подтвердить документом, не являющимся отчётом о самом себе. Формально: входящие документы, обращения, поручения, запросы — в числителе; акты о введённом объекте, решения об изменении статуса, исполненные предписания, подтверждённые изменения показателя состояния — в знаменателе.
Показатель не является физическим и не претендует на точность; он является документным, и в этом его сила. Он строится исключительно из бумаг, которые уже существуют и уже обязаны существовать, — и потому не требует ни новой отчётности, ни нового доступа. Подразделение, у которого знаменатель устойчиво равен нулю при ненулевом числителе, производит не управление, а обработку входящего потока. Это и есть структурное определение ритуала, данное в главе 5, раздел 3, переведённое в счёт.
Три свойства индекса делают его применимым. Первое: он симметричен и потому не является обвинением — он одинаково считается для органа и для обращающегося, для заказчика и для исполнителя контракта. Второе: он обратим — изменение знаменателя немедленно меняет показатель, что отличает его от рейтингов, пересчитываемых раз в год. Третье: он соразмерен — показатель не предписывает санкции, а указывает на необходимость проверки по пяти вопросам теста добросовестности.
Практическое применение: индекс стока включается в темпоральный аудит как дополнительный признак к шагу 2 (Приложение 1) и публикуется вместе с заключением. Требование публикации обязательно по тому же основанию, по которому обязательно опубликование вывода: непоказанный показатель непроверяем, а непроверяемый показатель производит подтверждение собственной исправности.
Подразделение, у которого знаменатель равен нулю, не работает плохо. Оно работает над числителем.
Сурен Акобян, «Право и смысл»
Выход в систему
Распределение внимания есть распределение будущего: то, что не вошло в повестку, не будет решено, а то, что вошло как срочное, вытеснит важное. Экономика сознания потому и является не психологией, а институциональной дисциплиной, что горизонт удерживается не усилием воли руководителя, а четырьмя воспроизводимыми условиями: носитель горизонта, метрика запаса, институт памяти, замедление необратимого. Глава несёт ось IV (когнитивно-темпоральную) в связке с осью III.
АННОТАЦИЯ К ГЛАВЕ 9
Глава рассматривает внимание как главный дефицитный ресурс государственного управления, опираясь на положение Г. Саймона о том, что изобилие информации порождает бедность внимания, и на его концепцию ограниченной рациональности: управление распределяет не ресурсы, а внимание, и распределение это задаётся институционально. Описан тактический режим ведомственного сознания по четырём признакам — входящий поток определяет повестку, отчётность измеряет поток, а не состояние, согласование заменяет решение, горизонт равен отчётному периоду; для его обозначения однократно вводится авторская метафора «наноразум ведомства» как режим, в котором единицей мышления является документ, а единицей времени — отчётный период. Противопоставлена гига-логика управления — институциональная способность удерживать горизонт, превышающий срок полномочий руководителей, воспроизводимая четырьмя условиями: носитель горизонта, метрика запаса, институт памяти, замедление необратимого. Показано, что наличие стратегических документов (Указ Президента РФ от 02.07.2021 № 400; Указ от 21.07.2020 № 474; документы с горизонтом до 2036 года) не создаёт этой способности, поскольку не изменяет распределения внимания. Предложена процедура темпорального аудита из пяти шагов как расширение оценки регулирующего воздействия и антикоррупционной экспертизы на параметр времени, с требованием публикации заключения, содержащего вывод. Разобран двусторонний эффект цифровизации: цифровой след и межведомственное взаимодействие удлиняют горизонт, тогда как автоматизация без точки человеческого суждения, ускорение входящего потока и иллюзия полноты данных его сокращают; сформулированы три требования к цифровым системам. Завершает глава связка с солидаризмом: распределение внимания по срочности систематически исключает из повестки тех, кто не способен производить сигналы, поэтому в структуру управления должен быть встроен субъект, представляющий непредставленных, с правом включать вопрос в повестку органа. Раздел 10 вводит три измеримых признака рассогласования: гетероморф (документ, полностью удовлетворяющий форму запроса и не имеющий физического референта), различение отчётного, фактического и теневого состояний процесса и индекс стока — отношение числа исполненных входящих требований к числу подтверждённых изменений состояния; все три показателя строятся по документам, которые уже обязаны существовать, и потому не требуют новой отчётности.
СПИСОК ИСТОЧНИКОВ К ГЛАВЕ 9
Нормативные правовые акты
1. Федеральный закон от 28 июня 2014 года № 172-ФЗ «О стратегическом планировании в Российской Федерации».
2. Федеральный закон от 6 октября 1999 года № 184-ФЗ «Об общих принципах организации законодательных (представительных) и исполнительных органов государственной власти субъектов Российской Федерации» (статья 26.1).
3. Федеральный закон от 17 июля 2009 года № 172-ФЗ «Об антикоррупционной экспертизе нормативных правовых актов и проектов нормативных правовых актов».
4. Федеральный закон от 31 июля 2020 года № 247-ФЗ «Об обязательных требованиях в Российской Федерации».
5. Федеральный закон от 31 июля 2020 года № 248-ФЗ «О государственном контроле (надзоре) и муниципальном контроле в Российской Федерации».
6. Федеральный закон от 21 июля 2014 года № 212-ФЗ «Об основах общественного контроля в Российской Федерации» (статьи 20, 22, 26).
7. Указ Президента Российской Федерации от 2 июля 2021 года № 400 «О Стратегии национальной безопасности Российской Федерации».
8. Указ Президента Российской Федерации от 21 июля 2020 года № 474 «О национальных целях развития Российской Федерации на период до 2030 года».
9. Указ Президента Российской Федерации от 7 мая 2012 года № 601 «Об основных направлениях совершенствования системы государственного управления».
Литература
10. Канеман Д. Думай медленно… решай быстро. М.: АСТ, 2016.
11. Крозье М. Феномен бюрократии // Крозье М. Избранное. М.: РОССПЭН, 2004.
12. Мертон Р. Социальная теория и социальная структура. М.: АСТ, 2006.
13. Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. М.: Начала, 1997.
14. Скотт Дж. Благими намерениями государства: Почему и как проваливались проекты улучшения человеческой жизни. М.: Университетская книга, 2005.
15. Саймон Г. А. Менеджмент в организациях. М.: Экономика, 1988.
16. Марк Аврелий Антонин. Наедине с собой. Размышления / пер. с древнегреч. и коммент. А. К. Гаврилова; ред. пер. С. М. Роговина. СПб.: Изд-во Олега Абышко, 2014.
17. Kahneman D., Tversky A. Prospect Theory: An Analysis of Decision under Risk // Econometrica. 1979. Vol. 47. No. 2.
18. Simon H. A. Administrative Behavior: A Study of Decision-Making Processes in Administrative Organization. New York: Macmillan, 1947.
19. Simon H. A. Designing Organizations for an Information-Rich World // Computers, Communications, and the Public Interest / ed. M. Greenberger. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1971.
20. Даунс Э. Теория демократии // Политическая наука: новые направления. М.: Вече, 1999.
21. Михельс Р. Социология политической партии в условиях демократии // Олигархические тенденции в современной демократии. М.: Прогресс, 1907/2007.
22. Хиршман А. О. Выход, голос и лояльность. М.: Изд. дом ВШЭ, 2021.
23. О'Нил К. Оружие математического уничтожения. Алгоритмы неравенства. М.: Альпина Паблишер, 2021.
24. Thaler R. H., Sunstein C. R. Nudge: Improving Decisions about Health, Wealth, and Happiness. New Haven: Yale University Press, 2008.
Выход третьей части в систему
Третья часть была построена как проверка: если принцип соответствия формы содержанию работает только в зале суда, он является юридической техникой, а не законом систем. Проверка состоялась на материале, не имеющем отношения к юриспруденции, — региональные рынки труда и услуг, тарифные политики федеральных сетей, кадровая миграция, демография территории. Закон воспроизвёлся полностью: «потолок цен» есть недобросовестность спроса, «региональный коэффициент» есть недобросовестность предложения, замкнутый круг «низкая цена — отток компетенций — деградация качества — недоверие — новая низкая цена» есть самоподдерживающееся рассогласование, ритуал есть форма, освободившаяся от содержания.
Итоговое положение части, которое автор просит считать мостом между его двумя книгами: без изменения экономического сознания любые административные меры окажутся поверхностными. Положение дополняется обратным, без которого оно превращается в проповедь: без изменения правил любое изменение сознания останется частным случаем. Сознание есть форма, правило есть содержание; устойчива только система, в которой они соответствуют друг другу.
ЧАСТЬ IV. ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ КОД И СУВЕРЕНИТЕТ
Восток и Запад, историческая память, когнитивный суверенитет.
Рамка части
Право и экономика описывают, как система удерживает себя в настоящем. Цивилизационный уровень описывает, ради чего она это делает. Система, не производящая собственных смыслов, добросовестна лишь технически: она исправно исполняет чужую программу. Три главы последней части рассматривают синтез восточной и западной правовой технологии (глава 10), историческую память как инвариант права (глава 11) и когнитивный суверенитет как условие суверенитета политического (глава 12). Несущая ось части — цивилизационная, ось V; в главе 12 она сходится с когнитивно-темпоральной, ось IV.
ГЛАВА 10. ВОСТОК И ЗАПАД: ИСПРАВЛЕНИЕ ИМЁН И АРХИТЕКТУРА СИНТЕЗА
Патриотизм есть не закрытость, а уверенность, позволяющая смотреть миру прямо в глаза.
Сурен Акобян, «Право и смысл»  ·  Ось V (цивилизационная)
Если имена неправильны, то слова не имеют под собой оснований. Если слова не имеют под собой оснований, то дела не могут осуществляться. Если дела не могут осуществляться, то ритуал и музыка не процветают. Если ритуал и музыка не процветают, наказания не применяются надлежащим образом. Если наказания не применяются надлежащим образом, народ не знает, как себя вести. Поэтому благородный муж, давая имена, должен произносить их правильно, а то, что произносит, правильно осуществлять. В словах благородного мужа не должно быть ничего неправильного.
Конфуций. «Лунь юй», XIII, 3 (перевод В. С. Кривцова)
Связка с системой
Диалог культур добросовестен тогда, когда он равноправен, и невозможен, когда одна сторона только потребляет. Восток в этой книге не экзотика и не геополитический союзник, а самостоятельная система координат, давшая принципу соответствия формы содержанию собственное имя — «исправление имён». Аксиома книги получает здесь независимое незападное подтверждение, не зависящее от партийной и культурной конъюнктуры.
1. Исправление имён как юридическая задача
Конфуцианская формула «исправления имён» (чжэн мин) звучит как этическое требование и потому обычно воспринимается как назидание. Между тем в приведённом отрывке она развёрнута как цепочка юридических последствий: неправильное имя ведёт к несоответствию слова делу, несоответствие слова делу — к неисполнению дела, неисполнение дела — к распаду ритуала, распад ритуала — к неадекватности наказаний, неадекватность наказаний — к тому, что народ не знает, как себя вести. Завершение цепочки есть точное описание состояния правовой неопределённости: субъект не способен предвидеть последствия своего поведения и потому теряет способность действовать ответственно.
Начало цепочки — неверное имя — для права имеет вполне конкретное значение. Право работает через категории: срок, сделка, услуга, ущерб, добросовестность, злоупотребление. Категория есть имя, и от точности имени зависит всё остальное, поскольку под неправильное имя подводится неправильное содержание. Русская юридическая практика последних десятилетий даёт достаточно примеров, чтобы утверждать: большинство споров о существе начинаются как споры о наименовании.
Рассмотрим несколько устойчивых подмен.
«Оптимизация». Под этим именем в российской практике осуществлялись два различных процесса: повышение эффективности существующего института и сокращение его объёма вплоть до ликвидации. Объединение их одним словом производит эффект, предсказанный Конфуцием: слово перестаёт соответствовать делу. Там, где речь идёт о ликвидации школы, больницы или маршрута, применение слова «оптимизация» не является стилистическим выбором — оно скрывает существо решения от тех, кого оно касается, и тем самым лишает их возможности возразить по существу. Юридический ответ здесь существует: статья 3 Федерального закона от 21 июля 2014 года № 212-ФЗ «Об основах общественного контроля в Российской Федерации» закрепляет право граждан на участие в осуществлении общественного контроля, а статьи 24 и 25 того же закона предусматривают общественное обсуждение и публичные слушания. Но процедура обсуждения предполагает, что обсуждаемое названо своим именем: обсуждать «оптимизацию» бессмысленно, поскольку из слова не следует, что именно предполагается.
«Услуга». Федеральный закон от 27 июля 2010 года № 210-ФЗ оперирует понятием государственной услуги, определяя её как деятельность по реализации полномочий органа, осуществляемую по заявлению гражданина или организации. Термин удобен процедурно: он задаёт стандарт, срок, результат, ответственность. Но он же производит подмену там, где речь идёт не об услуге, а об обязанности: государство, выдающее документ о праве, не оказывает услугу — оно исполняет обязанность, а заявитель не является потребителем, он управомочен. Практическое следствие подмены существенно: у потребителя услуги нет права требовать, у него есть право выбрать другого поставщика; там, где выбора нет, конструкция услуги превращает право в милость.
«Повышение качества» и «совершенствование». Формулы, не имеющие содержания, но создающие видимость обоснования. Юридически они тождественны отсутствию мотивировки, а потому должны оцениваться так же, как оценивается немoтивированный акт, — как дефект, а не как стилистика.
«Иные меры» и «иные случаи». Открытые перечни необходимы юридической технике: невозможно предусмотреть все ситуации. Но открытый перечень, не ограниченный критерием, передаёт полномочие тому, кто его применяет, и тем самым превращает норму в дискрецию. Статья 10 Гражданского кодекса Российской Федерации знает правильный способ решения: открытый перечень допустим там, где он ограничен общим стандартом — добросовестностью. Там, где стандарта нет, открытый перечень есть способ снять с законодателя ответственность за содержание регулирования.
Вывод главы формулируется как требование терминологической дисциплины, и требование это не эстетическое. Имя нормы должно соответствовать её последствию: если из наименования решения не следует, что именно произойдёт с теми, к кому оно обращено, наименование подлежит исправлению независимо от того, насколько решение обоснованно по существу.
Практически это означает три правила, применимых на стадии правотворческой экспертизы. Первое: наименование акта и его ключевые категории должны описывать последствие, а не намерение. Второе: одно слово не должно обозначать два различных процесса, имеющих различные правовые последствия. Третье: оценочная категория допустима только при наличии стандарта оценки и процедуры её применения.
2. Западная правовая технология: достижения и пределы
Западная правовая традиция выработала набор технологий, эффективность которых не зависит от культурного контекста, поскольку они решают задачи, общие для любого права. Их следует назвать точно, без ни восхищения, ни отрицания.
Первая технология — презумпция. Презумпция невиновности, презумпция добросовестности, презумпция отцовства, презумпция знания закона — каждая из них есть решение о том, какое состояние признаётся нормальным до доказательства обратного, и тем самым распределение бремени доказывания. Ценность презумпции не в её истинности, а в её функции: она делает решение возможным при неполной информации и защищает того, на кого бремя возложить нельзя. Российское право восприняло эту технологию полностью — статья 49 Конституции, пункт 5 статьи 10 Гражданского кодекса, — и именно поэтому спор о презумпциях в России ведётся не об их существовании, а о границах их опровержения.
Вторая технология — процедура. Процедура есть способ принятия решения, отделяющий результат от личности принимающего. Её достижения очевидны: предсказуемость, проверяемость, возможность обжалования. Её предел также очевиден и описан в главе 5: процедура, ставшая самоцелью, производит паралич. Западный ответ на этот предел — доктрина злоупотребления процессуальными правами и требование добросовестного поведения в процессе; российский ответ тождественен по конструкции (часть 2 статьи 35 Гражданского процессуального кодекса, часть 2 статьи 41 Арбитражного процессуального кодекса, статья 45 Кодекса административного судопроизводства). Совпадение это не случайно: проблема процедуры универсальна, и универсален способ её ограничения.
Третья технология — доказательство. Правила допустимости, относимости, оценки доказательств по внутреннему убеждению, распределение бремени доказывания — аппарат, обеспечивающий, чтобы решение опиралось на установленное, а не на предположенное. Его юридическое значение для темы книги состоит в том, что он вводит время как категорию: доказательство всегда относится к прошлому, а решение всегда обращено в будущее, и правила доказывания суть способ связать эти два времени, не смешивая их.
Четвёртая технология — разделение властей и судебный контроль. Идея, восходящая к Локку и Монтескьё и получившая юридическую форму в конституционализме: власть ограничивается не добродетелью носителя, а конструкцией, в которой одна ветвь проверяет другую. Российская Конституция закрепляет это в статье 10 и развивает в главе 7 о судебной власти; административное судопроизводство обеспечивает проверку решений публичной власти.
Перечислив достижения, следует назвать пределы — не как критику, а как условие корректного заимствования.
Предел первый: формализм как системное следствие. Технология, обеспечивающая предсказуемость, неизбежно производит избыточность: чем плотнее процедура, тем больше возможностей использовать её против цели. Западные правовые системы знают эту цену и платят её — разрастание процессуального законодательства, удорожание доступа к правосудию, длительность разбирательств. Российское право, заимствуя процедуру, заимствовало и цену, но не всегда заимствовало механизмы её компенсации.
Предел второй: индивидуализм как граница солидарности. Конструкция, в которой право есть совокупность субъективных прав автономных индивидов, плохо описывает отношения, в которых стороны фактически неравны или связаны длящимся сотрудничеством. Именно поэтому западная традиция была вынуждена дополнить её социальным правом, трудовым правом, защитой потребителя, антидискриминационным регулированием — то есть признать то, что русская традиция, как показано в главе 7, сформулировала раньше: формальное равенство при фактическом неравенстве закрепляет неравенство.
Предел третий: историческая амнезия правового позитивизма. Технология, ориентированная на действующую норму, плохо воспроизводит память: она знает, что действует сейчас, и не знает, почему это действует и какую цену стоило. Глава 11 покажет, что утрата памяти есть самостоятельная форма темпоральной иррациональности.
Три предела не отменяют трёх достижений. Они указывают на то, что западная правовая технология есть инструмент, а не мировоззрение, и что инструмент, применённый вне задачи, для которой он создан, производит результат, противоположный ожидаемому.
3. Восточная традиция: право как ритуал и память
Восточная традиция — в том объёме, в котором она доступна для юридического анализа, — предлагает три понятия, отсутствующих в западном арсенале или присутствующих в нём неявно.
Первое: ритуал (ли) как форма порядка. Конфуцианская мысль различает два способа упорядочения: через наказание (фа) и через ритуал (ли). Наказание действует после нарушения и удерживает от него страхом; ритуал действует до нарушения и удерживает от него через усвоенную форму поведения. Различие юридически значимо: первая конструкция требует аппарата принуждения, растущего вместе с числом нарушений, вторая — аппарата воспроизводства практики, растущего вместе с числом участников. Приведённая выше цепочка Конфуция прямо связывает их: там, где ритуал и музыка не процветают, наказания не применяются надлежащим образом. Переводя на язык настоящей книги: там, где отсутствует усвоенная норма поведения, санкция не производит соблюдения — она производит лишь её видимость.
Это наблюдение объясняет то, что российская практика воспроизводит регулярно: ужесточение наказания не снижает число нарушений там, где норма не усвоена. Глава 6 зафиксировала это как эмпирическое следствие; конфуцианская традиция формулирует его как принцип.
Второе: гармония без тождества (хэ эр бу тун). Формула, восходящая к «Лунь юй», XIII, 23, описывает различие между согласием, достигаемым уподоблением, и согласием, достигаемым согласованием различий. Юридическое приложение здесь прямо: федеративное государство, многоконфессиональное общество, pluralitas правовых порядков — всё это конструкции, в которых единство не может быть достигнуто унификацией без потери того, что объединяется. Российская Конституция воспроизводит этот принцип юридически: статья 13 устанавливает идеологическое и политическое многообразие, признание многопартийности; статья 26 гарантирует право на пользование родным языком; статьи 68 и 69 — право республик устанавливать государственные языки и гарантии прав коренных малочисленных народов. Единство при многообразии есть не уступка, а условие существования целого, превосходящего сумму частей.
Третье: ответственность перед предками и потомками. Восточная традиция мыслит индивида как звено цепи, а не как автономную единицу: он получил от предыдущих и передаёт следующим, и его свобода ограничена этим положением. Юридическая форма этой конструкции в западном праве — наследственное право и правопреемство; в конституционном праве России она воспроизведена дважды: преамбула Конституции говорит о принятии её «исходя из ответственности за свою Родину перед нынешним и будущими поколениями», а статья 67.1 (часть 2) закрепляет преемственность в развитии Российского государства и память предков.
Три понятия вместе дают то, чего недостаёт западной технологии: память как юридическую категорию, ритуал как альтернативу санкции и многообразие как форму единства. Они не заменяют процедуру, доказательство и презумпцию — они задают им горизонт.
Отдельно следует оговорить методологическую осторожность. Восточная традиция не является единой, и её противопоставление «Западу» есть упрощение, удобное для публицистики и вредное для анализа. Конфуцианство, легизм, даосизм, буддийская правовая мысль, индийская и исламская юридические традиции различаются между собой сильнее, чем каждая из них отличается от европейской. Книга использует их не как систему, а как источник понятий, отсутствующих в собственном языке, — и в этом качестве они работают.
4. Правовые трансплантаты: почему заимствование не переносит смысл
Сопоставление традиций подводит к вопросу, имеющему прямое практическое значение: что происходит, когда институт одной правовой системы переносится в другую.
Алан Уотсон в работе «Правовые трансплантаты: подход к сравнительному праву» (Legal Transplants: An Approach to Comparative Law, 1974) показал, что заимствование правовых норм есть преобладающий способ правового развития: большинство институтов любой системы заимствованы, а не изобретены. Отсюда его тезис о высокой автономии права: нормы перемещаются между системами сравнительно легко, поскольку юридическая техника отделена от социальной среды.
Отто Кан-Фройнд в статье «Об использовании и злоупотреблении сравнительным правом» (On Uses and Misuses of Comparative Law, 1974) ответил противоположным тезисом: успешность трансплантата определяется не сходством текстов, а сходством политических, социальных и экономических условий; там, где условия различны, заимствованная норма либо не действует, либо действует иначе. Его формула — «нельзя судить о дереве по его плодам в другой почве» — стала стандартным возражением против механического заимствования.
Спор Уотсона и Кан-Фройнда не разрешён теоретически, но он разрешается практикой, и разрешение это книга предлагает принять как правило синтеза: заимствованный институт работает тогда, когда он интегрирован в собственную правовую логику, а не пересажен механически. Интеграция означает три вещи: наличие в принимающей системе категории, к которой заимствованный институт прикрепляется; наличие процедуры его применения, соответствующей местной конструкции правосудия; наличие традиции толкования, которая воспроизводит смысл института, а не только его текст.
Примером успешной интеграции в российском праве является сам принцип добросовестности. Он заимствован — статья 10 Гражданского кодекса воспроизводит конструкцию шиканы, известную Германскому гражданскому уложению (§ 226 BGB) и французскому праву, а пункт 3 статьи 1 восходит к § 242 BGB (Treu und Glauben). Но он не пересажен механически: законодатель связал его с собственной конструкцией злоупотребления правом, восходящей ещё к работам М. М. Агаркова и В. П. Грибанова; Верховный Суд Российской Федерации выработал стандарт применения, отличный и от немецкого, и от французского; Конституционный Суд вписал его в систему конституционных принципов. В результате институт стал своим — настолько, что обсуждение статьи 10 ведётся сегодня без ссылок на её происхождение.
Примером неуспешной трансплантации является перенос отдельных англо-американских конструкций без соответствующей процессуальной среды. Раскрытие доказательств, досудебное соглашение, институт эстоппеля в его расширенном применении — каждая из этих конструкций предполагает наличие того, чего в континентальном процессе нет: активной роли сторон в формировании доказательственной базы при пассивной роли суда, развитого досудебного урегулирования, санкции за недобросовестное процессуальное поведение, применяемой автоматически. Там, где среда отсутствует, конструкция либо не применяется, либо применяется выборочно, а выборочность есть худшее из состояний: она создаёт видимость института, не давая его предсказуемости.
Отсюда — правило, которое книга формулирует как практическое: перед заимствованием следует описать не норму, а среду, в которой она работает, и оценить, какие элементы среды требуется создать одновременно с нормой. Если создание среды дороже выгоды от нормы, норма не заимствуется; если среда создаётся, заимствование есть не трансплантация, а строительство.
5. Синтез как метод, а не как смесь
Синтез в понимании настоящей книги не есть эклектика: эклектика соединяет элементы, сохраняя их внешность, синтез перерабатывает их в новое целое, где элементы утрачивают самостоятельное значение. Различие проверяется одним вопросом: можно ли указать, откуда взят каждый элемент. В эклектике — можно; в синтезе — нельзя, поскольку элемент изменён настолько, что указание на источник ничего не объясняет.
Примером синтеза, уже осуществлённого российским правом, является конструкция добросовестности, описанная в разделе 4: римская exceptio doli, немецкая Treu und Glauben, французская bonne foi, русская философия «минимума добра» и советская доктрина злоупотребления правом соединены в статье 10 Гражданского кодекса таким образом, что ни одна из традиций не может признать эту статью своей. Это и есть признак подлинного синтеза.
Метод синтеза формулируется в четырёх правилах.
Правило первое: заимствовать функцию, а не форму. Если в другой системе решена задача, следует понять, каким образом она решена, и решить её собственными средствами. Форма без функции есть декорация; функция без формы есть намерение.
Правило второе: проверять совместимость с собственным принципом. Институт, противоречащий базовому принципу принимающей системы, не может быть заимствован без разрушения системы. Российское право, исходящее из приоритета прав человека (статья 2 Конституции), не может заимствовать конструкцию, ставящую государственный интерес выше достоинства личности, как бы эффективна она ни была.
Правило третье: сохранять собственную терминологию там, где она точна. Исправление имён (раздел 1) требует не замены русского термина иностранным, а соответствия термина последствию. Там, где русский термин точен, его замена есть ухудшение, а не модернизация.
Правило четвёртое: признавать собственную традицию источником, а не препятствием. Русская философия права дала конструкцию, которой нет в западной: право как принудительное требование определённого минимума добра (Соловьёв), право как внешняя свобода, определяемая общим законом (Чичерин), критика формального равенства при фактическом неравенстве (Новгородцев), правосознание как условие действия права (Ильин). Все четыре вошли в действующее российское право, хотя и не всегда названы. Признание этого факта не есть национальная гордость, а условие точности анализа: нельзя синтезировать, не зная, что уже синтезировано.
6. Патриотизм как уверенность в своём коде
Завершает главу вопрос, который неизбежно возникает при всяком сопоставлении традиций: где проходит граница между уверенностью в собственной традиции и закрытостью от чужой.
Граница эта юридически определима, и определяется она через понятие суверенитета. Суверенитет правовой цивилизации состоит не в том, что она не заимствует, а в том, что она способна воспроизводить собственный понятийный аппарат — то есть описывать возникающие проблемы своими категориями, а не заимствованными. Цивилизация, утратившая эту способность, вынуждена заимствовать не только институты, но и язык их описания, а вместе с языком — и систему ценностей, и критерии оценки. Это и есть форма утраты суверенитета, которая не видна ни в одном отчёте: страна остаётся формально независимой, но теряет способность формулировать собственные задачи.
Отсюда — определение патриотизма, которое книга предлагает принять: патриотизм есть уверенность в своём цивилизационном коде, позволяющая смотреть миру прямо в глаза, а не закрытость от чужого. Уверенность отличается от закрытости тем, что не боится сравнения: она готова признать чужое достижение и переработать его, тогда как закрытость вынуждена либо отрицать достижение, либо копировать его без переработки.
Практически это различие проверяется тремя вопросами. Первый: способна ли правовая система описать новую проблему собственными категориями? Второй: заимствуя институт, создаёт ли она среду его применения или ограничивается текстом? Третий: признаёт ли она собственную традицию источником действующего права или рассматривает её как исторический материал, не имеющий нормативного значения? Положительный ответ на все три вопроса означает суверенитет; отрицательный — зависимость, независимо от того, как она называется.
Патриотизм есть не отказ от чужого, а способность перевести его на свой язык так, чтобы перевод работал. Непереводимое заимствование есть не обогащение, а долг, который платят последующие поколения.
Следующая глава переходит к тому, без чего перевод невозможен, — к памяти. Право, утратившее память о цене беззакония, воспроизводит беззаконие не из злой воли, а из незнания; а незнание, как было показано в разделе 1, начинается с неправильного имени.
7. Сводный корпус соответствий: пять имён одного принципа
Разделы 1–5 настоящей главы сопоставили восточную и западную правовые технологии. Завершает главу сводка, имеющая самостоятельное значение для позиционирования книги: у принципа соответствия формы содержанию есть пять имён в пяти традициях, и независимость их возникновения является не доводом в пользу эклектики, а подтверждением универсальности принципа.
— В римском праве — bona fides: добрая совесть как основание обязательств и как предел осуществления права; aequitas как корректировка строгого права; summum ius — summa iniuria как предупреждение о самоубийстве формы.
— В конфуцианстве — чжэн мин (;;), «исправление имён»: если имена неверны, речь не соответствует делу, дело не совершается (Аналекты, XIII, 3); синь (;), верность слову, входящая в число пяти постоянств; противопоставление и (;, долг) и ли (;, выгода): «благородный муж помнит о долге, низкий человек помнит о выгоде» (Аналекты, IV, 16) — восточная формулировка темпоральной рациональности.
— У В. С. Соловьёва — право как принудительное равновесие между личной свободой и общим благом, а потому «свобода во зле» правом не является.
— В ордолиберализме — Ordnung: порядок, внутри которого возможны и конкуренция, и социальная ответственность; рынок без моральных границ пожирает собственное основание (В. Ойкен, В. Рёпке).
— В региональной экономике — справедливая цена труда: форма цены сохранена, содержание ценности труда утрачено («потолок цен», «региональный коэффициент»).
Пять имён сходятся в одном утверждении, которое книга принимает за аксиому. Существенно, что ни одно из пяти не является моральным призывом: каждое описывает условие устойчивости соответствующей системы. Это и есть основание отличать настоящую конструкцию от морализма и от эклектики одновременно.
8. Механика захвата как модель синтеза
Четыре правила метода синтеза, приведённые в разделе 5, нуждаются в одной наглядной модели — не в обосновании, а в образе, который позволяет отличить синтез от эклектики без обращения к определению. Такую модель даёт настольная стратегическая игра «Тайпен» (поле 16;16), разработанная автором; механика приводится здесь в объёме, необходимом для правового вывода, и не описывается полностью — полное описание содержится в отдельной книге правил.
Механика состоит в одном правиле. На доске сосуществуют три традиции движения фигур: шахматная (иерархия и специализация), шашечная (массовость и диагональная гибкость) и восточная линейная (прямолинейная сила). Фигура, занявшая клетку другой фигуры, приобретает её способ движения — но не полностью: приобретённое свойство ограничено и сопряжено с утратой части собственной свободы. Сильная фигура, присоединившая слабую, становится сильнее и одновременно менее свободной.
Правовой смысл модели точен и не является метафорой в свободном смысле слова. Заимствованный институт работает только тогда, когда интегрирован в собственную правовую логику (раздел 4) — то есть когда принимающая сторона приобретает функцию, а не форму, и платит за приобретение ограничением собственной произвольности. Именно это и описывает механика: приобретение чужого свойства есть одновременно утрата части собственной свободы. Заимствование без утраты свободы есть не синтез, а декорация — случай, когда институт объявлен принятым, но не связывает принимающего.
Пример из действующего права подтверждает модель. Статья 10 Гражданского кодекса есть приобретение чужого свойства: римская exceptio doli, немецкая Treu und Glauben и французская bonne foi вошли в российское право не как цитаты, а как ограничение собственной свободы участников оборота — суд получил право отказать в защите тому, кто формально прав. Приобретение оказалось связанным с утратой: норма ограничивает усмотрение суда пределами, установленными пунктом 70 постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 23 июня 2015 года № 25. Синтез состоялся потому, что плата была внесена.
Обратный пример показывает, что происходит при отказе платить. Англо-американские процессуальные конструкции, перенесённые без соответствующей среды (раздел 4), приобретены формой и не приобретены функцией: сторона получила инструмент, но связанность инструмента не наступила, поскольку ограничение собственной свободы не было принято. Результат описывается главой 5 — формальное соблюдение, разрушающее содержание.
Второе свойство модели относится к устойчивости, а не к заимствованию, и потому выносится в главу 11: в игре потеря центральной фигуры не прекращает партию, а переводит её в фазу, где способность действовать определяется не центром, а сетью оставшихся фигур. Правовое значение этого свойства разбирается в разделе 8 главы 11.
Заимствовать функцию — значит согласиться потерять часть собственной свободы. Заимствование без потери есть декорация.
Сурен Акобян, «Право и смысл»
Выход в систему
Критерий правового суверенитета — способность правовой цивилизации воспроизводить собственный понятийный аппарат. Заимствование института без интеграции в собственную правовую логику есть темпоральный долг: он не уплачивается в момент заимствования, а переносится на последующие поколения, которые обнаруживают чужую форму без собственного содержания. Глава несёт ось V (цивилизационную).
АННОТАЦИЯ К ГЛАВЕ 10
Глава применяет конфуцианский принцип исправления имён (чжэн мин) к правовому языку как требованию терминологической дисциплины: развернув конфуцианскую цепочку последствий (неправильное имя — несоответствие слова делу — неисполнение дела — распад ритуала — неадекватность наказаний — растерянность народа) как юридическую конструкцию, автор разбирает четыре устойчивые подмены в российском управленческом языке («оптимизация», «услуга», «повышение качества», «иные меры») и формулирует три правила правотворческой экспертизы. Западная правовая технология описана через четыре достижения — презумпция, процедура, доказательство, разделение властей и судебный контроль — и три предела: формализм как системное следствие, индивидуализм как граница солидарности, историческая амнезия правового позитивизма. Восточная традиция представлена тремя понятиями, отсутствующими в западном арсенале: ритуал (ли) как форма порядка, альтернативная санкции; гармония без тождества (хэ эр бу тун) как форма единства при многообразии; ответственность перед предками и потомками как темпоральная конструкция, воспроизведённая в преамбуле и статье 67.1 Конституции РФ. На материале спора А. Уотсона (Legal Transplants, 1974) и О. Кан-Фройнда (On Uses and Misuses of Comparative Law, 1974) формулируется правило синтеза: заимствованный институт работает только тогда, когда интегрирован в собственную правовую логику; успешная интеграция показана на примере принципа добросовестности (ст. 10 ГК РФ, § 226 и § 242 BGB), неуспешная — на примере переноса англо-американских процессуальных конструкций без соответствующей среды. Синтез различён с эклектикой по критерию узнаваемости источника и описан четырьмя правилами метода. Завершает глава определение патриотизма как уверенности в своём цивилизационном коде, а не закрытости, и критерий правового суверенитета: способность правовой цивилизации воспроизводить собственный понятийный аппарат. Раздел 8 предлагает наглядную модель синтеза, заимствованную из настольной игры автора «Тайпен»: приобретение чужого свойства связано с утратой части собственной свободы, и потому заимствование, не связывающее принимающего, есть декорация, а не синтез; модель проверяется на статье 10 Гражданского кодекса и на неуспешных процессуальных трансплантатах.
СПИСОК ИСТОЧНИКОВ К ГЛАВЕ 10
Нормативные правовые акты
1. Конституция Российской Федерации (преамбула; статьи 2, 10, 13, 26, 67.1, 68, 69).
2. Гражданский кодекс Российской Федерации, часть первая (статьи 1, 10).
3. Гражданский процессуальный кодекс Российской Федерации (статья 35).
4. Арбитражный процессуальный кодекс Российской Федерации (статья 41).
5. Кодекс административного судопроизводства Российской Федерации (статья 45).
6. Федеральный закон от 27 июля 2010 года № 210-ФЗ «Об организации предоставления государственных и муниципальных услуг».
7. Федеральный закон от 21 июля 2014 года № 212-ФЗ «Об основах общественного контроля в Российской Федерации» (статьи 3, 24, 25).
8. Германское гражданское уложение (BGB) §§ 226, 242.
Литература
9. Агарков М. М. Проблема злоупотребления правом в советском гражданском праве // Агарков М. М. Избранные труды по гражданскому праву: в 2 т. Т. 1. М.: Статут, 2002.
10. Грибанов В. П. Пределы осуществления и защиты гражданских прав // Грибанов В. П. Осуществление и защита гражданских прав. М.: Статут, 2000.
11. Ильин И. А. Общая теория права и государства. М.: Зерцало, 2000.
12. Конфуций. Лунь юй (Беседы и суждения) / пер. В. С. Кривцова, И. И. Семененко, П. С. Попова и др. М.: Восточная литература, 2018.
13. Монтескьё Ш. Л. О духе законов // Избранные произведения. М.: Госполитиздат, 1955.
14. Новгородцев П. И. Об общественном идеале. М.: Политиздат, 1991.
15. Савиньи Ф. К. фон. О призвании нашего времени к законодательству и юриспруденции // Система современного римского права. Т. I. М.: Инфотропик Медиа, 2011.
16. Соловьёв В. С. Оправдание добра // Соловьёв В. С. Сочинения: в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1988.
17. Чичерин Б. Н. Философия права // Сочинения: в 4 т. Т. 3. М.: Юристъ, 1999.
18. Юсов П. А. Содержание и смысл права: монография. Южно-Сахалинск: Изд-во СахГУ, 2011.
Литература на иностранных языках
19. Confucius. The Analects (Lunyu). XIII, 3; XIII, 23.
20. Kahn-Freund O. On Uses and Misuses of Comparative Law // The Modern Law Review. 1974. Vol. 37. No. 1.
21. Montesquieu Ch.-L. de. De l'esprit des lois. Gen;ve: Barrillot & Fils, 1748.
22. Watson A. Legal Transplants: An Approach to Comparative Law. Edinburgh: Scottish Academic Press, 1974; 2nd ed. Athens: University of Georgia Press, 1993.
ГЛАВА 11. ИСТОРИЧЕСКАЯ ПАМЯТЬ КАК ИНВАРИАНТ ПРАВА: СУВЕРЕНИТЕТ И МЕЖПОКОЛЕНЧЕСКАЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ
Традиция есть фундамент, а не экспонат.
Сурен Акобян, «Право и смысл»  ·  Ось V (цивилизационная)
Общество есть договор, но не между живущими только, а между теми, кто жив, кто умер и кто ещё не родился.
Эдмунд Бёрк. «Размышления о революции во Франции» (1790)
Связка с системой
Память не является консервативной ценностью в узком смысле: она является темпоральным обязательством. Искажение прошлого есть недобросовестность перед умершими; растрата наследства — перед нерождёнными. Ритуальное использование традиции без её содержания есть та же шикана, что и формальное соблюдение нормы без её духа.
1. Память как правовой институт
Историческая память обычно обсуждается как предмет культурной политики или как вопрос историографии. Настоящая книга рассматривает её как правовой институт — и основание для такого рассмотрения находится не в теории, а в тексте Конституции Российской Федерации.
Статья 67.1, введённая Законом Российской Федерации о поправке к Конституции от 14 марта 2020 года № 1-ФКЗ, содержит четыре части, три из которых имеют непосредственно темпоральное содержание. Часть 1 закрепляет правопреемство Российской Федерации Союзу ССР на своей территории, а также правопреемство (правопродолжательство) в отношении членства в международных организациях, их органах, участия в международных договорах, обязательств и активов Союза ССР за пределами территории Российской Федерации. Часть 2 устанавливает: Российская Федерация, объединённая тысячелетней историей, сохраняя память предков, передавших нам идеалы и веру в Бога, а также преемственность в развитии Российского государства, признаёт исторически сложившееся государственное единство. Часть 3 формулирует два положения: Российская Федерация чтит память защитников Отечества и обеспечивает защиту исторической правды; умаление значения подвига народа при защите Отечества не допускается.
Юридическая природа этих норм требует точности, поскольку она легко искажается в обе стороны.
Первое, что следует сказать: часть 1 статьи 67.1 есть норма обязательственная, а не декларативная. Правопреемство означает принятие обязательств, включая те, которые возникли до существования самого правопреемника в его нынешней форме. Это не метафора государственной гордости, а юридический факт, имеющий последствия: участие в международных договорах, ответственность по обязательствам, судьба активов. Россия приняла на себя этот объём сознательно, и принятие его есть акт, аналогичный наследованию по закону в гражданском праве: наследник принимает не только активы, но и долги.
Второе: части 2 и 3 суть нормы программные и запретительные одновременно. Программная часть («чтит память», «обеспечивает защиту исторической правды») обращена к государству как обязанность осуществлять определённую политику. Запретительная часть («умаление значения подвига народа при защите Отечества не допускается») есть прямой запрет, адресованный всем, включая государство, и потому подлежащий применению судом.
Третье, наиболее существенное для темы книги: память конституционализирована не как содержание, а как отношение. Конституция не предписывает определённую версию истории и не учреждает официальную историографию — она не может этого делать, поскольку статья 13 (часть 2) устанавливает, что никакая идеология не может устанавливаться в качестве государственной или обязательной. Она закрепляет иное: обязанность сохранять преемственность и запрет умаления. Различие принципиально: первое есть требование к институтам, второе — граница свободы высказывания, и обе конструкции работают не с тем, что именно помнит общество, а с тем, способно ли оно помнить.
Преамбула Конституции добавляет к этому формулу, которая должна рассматриваться как нормативное основание всей настоящей главы: народ принимает Конституцию, «чтя память предков, передавших нам любовь и уважение к Отечеству, веру в добро и справедливость», и «исходя из ответственности за свою Родину перед нынешним и будущими поколениями». Здесь зафиксированы обе половины межпоколенческой связи — получение от предшествующих и ответственность перед последующими, — и зафиксированы как основание самого акта принятия Конституции, то есть как условие легитимности всего правового порядка.
Конкретизация конституционных норм осуществлена законодательно. Закон Российской Федерации от 14 января 1993 года № 4292-1 «Об увековечении памяти погибших при защите Отечества» устанавливает правовой режим мемориальных объектов и обязанность государства по их сохранению. Федеральный закон от 25 июня 2002 года № 73-ФЗ «Об объектах культурного наследия (памятниках истории и культуры) народов Российской Федерации» регулирует охрану материальных носителей памяти. Федеральный закон от 22 октября 2004 года № 125-ФЗ «Об архивном деле в Российской Федерации» учреждает архив как институт, без которого память невозможна юридически, поскольку не доказуема. Статья 354.1 Уголовного кодекса Российской Федерации «Реабилитация нацизма» в редакции Федерального закона от 5 апреля 2021 года № 59-ФЗ устанавливает ответственность, в том числе за распространение выражающих явное неуважение к обществу сведений о днях воинской славы и памятных датах России, связанных с защитой Отечества, за публичное осквернение символов воинской славы России, за оскорбление памяти защитников Отечества либо унижение чести и достоинства ветерана Великой Отечественной войны.
Перечень этот важен не полнотой, а тем, что показывает: память в российском праве имеет режим — субъекты, обязанности, объекты охраны, санкции. Режим есть признак института. Следовательно, историческая память является не темой идеологических споров, а предметом правового регулирования, и оценивать её состояние следует теми же средствами, какими оценивается состояние любого правового института: по исполнимости норм, по наличию процедур и по последствию нарушения.
2. Инвариант права: что сохраняется при смене форм
Определим центральное понятие главы. Инвариант права есть то, что сохраняется при любой смене политических форм, — преемственность правового опыта и усвоенные уроки институциональных катастроф.
Понятие инварианта заимствовано из математики и означает величину, не изменяющуюся при преобразованиях. Применение его к праву точно: политические системы меняются, законодательство переписывается, институты переименовываются и упраздняются, но некоторые элементы переходят из одной системы в другую без изменения содержания. Перечислим их.
Первый инвариант: запрет произвольного лишения. Ни одна правовая система, претендующая на звание правовой, не может допустить лишения жизни, свободы или имущества без основания, установленного законом, и без процедуры проверки. Формула эта воспроизводится в любой конституции и в любом кодексе, независимо от политического режима; изменяется не она, а объём исключений из неё. Именно по объёму исключений, а не по наличию формулы, следует судить о состоянии правопорядка.
Второй инвариант: связанность власти собственным правилом. Там, где власть не связана им, права нет — есть система разрешений для одних и запретов для других (глава 1). Этот инвариант труднее первого, поскольку он не формулируется в одной норме, а распределён по всей конструкции: судебный контроль, ответственность государства (статья 53 Конституции), запрет обратной силы (статья 54), равенство перед законом (статья 19).
Третий инвариант: pacta sunt servanda. Обязательство связывает принявшего его; верность данному слову есть условие возможности всякого сотрудничества. Гражданско-правовая форма этого инварианта — статья 309 Гражданского кодекса; его темпоральная форма — добросовестность как верность прошлому (глава 4). Именно этот инвариант нарушается первым там, где право перестаёт быть мерой: государство, пересматривающее собственные обязательства в одностороннем порядке, разрушает не отдельную сделку, а условие всякой сделки.
Четвёртый инвариант: недопустимость наказания без вины и дважды за одно. Статья 49 (презумпция невиновности) и статья 50 (недопустимость повторного осуждения за одно и то же преступление) Конституции воспроизводят принципы, известные праву со времён Рима (nulla poena sine culpa, non bis in idem). Их инвариантность проверяется исторически: они сохранялись в системах, противоположных по устройству, и утрачивались только там, где право переставало быть правом.
Пятый инвариант: память о цене беззакония. Это единственный инвариант, который не воспроизводится автоматически. Четыре первых переходят из системы в систему вместе с юридической техникой; пятый передаётся только через культуру, образование и институты памяти — и потому он утрачивается первым и восстанавливается последним. Именно его утрата делает возможным повторение того, что уже было запрещено: не потому, что запрет отменён, а потому, что забыто, ради чего он установлен.
Отсюда — центральное положение главы. Институты суть долгосрочные детерминанты развития; это положение, обоснованное Дугласом Нортом, имеет для права особое значение, поскольку правовые институты являются наиболее формализованной частью институциональной среды. Норт определял институты как правила игры в обществе, или, более формально, созданные человеком ограничительные рамки, которые определяют взаимоотношения между людьми. Следствие его анализа, существенное для нашей темы, состоит в том, что институциональные изменения обладают свойством зависимости от предшествующего пути (path dependence): однажды выбранная траектория ограничивает множество доступных последующих, а утрата института необратима — его нельзя восстановить декретом, поскольку институт есть не текст, а устойчивая практика.
Практический вывод отсюда суров: правовая традиция есть невозобновляемый ресурс. Её разрушение происходит быстро и дёшево, её восстановление — медленно и не полностью. Страна, утратившая преемственность правовой практики, не начинает с чистого листа: она начинает с состояния, в котором никто не знает, как право работает, а это состояние хуже отсутствия права, поскольку порождает ожидание, которое не оправдывается.
3. Непрерывность субъекта: почему государство отвечает за прошлое
Второй аспект главы — вопрос о том, кто несёт ответственность за решения, принятые до нынешнего состава органов власти.
Юридически вопрос решён: государство отвечает за вред, причинённый незаконными действиями (бездействием) органов государственной власти и их должностных лиц (статья 53 Конституции, статья 1069 Гражданского кодекса), и обязанность эта не прекращается сменой должностных лиц, реорганизацией ведомства или изменением законодательства. Статья 67.1 Конституции закрепляет правопреемство на уровне самого государства. Доктрина «двух тел короля», описанная Эрнстом Канторовичем, есть историческая форма того же решения: тело смертное умирает, тело политическое не прерывается, достоинство не умирает (dignitas non moritur), и потому обязательство связывает преемника.
Между тем на уровне управленческой практики принцип непрерывности нарушается регулярно, и нарушение это имеет две формы.
Форма первая: реорганизация как способ прекращения обязательства. Ведомство преобразуется, сливается, упраздняется; его функции передаются другому органу, а обязательства — в порядке, установленном передаточным актом. Формально правопреемство соблюдено. Фактически передаточный акт описывает имущество и функции, но не описывает обещания: обязательства перед гражданами, данные прежней структурой, в акт не включаются, поскольку не имеют имущественного выражения. Гражданин, которому было обещано, обнаруживает, что обещавшего больше нет, а преемник обещания не наследовал.
Юридический ответ на эту форму существует и не требует нового закона: статья 60 Гражданского кодекса требует утверждения передаточного акта при реорганизации юридического лица, а для публично-правовых образований действует общий принцип универсального правопреемства. Книга предлагает правило, которое должно быть закреплено в положениях о реорганизации органов власти: передаточный акт органа публичной власти должен содержать реестр принятых им обязательств перед гражданами и организациями, не исполненных на момент реорганизации. Отсутствие такого реестра делает реорганизацию способом уклонения от обязательств, а не способом повышения эффективности.
Форма вторая: смена курса как основание пересмотра. Решение, принятое прежним руководством, отменяется новым без указания оснований и без оценки последствий для тех, кто на него полагался. Юридически это нарушение принципа защиты доверия, который Конституционный Суд Российской Федерации вывел из конституционных принципов правового государства и который требует правовой определённости и сохранения разумной стабильности правового регулирования. Практическое различие между законным пересмотром и произвольным состоит в трёх элементах: основание пересмотра изложено; последствия для полагавшихся оценены; предусмотрена компенсация либо переходный период. Отсутствие любого из трёх элементов превращает пересмотр в произвол, даже если новое решение лучше прежнего по существу.
Обе формы объединяет одно: они используют время как способ уклонения. Реорганизация обнуляет прошлое, смена курса обнуляет будущее. Противостоять им можно только одним способом — закреплением непрерывности как юридически проверяемого требования, а не как принципа.
Между двумя формами нарушения непрерывности стоит третья, менее заметная и потому более опасная: утрата институциональной памяти без юридического акта. Реорганизации не было, курс не менялся, обязательства не отменялись — но ушёл сотрудник, который знал, почему принято то или иное решение, потерялся архив, сменилась система документооборота, и основание решения стало неизвестным. Юридически обязательство сохраняется; фактически оно не может быть ни исполнено, ни оспорено, поскольку никто не способен сказать, из чего оно следует.
Эта форма утраты имеет три канала, каждый из которых поддаётся институциональному закрытию. Первый — кадровый: знание существует в голове должностного лица и не воспроизводится в документе. Закрывается требованием обязательной мотивировки решения в письменной форме и передачей дел как юридической процедурой, а не как технической. Второй — архивный: уничтожение или утрата документов. Федеральный закон от 22 октября 2004 года № 125-ФЗ «Об архивном деле в Российской Федерации» устанавливает режим хранения, но режим касается документов, принятых на хранение; решение, не оформленное документом, в архив не попадает вовсе. Третий — технологический: переход на новую информационную систему без переноса истории. Здесь право пока не содержит требований, и книга предлагает ввести правило, аналогичное тому, которое существует в отношении персональных данных: при смене системы оператор обязан обеспечить сохранность и доступность ранее накопленных сведений.
Три канала показывают, что память есть не состояние, а процедура, и процедура эта требует ресурсов. Общество, не финансирующее архивы, реестры и документооборот, не «экономит» — оно покупает будущее право принимать произвольные решения, поскольку там, где основание неизвестно, любое решение выглядит обоснованным.
4. Необратимость управленческих решений
Третий аспект — то, что книга предлагает назвать принципом необратимости.
Управление исходит из молчаливого предположения, что решение можно отменить. Предположение это верно для одного класса решений и ложно для другого, а различение между ними в российской практике почти не проводится.
Обратимы решения, последствие которых устранимо тем же действием, которым оно произведено: отмена акта, возврат средств, восстановление в должности, повторное рассмотрение заявления. Цена обратимости — время и ресурс, но не состояние. Необратимы решения, последствие которых не может быть устранено: снесённое здание, ликвидированная школа в населённом пункте, утраченная профессиональная компетенция, разрушенная экосистема, упущенное поколение, умерший человек, не дождавшийся решения. В этих случаях «отмена» решения есть фикция: акт можно признать незаконным, но состояние не возвращается.
Юридическое следствие принципа необратимости формулируется как требование дифференциации процедуры: чем менее обратимо решение, тем длиннее и гласнее должна быть процедура его принятия. Право знает этот принцип в отдельных институтах: государственная экологическая экспертиза для объектов, воздействие которых необратимо; судебный порядок для лишения свободы; обязательное согласие органа опеки для сделок с имуществом подопечного; особый порядок для сделок с единственным жильём. Не знает оно его как общего правила — и потому решение о ликвидации сельской школы принимается в том же порядке и теми же сроками, что решение о перераспределении полномочий внутри ведомства.
Практически принцип необратимости требует четырёх процедурных элементов.
Первый — классификация. Каждый проект решения должен сопровождаться указанием на обратимость его последствий: обратимые полностью, обратимые частично с указанием цены, необратимые. Классификация может быть приблизительной; принципиально её наличие, поскольку она заставляет задать вопрос, который иначе не задаётся.
Второй — замедление. Для необратимых решений устанавливается срок, не позволяющий принять решение в режиме срочности: опубликование намерения, период для возражений, обязательное рассмотрение возражений.
Третий — персонализация ответственности. Решение, последствие которого переживёт срок полномочий принимающего, должно содержать указание на то, кто отвечает за его результат в последующие периоды, — то есть на носителя горизонта из главы 9.
Четвёртый — оценка отложенного ущерба. Обязательное указание того, какие последствия наступят за пределами горизонта планирования и кто их понесёт.
Четыре элемента не замедляют управление в целом; они замедляют его только там, где замедление дешевле ошибки. Это и есть разумность в её юридическом смысле: не осторожность вообще, а соразмерность процедуры риску.
5. Память о цене беззакония
Четвёртый аспект — содержание памяти. Институт памяти существует не вообще, а ради определённого содержания, и содержание это в правовом государстве одно: память о цене беззакония.
Формула эта требует разъяснения, поскольку её легко превратить в лозунг. Речь не о том, что общество должно помнить собственные страдания, — страдание не является юридическим фактом и не производит права. Речь о другом: каждое крупное правовое установление имеет историю, и история эта обычно состоит в том, что установление было введено после того, как его отсутствие произвело катастрофу. Презумпция невиновности существует потому, что обвинительный уклон стоил жизни множеству людей. Запрет обратной силы уголовного закона существует потому, что его отсутствие позволяло уничтожать людей за деяния, не бывшие преступлениями. Запрет пыток существует потому, что пытка как способ получения показаний производил не истину, а оговор. Право на судебную проверку ареста существует потому, что административная высылка не знала проверки.
Память о цене беззакония есть, таким образом, знание оснований собственных гарантий. Утрата этой памяти производит специфический эффект: гарантия начинает восприниматься как формальность, мешающая эффективности. Отсюда — периодически возобновляющиеся предложения отменить мораторий, ограничить право на защиту, ускорить процедуру, отказаться от «избыточных» согласований. Каждое из таких предложений по отдельности может быть обсуждаемо; совокупность их есть симптом: общество забыло, за что оно платит.
Здесь уместно вспомнить то, что было установлено в главе 4. Густав Радбрух, прошедший через опыт нацистского законодательства, сформулировал предел легизма: закон, сознательно изменивший справедливости, утрачивает обязательную силу. Формула Радбруха часто цитируется как доктринальное положение; её действительное значение иное. Это — запись опыта, сделанная человеком, который видел, как правовая система высокой технической культуры стала орудием уничтожения, и который искал ответ на вопрос, почему юридическая профессия не смогла этому помешать. Ответ Радбруха: потому что она была обучена считать правом всё, что издано надлежащим порядком. Память о цене беззакония есть то, что не позволяет этому обучению завершиться.
Российское право знает эту память и в форме запрета: статья 354.1 Уголовного кодекса, статья 67.1 (часть 3) Конституции, Федеральный закон от 19 мая 1995 года № 80-ФЗ «Об увековечении победы советского народа в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов». И в форме обязанности: сохранение мемориалов, архивов, объектов культурного наследия, поддержка ветеранов. Существенно, что обе формы работают только вместе: запрет без обязанности производит формальное соблюдение, обязанность без запрета — избирательную память.
Отдельного рассмотрения требует вопрос о границах правовой защиты памяти, поскольку здесь сталкиваются два конституционных блага: свобода мысли и слова (статья 29 Конституции) и защита исторической правды (часть 3 статьи 67.1). Столкновение это не разрешается предпочтением одного другому — оно разрешается различением.
Различение первое — между мнением и утверждением о фактах. Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 24 февраля 2005 года № 3 исходит из того, что оценочные суждения, мнения и убеждения не подлежат проверке на соответствие действительности, поскольку являются выражением субъективной позиции, тогда как утверждения о фактах проверяемы. Следовательно, защита памяти не может состоять в запрете мнений: она состоит в ответственности за заведомо ложные утверждения о фактах.
Различение второе — между заблуждением и злоупотреблением. Добросовестное заблуждение, в том числе основанное на неверных источниках, не образует состава; сознательное искажение, преследующее цель, не связанную с поиском истины, — образует. Критерий этот тождествен тому, который глава 4 вывела из римского dolus: aliud simulatur, aliud agitur — одно изображается, другое делается.
Различение третье — между прошлым как предметом исследования и прошлым как инструментом. Историческая наука работает с источниками и пересматривает выводы; право защищает не выводы науки, а запрет на использование прошлого для умаления подвига и для оправдания деяний, признанных преступными международным правом. Там, где это различение соблюдено, запрет не ограничивает познание; там, где оно нарушено, запрет начинает работать против памяти, поскольку память, защищаемая ценурой, перестаёт быть памятью и становится формулой.
Из трёх различений следует практическое правило, которое книга предлагает принять: правовая защита памяти эффективна ровно настолько, насколько она защищает её носителей, а не её формулировки. Носители памяти — архивы, музеи, мемориалы, школы, семьи, исследователи, ветеранские организации. Формулировки меняются вместе с поколением исследователей, и это нормально; институты, их производящие, меняться не должны.
6. Суверенитет как способность помнить и отвечать
Сведём четыре аспекта в одно положение, которым завершается глава.
Суверенитет правовой цивилизации обычно описывают через независимость: собственное законодательство, собственные суды, отсутствие внешнего диктата. Описание это верно, но неполно, поскольку описывает суверенитет статически. В темпоральной проекции суверенитет есть способность, и она имеет три измерения.
Первое измерение: способность связывать себя. Суверенно то государство, которое может принять обязательство и исполнить его в срок, превышающий срок полномочий принявшего. Там, где обязательство пересматривается при каждой смене руководства, суверенитета нет — есть последовательность волеизъявлений, каждое из которых не связано предыдущим. Именно поэтому глава 3 настоящей книги рассматривает институциональное преемство не как техническую проблему, а как условие суверенитета.
Второе измерение: способность отвечать за прошлое. Суверенно то государство, которое принимает на себя ответственность за действия своих предшественников, не перекладывая её на обстоятельства, на эпоху или на утратившие силу акты. Статья 67.1 Конституции есть юридическая форма этой способности в её внешнем измерении; статья 53 и статья 1069 Гражданского кодекса — во внутреннем. Отказ от ответственности за прошлое всегда сопровождается отказом от ответственности за будущее, поскольку и то и другое есть одно и то же свойство: связанность.
Третье измерение: способность формулировать собственные понятия. О нём подробно говорит глава 12; здесь достаточно указать: государство, описывающее свои проблемы чужим языком, принимает чужую систему координат, а вместе с ней — чужие критерии успеха и неуспеха. Это форма зависимости, не видимая в отчётах и не измеримая рейтингами.
Три измерения вместе дают определение, которое книга предлагает принять: суверенитет есть связанность во времени — способность государства быть одним и тем же субъектом вчера, сегодня и завтра. Определение это не отменяет классического (независимость от внешней воли), а дополняет его: независимость без связанности во времени производит не суверенное государство, а произвольную власть, которая сегодня обещает, завтра забывает, послезавтра отрицает.
К трём измерениям суверенитета следует добавить проверку, которая отличает декларацию от способности. Проверка состоит в одном вопросе: может ли государство исполнить обязательство, принятое тридцать лет назад тем составом органов, которого больше не существует? Если да — суверенитет есть. Если обязательство исполняется выборочно, в зависимости от нынешней оценки его целесообразности, — суверенитета нет, а есть текущее усмотрение, оформленное как преемство. Проверка эта неудобна, поскольку требует назвать конкретные обязательства и конкретные результаты; но именно поэтому она полезна: там, где её избегают, память заменяется ритуалом.
У законодателя нет кнопки «отменить прошлое». Каждое решение входит в ткань бытия навсегда — и потому единственным доступным ему способом отвечать за будущее является добросовестность в настоящем.
Глава 12 завершает книгу: она собирает четыре столпа — добросовестность, темпоральную рациональность, солидаризм, цивилизационный синтез — в конструкцию, которую автор называет архитектурой справедливости, и рассматривает последний вопрос, без которого всё сказанное остаётся незавершённым: кто формулирует понятия, в которых общество думает о самом себе.
7. Прозрачное основание: память как прожитая, а не декларированная категория
Глава трактует историческую память как правовой институт и как межпоколенческое обязательство. Остаётся один вопрос, без которого конструкция рискует оказаться декларацией: является ли цивилизационная ось у автора книги позицией, занятой в результате анализа, или биографическим обстоятельством, оформленным как позиция. Настоящий раздел отвечает на этот вопрос прямо, поскольку ответ входит в предмет доказывания.
Автор родился в Одесской области; детство провёл в селе Пемзашен Ширакской области Армении; взрослую профессиональную и общественную жизнь провёл в Липецке, на русском черноземье. Две традиции — армянская и русская — не изучались им как предмет, а составляли среду формирования; восточная книжность осваивалась позднее и самостоятельно, как исследовательская дисциплина. Это не биографическая вставка: это эмпирическое основание тезиса о том, что цивилизационная принадлежность не выбирается из перечня, а воспроизводится практикой.
Отсюда следует различение, существенное для главы. Память и мемориализация не совпадают. Память есть отношение: она требует работы с содержанием и производит смыслы для последующих поколений. Мемориализация есть форма: она воспроизводит знаки памяти без отношения к её содержанию. Мемориализация без памяти есть шикана в том техническом смысле, в каком статья 10 Гражданского кодекса понимает злоупотребление правом: внешняя форма соблюдена полностью, назначение института не достигается, ресурс расходуется.
Литературные опоры той же двойной принадлежности — Л. Н. Толстой и Ованес Туманян — выбраны не как символы, а как два случая одного отношения: оба писателя работали с нравственным требованием, адресованным не соплеменнику и не единоверцу, а человеку вообще, и оба укоренены в собственной почве настолько глубоко, что это укоренение позволило им говорить универсально. Это и есть оперативное определение патриотизма, принятое в главе 10: уверенность в собственном коде, позволяющая смотреть миру прямо в глаза.
Практическое следствие для института памяти формулируется как дополнение к правилу о передаточном акте (раздел 3): в передаточный акт органа публичной власти включается не только реестр неисполненных обязательств перед гражданами, но и реестр принятых на себя обязательств перед прошлым — объектов охраны, программ, договорённостей, — с указанием того, что именно передано и в каком состоянии. Память, не имеющая передаточного акта, прекращается вместе с должностным лицом.
8. Непрерывность без центра: чему правовая теория учится у малых традиций
Третье измерение суверенитета, описанное в разделе 6, предполагает наличие субъекта, который связывает себя во времени. Возникает вопрос, который правовая теория обычно обходит: что происходит с непрерывностью, когда субъект утрачивает формальный центр — государственность, институт, орган, реестр. Вопрос не теоретический: он решался на практике народами, у которых центра не было столетиями, и решение это имеет прямое юридическое значение.
Игровая модель, приведённая в разделе 8 главы 10, различает два режима. Первый: устойчивость обеспечена защищённым центром, и утрата центра означает утрату управления. Второй: центр утрачен, а способность действовать сохраняется, потому что она распределена по сети — узлы обладают знанием, которого нет у центра, и связаны взаимной ответственностью, а не подчинением. Второй режим не является ослаблением первого; он является другой конструкцией непрерывности.
Армянская традиция есть исторический пример второго режима, и автор приводит его не как иллюстрацию, а как собственный опыт: детство в селе Пемзашен Ширакской области, жизнь в Липецке, работа с двумя правовыми культурами одновременно. Народ, столетиями не имевший государственности, сохранил непрерывность через институты, не зависящие от центра: письменность и книжность, церковь как реестр и архив, общину как субъект обязательства, диаспору как сеть взаимной ответственности, память о цене беззакония как условие воспроизводства гарантий. Каждый из перечисленных институтов выполняет функцию, которую в государственной конструкции выполняет центр, — и выполняет её распределённо.
Правовое значение этого опыта формулируется в трёх положениях, каждое из которых имеет действующий юридический аналог.
Первое: непрерывность обеспечивается не центром, а реестром обязательств. Там, где обязательство записано и его носитель определён, утрата органа не прекращает обязательства — статья 58 Гражданского кодекса (правопреемство при реорганизации), статья 60 Федерального закона № 80-ФЗ, часть 1 статьи 67.1 Конституции. Глава 2, раздел 3, предлагает реестр долгосрочных обязательств именно как распределённую замену персональному центру.
Второе: память есть не содержание, а отношение, и потому она воспроизводится процедурой, а не охраной. Конституционализация памяти в статье 67.1 есть закрепление отношения, а не перечня сюжетов; утрата этого различения превращает память в экспонат (раздел 5 настоящей главы).
Третье: устойчивость конструкции проверяется не в устойчивое время, а в точке, где она теряет опору. Хачкар — армянский крест-камень — стоит не потому, что сопротивляется сейсмической нагрузке, а потому, что его форма и основание рассчитаны на резонанс с ней: он переживает колебание, сохраняя форму. Для правовой системы аналогом является не жёсткость нормы, а её способность сохранять связанность при смене носителя полномочия — то есть то, что раздел 3 настоящей главы назвал непрерывностью субъекта.
Отсюда следует положение, которое книга предлагает считать четвёртым измерением суверенитета — не заменяющим три предыдущих, а дополняющим их проверку: суверенитет есть также способность сохранять связанность при утрате центра. Государство, связанность которого обеспечена только персональным носителем полномочия, не является суверенным в темпоральном смысле: оно является зависимым от срока полномочия. Это не политическая оценка, а инженерная: конструкция, у которой один несущий элемент и нет распределения нагрузки, не рассчитана на выбытие элемента.
Практическое следствие относится к институту преемства и уже предложено в главе 2: передаточный акт органа публичной власти должен содержать реестр неисполненных обязательств перед гражданами. Требование это есть юридическая форма распределённой непрерывности: обязательство привязывается не к составу органа, а к реестру, который переживает состав.
Непрерывность держится не центром, а реестром: центр можно утратить, реестр — только уничтожить.
Сурен Акобян, «Право и смысл»
Хачкар не останавливает землетрясение. Он сохраняет форму, пока колебание не пройдёт, — и в этом его право.
Сурен Акобян, «Инвариант и 10-я логика»
Выход в систему
Суверенитет есть связанность во времени по трём измерениям: способность связывать себя обязательством, способность отвечать за решения предшественников, способность формулировать собственные понятия. Независимость без связанности производит не суверенное государство, а произвольную власть. Правовая традиция есть невозобновляемый ресурс: её разрушение дёшево и быстро, её восстановление медленно и неполно. Глава несёт ось V (цивилизационную) в связке с осью IV.
АННОТАЦИЯ К ГЛАВЕ 11
Глава рассматривает историческую память как правовой институт, а не как предмет культурной политики, опираясь на статью 67.1 Конституции РФ (правопреемство Союзу ССР; память предков и преемственность в развитии государства; защита исторической правды и недопустимость умаления подвига народа) и на преамбулу Конституции, закрепляющую ответственность за Родину перед нынешним и будущими поколениями. Разбирается юридическая природа этих норм: часть 1 статьи 67.1 есть норма обязательственная, аналогичная наследованию, а не декларация; части 2 и 3 сочетают программное и запретительное содержание; память конституционализирована как отношение, а не как содержание, что согласуется с частью 2 статьи 13 о запрете обязательной идеологии. Перечислены законодательные формы института памяти — Закон РФ № 4292-1, Федеральные законы № 73-ФЗ и № 125-ФЗ, Федеральный закон № 80-ФЗ, статья 354.1 УК РФ в редакции Федерального закона от 5 апреля 2021 года № 59-ФЗ. Введено понятие инварианта права и названы пять инвариантов: запрет произвольного лишения, связанность власти собственным правилом, pacta sunt servanda, недопустимость наказания без вины и дважды за одно, память о цене беззакония; показано, что четыре первых воспроизводятся юридической техникой, а пятый — только культурой и потому утрачивается первым. В опоре на институциональную экономику Д. Норта (институты как правила игры, зависимость от предшествующего пути, необратимость утраты) обосновывается тезис о правовой традиции как невозобновляемом ресурсе. Разобраны две формы нарушения непрерывности — реорганизация как способ прекращения обязательства и смена курса как основание пересмотра, — и предложено правило о включении в передаточный акт органа публичной власти реестра неисполненных обязательств перед гражданами. Сформулирован принцип необратимости: чем менее обратимо решение, тем длиннее и гласнее процедура его принятия, с четырьмя процедурными элементами — классификация, замедление, персонализация ответственности, оценка отложенного ущерба. Память о цене беззакония определена как знание оснований собственных гарантий, а её утрата — как условие, при котором гарантия начинает восприниматься как формальность. Завершает глава определение суверенитета как связанности во времени по трём измерениям: способность связывать себя, способность отвечать за прошлое, способность формулировать собственные понятия. Раздел 8 добавляет к трём измерениям суверенитета четвёртое — способность сохранять связанность при утрате центра; на материале армянской традиции непрерывности без государственности и на конструкции реестра обязательств показывается, что непрерывность обеспечивается реестром, а не персональным носителем полномочия.
СПИСОК ИСТОЧНИКОВ К ГЛАВЕ 11
Нормативные правовые акты
1. Конституция Российской Федерации (преамбула; статьи 13, 19, 29, 44, 49, 50, 53, 54, 67.1).
2. Гражданский кодекс Российской Федерации, часть первая (статьи 60, 309, 1069).
3. Уголовный кодекс Российской Федерации (статья 354.1).
4. Закон Российской Федерации о поправке к Конституции Российской Федерации от 14 марта 2020 года № 1-ФКЗ.
5. Закон Российской Федерации от 14 января 1993 года № 4292-1 «Об увековечении памяти погибших при защите Отечества».
6. Федеральный закон от 21 декабря 1994 года № 68-ФЗ «О защите населения и территорий от чрезвычайных ситуаций природного и техногенного характера».
7. Федеральный закон от 12 января 1995 года № 5-ФЗ «О ветеранах».
8. Федеральный закон от 13 марта 1995 года № 32-ФЗ «О днях воинской славы и памятных датах России».
9. Федеральный закон от 19 мая 1995 года № 80-ФЗ «Об увековечении победы советского народа в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов».
10. Федеральный закон от 25 июня 2002 года № 73-ФЗ «Об объектах культурного наследия (памятниках истории и культуры) народов Российской Федерации».
11. Федеральный закон от 22 октября 2004 года № 125-ФЗ «Об архивном деле в Российской Федерации».
12. Федеральный закон от 27 июля 2006 года № 149-ФЗ «Об информации, информационных технологиях и о защите информации».
13. Федеральный закон от 27 июля 2006 года № 152-ФЗ «О персональных данных».
14. Федеральный закон от 5 апреля 2021 года № 59-ФЗ «О внесении изменений в статью 354.1 Уголовного кодекса Российской Федерации».
Судебная практика
15. Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 4 октября 2016 года № 18-П.
16. Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 24 февраля 2005 года № 3 «О судебной практике по делам о защите чести и достоинства граждан, а также деловой репутации граждан и юридических лиц».
17. Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 23 июня 2015 года № 25.
Литература
18. Бёрк Э. Размышления о революции во Франции / пер. с англ. М.: Изд-во Московского университета, 2021.
19. Канторович Э. Два тела короля. Исследование по средневековой политической теологии. М.: Изд-во Института Гайдара, 2015.
20. Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. М.: Начала, 1997.
21. Радбрух Г. Философия права. М.: Юристъ, 2004.
22. Юсов П. А. Содержание и смысл права: монография. Южно-Сахалинск: Изд-во СахГУ, 2011.
23. Kantorowicz E. H. The King's Two Bodies: A Study in Mediaeval Political Theology. Princeton: Princeton University Press, 1957.
24. North D. C. Institutions, Institutional Change and Economic Performance. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.
25. Radbruch G. Gesetzliches Unrecht und ;bergesetzliches Recht // S;ddeutsche Juristen-Zeitung. 1946. S. 105–108.
ГЛАВА 12. КОГНИТИВНЫЙ СУВЕРЕНИТЕТ И АРХИТЕКТУРА СПРАВЕДЛИВОСТИ
Нация, не способная удерживать горизонт в двадцать лет, не способна и на двадцатилетний проект.
Сурен Акобян, «Право и смысл»  · 
Справедливость есть постоянная и непреклонная воля воздавать каждому своё.
Ульпиан. Дигесты Юстиниана, I, 1, 10; ср.: Цицерон. «О законах», I, 19
Связка с системой
Когнитивный суверенитет есть способность мыслить масштабно, преодолевая клиповое сознание и отчётный презентизм. Он не является надстройкой над политикой: он является её условием. Заимствованные рамки мышления делают суверенитет формальным так же надёжно, как заимствованные технологии, — и по тому же механизму: форма суверенитета сохранена, содержание не производится.
1. Когнитивный суверенитет: способность воспроизводить собственный понятийный аппарат
Последняя глава книги возвращает вопрос, поставленный во Введении, и отвечает на него. Вопрос был таков: что происходит с правом, когда из него уходит смысл. Ответ, данный в одиннадцати главах, состоял в описании механизма: смысл уходит не сразу и не целиком — он уходит по частям, и первой уходит способность называть вещи своими именами.
Отсюда — понятие, которым книга завершает свою конструкцию. Когнитивный суверенитет есть способность правовой цивилизации воспроизводить собственный понятийный аппарат: описывать возникающие проблемы своими категориями, а не заимствованными, и оценивать результаты по своим критериям, а не по чужим.
Определение это следует отличить от двух распространённых искажений. Первое искажение — понимание когнитивного суверенитета как изоляции: если понятия собственные, то чужие не допускаются. Это неверно, поскольку собственные понятия всегда образуются в переработке чужих; вопрос лишь в том, кто перерабатывает. Второе искажение — понимание его как пропаганды: если понятия собственные, то они должны продвигаться. Это неверно по существу, поскольку понятие, которое приходится продвигать административно, уже не работает как понятие: оно работает как лозунг.
Проверка когнитивного суверенитета состоит из четырёх вопросов, каждый из которых имеет эмпирический ответ.
Первый вопрос: способно ли право описать новую проблему без заимствования? Появление цифровой среды, алгоритмических решений, платформенной занятости, криптоактивов потребовало категорий, которых не было ни в одной национальной системе. Одни правовые порядки выработали их из собственных конструкций, другие заимствовали готовые, третьи вообще не описали явление, оставив его вне права. Российское право прошло все три пути одновременно — и это состояние, которое книга предлагает считать диагностическим, а не оценочным: там, где явление описано чужой категорией, критерии его оценки также чужие.
Второй вопрос: кто производит определения? Категория входит в право через закон, судебное толкование или доктрину. Если все три канала заполняются извне — международными организациями, иностранными методиками, переводными учебниками, — то право сохраняется формально, а содержание его определяется не им. Юридически это не нарушение суверенитета: ни одна норма не предписывает, откуда брать понятия. Фактически это форма зависимости, более устойчивая, чем экономическая, поскольку она не видна в балансе.
Третий вопрос: воспроизводится ли смысл категории при её применении? Понятие, зафиксированное в норме, живёт в толковании. Если каждое новое поколение юристов вынуждено заново выяснять, что означает «добросовестность», «разумность», «существенное нарушение», понятие не воспроизводится — оно каждый раз изобретается. Средство воспроизводства одно: устойчивая традиция толкования, закрепляемая позициями высших судов и доктриной. Именно поэтому публикации обзоров судебной практики и постановлений Пленума имеют значение, не сводимое к их юридической силе: они суть носители памяти о смысле.
Четвёртый вопрос: способно ли право назвать собственную патологию? Система, не имеющая категории для описания собственного дефекта, не способна его исправить: она описывает формализм как «строгое соблюдение требований», злоупотребление как «реализацию полномочий», имитацию как «исполнение». Глава 1 настоящей книги показала это на примере различения закона и правила; глава 5 — на примере «итальянской забастовки»; глава 6 — на примере межвременного арбитража. Каждая из трёх категорий отсутствовала в российском юридическом языке и потому соответствующее явление не распознавалось как проблема.
Из четырёх вопросов следует вывод, который книга считает главным в теме суверенитета: кто формулирует категории, тот формирует и будущие решения. Категория предшествует норме: прежде чем запретить или разрешить, нужно назвать. Называние есть не описание, а установление границ того, что может быть описано, — и потому оно первично по отношению к законодательству.
2. Архитектура справедливости: четыре опоры
Соберём конструкцию книги в одну схему. Архитектура — слово, вынесенное в подзаголовок, — предполагает не набор принципов, а распределение нагрузки: каждая опора держит свою часть, а отсутствие одной перераспределяет нагрузку на остальные и разрушает целое.
Опора первая: добросовестность как совесть права. Она отвечает за прошлое — за верность данному слову, за постоянство поведения (constantia), за недопустимость извлекать преимущество из собственного недобросовестного действия. Её юридическая форма — пункт 3 статьи 1 и статья 10 Гражданского кодекса, статья 18 Конституции, процессуальные нормы о добросовестном пользовании правами, разъяснения Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 23 июня 2015 года № 25. Её функция в архитектуре — связывать субъекта с его предшествующим поведением и с интересом другой стороны. Без этой опоры право превращается в набор технических возможностей, из которых выбирается наиболее выгодная.
Опора вторая: справедливость как мера. Она отвечает за настоящее — за соразмерность требования и последствия, за соответствие наказания деянию, за распределение бремени в соответствии со способностью его нести. Её юридическая форма — статья 55 (часть 3) Конституции, принцип соразмерности в практике Конституционного Суда, статья 60 Уголовного кодекса о назначении наказания. Её функция — не позволять форме поглощать содержание. Без этой опоры добросовестность вырождается в учёт интересов, а интерес всегда чей-то.
Опора третья: разумность как оптика. Она отвечает за способ оценки: за требование учитывать обстоятельства, а не только текст; за объективный стандарт — поведение, ожидаемое от любого участника оборота; за отказ от оценки, основанной на усмотрении оценивающего. Её юридическая форма — пункт 5 статьи 10 Гражданского кодекса (презумпция добросовестности и разумности), статья 10 Гражданского кодекса в разъяснении Пленума, категория разумного срока. Её функция — защитить оценку от произвола оценщика. Без этой опоры справедливость становится вопросом силы.
Опора четвёртая: темпоральная рациональность как дисциплина. Она отвечает за будущее — за соответствие горизонта ответственности циклу последствий, за дифференциацию процедуры по обратимости решения, за оценку отложенного ущерба. Её юридическая форма — пока слабая: она распределена между нормами о стратегическом планировании, о правопреемстве, о действии закона во времени и о сроках. Её функция — не позволить трём первым опорам работать только в настоящем. Без этой опоры добросовестность, справедливость и разумность остаются характеристиками эпизода, а не системы.
Четыре опоры не равны между собой по статусу, и это неравенство следует назвать прямо. Добросовестность является замковой: она удерживает остальные три от вырождения в собственные противоположности. Верховенство права без добросовестности производит «итальянскую забастовку» — саботаж, оформленный по всем правилам канцелярии. Солидаризм без добросовестности производит патернализм — зависимость вместо взаимности. Когнитивный суверенитет без добросовестности производит манипуляцию — собственные понятия, употребляемые не по назначению. Темпоральная рациональность без добросовестности производит холодную оптимизацию, в которой будущее рассчитано, но никто не отвечает за расчёт.
Отсюда — итоговое определение, которое книга предлагает принять как результат всего изложения. Справедливость не есть статичное состояние и не есть сумма справедливых решений. Справедливость есть процесс удержания горизонта: добросовестность есть совесть права, справедливость — его мера, разумность — его оптика, темпоральная рациональность — его дисциплина. Определение Ульпиана, вынесенное в эпиграф, содержит то же утверждение в сжатой форме: справедливость есть постоянная и непреклонная воля. Не акт, а воля; не решение, а постоянство.
3. Свобода информации и пределы добросовестности
Архитектура справедливости требует применения к сфере, в которой темпоральная иррациональность воспроизводится быстрее всего, — к сфере массовой информации. Пять положений, изложенных ниже, образуют конструкцию, которую книга предлагает принять как основу редакционной политики и как предмет дальнейшего законодательного развития.
Положение первое: законодатель сам назвал это злоупотреблением. Статья 4 Закона Российской Федерации от 27 декабря 1991 года № 2124-1 «О средствах массовой информации» озаглавлена «Недопустимость злоупотребления свободой массовой информации». Российское право знает, таким образом, два общих запрета злоупотребления: статью 10 Гражданского кодекса — о злоупотреблении гражданскими правами, и статью 4 Закона о СМИ — о злоупотреблении свободой массовой информации. Оба устроены одинаково: право защищается от того, кто использует его форму против его смысла. Это не цензура: цензура запрещена статьёй 3 того же Закона и статьёй 29 (часть 5) Конституции; запрет злоупотребления адресован не содержанию, а способу использования свободы.
Положение второе: «под видом» есть юридическая формула simulatur. Часть 9 статьи 13.15 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях и статьи 207.1, 207.2 Уголовного кодекса Российской Федерации говорят о заведомо недостоверной общественно значимой информации, распространяемой под видом достоверных сообщений. Конструкция тождественна той, которую Сервий Сульпиций определил как dolus malus: aliud simulatur, aliud agitur — одно изображается, другое делается. Отсюда следует граница добросовестности в журналистике: она проходит не между фактом и мнением — оценочные суждения свободны, и постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 24 февраля 2005 года № 3 прямо исключает их проверку на соответствие действительности, — а между добросовестным заблуждением и имитацией достоверности. Честная ошибка защищена статьёй 57 Закона о СМИ и профессиональной обязанностью проверять достоверность сообщаемой информации (статья 49); сознательная маскировка ложного под истинное есть злоупотребление.
Положение третье: темпоральная асимметрия лжи и опровержения. Скорость распространения ложного сведения измеряется часами; скорость судебного опровержения — месяцами и годами. Опровержение достигает доли первоначальной аудитории. Пункт 10 статьи 152 Гражданского кодекса устанавливает специальный срок исковой давности по требованиям, связанным с публикацией в средстве массовой информации, — один год со дня опубликования, что превращает само время в инструмент уклонения: нарушителю выгодна волокита. Это темпоральная иррациональность в информационной сфере в чистом виде — цикл вреда и цикл восстановления несоизмеримы. Архитектурный вывод: защита должна двигаться со скоростью распространения, а не только со скоростью процесса. Юридические инструменты для этого существуют — право на ответ в том же средстве массовой информации (статья 46 Закона о СМИ), удаление информации из сети «Интернет», досудебное урегулирование, — но они применяются как исключение, а не как правило.
Положение четвёртое: запрет скрытых вставок есть юридическое ядро когнитивного суверенитета. Статья 4 Закона о СМИ и часть 1 статьи 13.15 Кодекса об административных правонарушениях запрещают использование скрытых вставок и иных технических приёмов, воздействующих на подсознание людей или оказывающих вредное влияние на их здоровье. Это редчайший случай, когда закон запрещает не содержание, а способ, исключающий саму возможность согласия. Формула точна: сообщение, обращённое мимо сознания, не может быть принято или отвергнуто, а значит, его адресат не является субъектом — он является объектом воздействия. Суверенна та личность и та нация, к которым сообщение адресуется сознанию. Коммерческие разновидности того же механизма — оплаченные публикации под видом редакционных, кликбейт, построенный на эксплуатации немедленной реакции, — суть формы импульсивной миопии информационного рынка: краткосрочный выигрыш трафика в обмен на долгосрочную утрату доверия.
Положение пятое: средство массовой информации есть институт темпоральной памяти. Часть 4 статьи 13.15 Кодекса и статья 354.1 Уголовного кодекса устанавливают ответственность за осквернение символов воинской славы и оскорбление памяти защитников Отечества. Значение этих норм состоит не в охране чувств, а в охране континуума: злоупотребление свободой слова против памяти есть злоупотребление против способности общества передавать опыт следующим поколениям. Это прямая связь с главой 11: историческая память есть инвариант права, а средство массовой информации является либо его носителем, либо его разрушителем.
Пять положений вместе образуют конструкцию, которую книга предлагает именовать добросовестностью в информационной сфере. Она не ограничивает свободу слова; она различает свободу и злоупотребление ею — ровно ту операцию, которую статья 10 Гражданского кодекса производит в имущественном обороте. Доктрина информационной безопасности Российской Федерации, утверждённая Указом Президента Российской Федерации от 5 декабря 2016 года № 646, и Основы государственной политики по сохранению и укреплению традиционных российских духовно-нравственных ценностей, утверждённые Указом Президента Российской Федерации от 9 ноября 2022 года № 809, задают рамку этой конструкции; юридическое её содержание образуют перечисленные выше нормы.
Свобода слова защищена законом от двух врагов: от цензуры и от злоупотребления. Первая убивает слово; второе превращает слово в оружие. Добросовестность — то, что отличает журналистику и от того, и от другого.
4. Практика: чек-лист добросовестности
Архитектура, не переводимая в процедуру, остаётся описанием. Книга предлагает два инструмента, развёрнутые в Приложениях 1 и 2, и здесь излагает их краткое содержание.
Инструмент первый — чек-лист добросовестности для юриста, судьи и должностного лица. Он состоит из трёх проб, введённых в главе 4, и применим к любому решению, в котором одна сторона ссылается на формальное право, а другая — на существо отношения.
Проба историческая: что субъект делал до спорного действия; какие обязательства принимал; какое поведение контрагента спровоцировал; как долго терпел то, что теперь оспаривает. Юридический инструментарий — эстоппель, venire contra factum proprium, пункт 3 статьи 1 Гражданского кодекса. Результат: установлено, извлекает ли субъект преимущество из собственного прежнего поведения.
Проба содержательная: что именно совершено по существу; каков реальный эффект для другой стороны; соответствует ли форма содержанию; какую задачу действие решает на самом деле. Инструментарий — обязанность суда исследовать фактические обстоятельства по существу (определения Конституционного Суда Российской Федерации от 12 июля 2006 года № 267-О и от 15 сентября 2016 года № 1742-О), статья 431 Гражданского кодекса, пункт 8 постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 23 июня 2015 года № 25. Результат: установлено, имеется ли расхождение между заявленным и действительным содержанием.
Проба институциональная: что произойдёт с соответствующим институтом, если данное поведение станет общим правилом. Инструментарий — требование учитывать характер и последствия злоупотребления (пункт 2 статьи 10 Гражданского кодекса), соразмерность меры последствию (пункт 8 постановления Пленума Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации от 14 марта 2014 года № 16). Результат: установлено, разрушает ли данное поведение условие собственного воспроизводства.
К трём пробам чек-лист добавляет четыре отрицательных правила, без которых пробы работают в одну сторону. Добросовестность не есть целесообразность: она не спрашивает, выгодно ли решение, она спрашивает, честно ли оно. Добросовестность не есть сострадание: она не требует уступать слабому вопреки праву, она требует не использовать право против его смысла. Добросовестность не есть усмотрение должностного лица: стандарт объективен. Добросовестность не есть замена законности: она есть способ применения закона, а не основание его неприменения.
Инструмент второй — темпоральный аудит нормативного правового акта, пять шагов которого описаны в главе 9: описание решения, цикл применения, цикл последствий, горизонт ответственности, сопоставление и вывод. Критерий темпоральной рациональности: горизонт ответственности не короче цикла последствий. При несоответствии — одно из трёх изменений: удлинение горизонта ответственности, сокращение необратимой части последствия либо компенсация тому, кто несёт издержку.
Оба инструмента не требуют изменения законодательства. Первый может применяться судом и должностным лицом в рамках существующих полномочий; второй — в рамках оценки регулирующего воздействия и антикоррупционной экспертизы как дополнительный раздел заключения. Это принципиальное свойство предлагаемой книги конструкции: она не просит у законодателя новых норм, она указывает, какие из существующих не применяются.
5. Манифест темпоральной рациональности
Завершая книгу, автор обращается к трём адресатам — юристу, управленцу и общественнику, — поскольку каждый из них держит свою часть горизонта и ни один не держит его целиком.
Юристу. Твоя профессия состоит не в знании норм, а в способности восстанавливать объём смысла, сплющенный в текст. Норма есть проекция; проекция всегда теряет измерение, и твоё искусство состоит в возвращении утраченного. Там, где тебе говорят «такова буква закона», проверь три вещи: кто и когда произносил это прежде, каково существо отношения, скрытое за буквой, и что произойдёт с институтом, если этот довод будет принят. Статья 10 Гражданского кодекса даёт тебе полномочие задать все три вопроса, а постановление Пленума от 23 июня 2015 года № 25 позволяет задать их по собственной инициативе. Пользуйся этим полномочием: оно единственное в системе способно отличить осуществление права от его злоупотребления.
Помни также, чего делать нельзя. Нельзя ссылаться на целесообразность как на основание юридической оценки — Конституционный Суд в определении от 4 июня 2007 года № 320-О-П прямо исключил экономическую целесообразность из числа оснований, а Радбрух после катастрофы европейского легизма исключил её из числа оснований отмены закона. Нельзя применять статью 10 как повод не исполнять норму «ввиду её несправедливости в данном случае» — это не добросовестность, а произвол, ищущий себе красивое имя. Нельзя оценивать добросовестность по собственному усмотрению: стандарт объективен, это поведение, ожидаемое от любого участника оборота, и отклонение должно быть очевидным, а обстоятельства — вынесены на обсуждение сторон.
Управленцу. Твоя должность есть не привилегия, а горизонт. Ты принимаешь решения, последствия которых переживут тебя, и в этом состоит единственное реальное содержание твоей ответственности. Спроси себя о трёх вещах: каков цикл последствий решения, которое ты принимаешь сегодня; совпадает ли он с твоим сроком; и кто ответит за результат, когда тебя не будет на месте. Если на третий вопрос нет имени — решение не обеспечено ответственностью, и это не проблема подчинённых, это твоя проблема.
Не путай отчёт с результатом. Отчёт существует в настоящем, результат — в будущем, и система, измеряющая себя отчётом, систематически предпочитает видимость осуществлению. Не путай сокращение с экономией. Ликвидация учреждения экономит бюджет сегодня и расходует компетенцию, которую не восстановить за срок, превышающий горизонт твоего полномочия. Не путай скорость с эффективностью: быстрое решение с необратимым последствием дороже медленного решения с обратимым. И помни формулу Бенкендорфа, приведённую П. А. Юсовым: «Законы пишутся для подчинённых, а не для начальства». Пока ты считаешь эту формулу описанием реальности, а не диагнозом, ты работаешь против института, который возглавляешь.
Общественнику. Ты — единственная сторона, у которой нет собственного ведомства. Это не слабость, а единственная позиция, с которой виден разрыв: ведомство видит своё, гражданин видит своё, а ты видишь расстояние между ними. Твоё право закреплено статьёй 33 Конституции и Федеральным законом от 21 июля 2014 года № 212-ФЗ; статья 26 этого закона обязывает органы рассматривать итоговые документы общественного контроля и направлять обоснованные ответы, а часть 3 той же статьи даёт право оспаривать акты, решения и действия (бездействие). Пользуйся этим правом как правом, а не как просьбой.
Три требования к твоей работе, без которых она превращается в оформление. Первое: фиксируй не нарушение, а конструкцию — единичный случай ничего не доказывает, доказывает повторяемость. Второе: требуй основания, а не объяснения; объяснение удовлетворяет, основание проверяется. Третье: доводи до последствия — итоговый документ без адресата, срока и требования есть письмо в никуда.
Всем троим — общее. Право, утратившее смысл, не перестаёт действовать: оно начинает действовать против тех, кого призвано защищать. Смысл возвращается не новой нормой и не новым ведомством, а практикой задавать три вопроса там, где привыкли задавать один.
6. Итоговые формулы книги
Книга завершается перечнем положений, каждое из которых является результатом соответствующей главы. Перечень этот — не резюме, а инструмент: он предназначен для цитирования, оспаривания и применения.
1. Содержание права живёт в предписании, смысл права — во встрече предписания с поведением. Право, утратившее смысл, продолжает действовать, но действует против тех, кого призвано защищать.
2. Норма есть средство, а не цель; закон, изданный для других и не связывающий издающего, есть система разрешений для одних и запретов для других.
3. Право есть машина времени: социальная технология, связывающая последствия с действиями через промежутки, превышающие срок жизни участников.
4. Юридическая техника есть искусство распределения времени между теми, кто действует, и теми, кто ждёт.
5. Институциональный разрыв возникает не из злого умысла, а из различия горизонтов: каждый участник прав в пределах своего горизонта, и потому безупречная коммуникация производит взаимное непонимание.
6. Понятность нормы есть условие связанности: норма, которую адресат не может понять, связывает не его, а того, кто её толкует.
7. Добросовестность есть темпоральная совесть права: его способность помнить собственные обещания, видеть существо за формой и отвечать за последствия, которых ещё нет.
8. Целесообразность не является критерием верховенства права: она не подлежит правовой оценке, тогда как добросовестность подлежит, и подлежит по объективному стандарту.
9. Формализм есть мешок монет, высыпанный на стойку государства: каждая монета законна, платёж есть саботаж.
10. Коррупция есть межвременной арбитраж — обмен будущей публичной ценности на нынешнюю частную выгоду по курсу, который никто не устанавливал и не публиковал.
11. Взятка есть заём, который сегодняшний день берёт у завтрашнего; процент по нему платят третьи лица, и потому ставка никогда не кажется высокой.
12. Актив, приобретённый вне права, не может быть использован в правовом порядке: краткосрочный выигрыш покупается ценой долгосрочного исключения из развития.
13. Общество есть не поле боя, а единый организм; обязанность сильного перед слабым есть не благотворительность, а условие воспроизводства целого.
14. Право проверяется положением того, кто не может защитить себя сам; система, в которой слабый справками доказывает факт собственного существования, расходует будущее на обслуживание собственной бумаги.
15. Внимание есть главный дефицитный ресурс управления: изобилие информации порождает бедность внимания, а управление распределяет не ресурсы, а внимание.
16. Суверенитет государства измеряется не длиной его кодексов, а горизонтом планирования его решений.
17. Имя нормы должно соответствовать её последствию: если из наименования решения не следует, что произойдёт с теми, к кому оно обращено, наименование подлежит исправлению.
18. Заимствованный институт работает только тогда, когда интегрирован в собственную правовую логику; непереводимое заимствование есть долг, который платят последующие поколения.
19. Правовая традиция есть невозобновляемый ресурс: её разрушение дёшево и быстро, её восстановление медленно и неполно.
20. Суверенитет есть связанность во времени: способность государства быть одним и тем же субъектом вчера, сегодня и завтра.
21. Справедливость не есть состояние; справедливость есть процесс удержания горизонта, в котором добросовестность есть совесть права, справедливость — его мера, разумность — его оптика, темпоральная рациональность — его дисциплина.
И одна формула, которая есть итог книги и которую автор просит считать его позицией:
Сильное и суверенное государство возможно только через верховенство права, пронизанное добросовестностью и справедливостью, — и начинается оно с добросовестности самой власти перед законом.
7. Инструменты производства смыслов: от метода к артефакту
Настоящая глава утверждает, что когнитивный суверенитет есть способность правовой цивилизации воспроизводить собственный понятийный аппарат. Утверждение остаётся незавершённым без ответа на вопрос, каким образом эта способность воспроизводится: если она не производится инструментами, она не производится вовсе.
Первый инструмент — метод. Гига-логика, разработанная автором в цикле «Хроноимператив» (Книга II), есть дисциплина перехода от ситуативного рассуждения к системному: решение проверяется не на соответствие текущему состоянию, а на соответствие последствию в масштабе десятилетий. Метод включает темпоральный аудит этики управления и протокол долгосрочных действий для региональной власти; его юридический аналог в настоящей книге — методика темпорального аудита нормативного правового акта (Приложение 1). Оба суть одна процедура, применённая к разным объектам: к решению и к норме.
Второй инструмент — различение масштабов мышления. Пара наноразум — гига-разум, введённая в главе 9, описывает не два типа людей, а два режима, переключаемых усилием и институционально закрепляемых. Полезное уточнение даёт понятие институционального умвельта (глава 3): ведомство не видит горизонта не потому, что не знает о нём, а потому, что его перцептивный мир не производит соответствующего сигнала. Следовательно, переход к гига-логике есть не обучение, а изменение среды, производящей сигналы, — то есть институт, а не тренинг.
Третий инструмент — артефакт. Настольная стратегическая игра «Тайпен» (поле 16;16), разработанная автором, соединяет шахматную и шашечную механики и построена на правиле переключения между ними: фигура, захватывающая другую, приобретает её способ движения. Игровая задача состоит не в выигрыше материала, а в удержании двух логик одновременно. Механика игры здесь не описывается намеренно — она изложена в отдельной книге правил; для настоящей книги существенно, что это тренажёр темпорального и логического переключения, то есть инструмент формирования структурного мышления у того, кто будет принимать решения через двадцать лет.
Четвёртый инструмент — экономика сознания как ресурс развития. Распределённый интеллект территории есть не сумма индивидуальных способностей, а способность среды производить и удерживать смыслы: школы, профессиональные сообщества, публичные площадки, издания, игры, методика. Там, где среда производит смыслы, кадры остаются; там, где потребляет чужие, кадры уезжают, и отток является не причиной, а следствием.
К перечисленным четырём инструментам следует добавить пятый, который отличается от них тем, что обращён не к способности мыслить, а к способности действовать в срок. В книге «Гигалогика» (Книга II цикла) автор предложил протокол перехода региональной власти к длинному горизонту — последовательность из четырёх этапов на сто дней: аудит имён, оценка горизонта по каждому ключевому решению, создание горизонтальной сети контроля, публичный отчёт о том, что изменилось, а не о том, что проведено.
Протокол приводится здесь в юридически значимой части и без тех категорий цикла, которые не являются документно проверяемыми. Первый этап совпадает с задачей главы 10, раздел 1: переименование ложных ярлыков в документах органа — «оптимизация издержек» вместо названия фактического действия, «отрицательный рост» вместо «падение», «цифровая зрелость» вместо «тотальная отчётность». Исправление имён есть не стилистика, а условие связанности: наименование, из которого не следует последствие, не позволяет адресату проверить исполнение.
Второй этап есть применение методики темпорального аудита (Приложение 1) к уже принятым решениям, а не только к проектам: решение, горизонт ответственности по которому короче цикла последствий, подлежит отмене или переводу в разряд необратимых с обязательной замедленной процедурой. Третий этап воспроизводит конструкцию главы 8, раздел 6: горизонтальная сеть общественного контроля, переживающая смену состава органа, — с тремя условиями: знание у каждого узла, взаимная ответственность узлов, солидарность как принцип, а не как настроение. Четвёртый этап есть требование публикации вывода, разделяемое обеими методиками книги (Приложения 1 и 2): отчёт формулируется как «что изменилось», а не как «что проведено», и содержит признание того, что не получилось.
Значение протокола для настоящей книги состоит не в его практической применимости — она очевидна, — а в том, что он демонстрирует: переход к длинному горизонту есть процедура, а не настроение. Процедура имеет этапы, сроки, проверяемый результат и публикуемый вывод. Именно это отличает инженерию добросовестности от проповеди добросовестности (Введение, раздел 9).
Переход к горизонту в двадцать лет совершается не за двадцать лет. Он совершается за сто дней — если у него есть этапы, сроки и публикуемый вывод.
Сурен Акобян, «Право и смысл»
Остаётся согласовать две конструкции, встречающиеся в книге, чтобы читатель не принял их за две конкурирующие схемы. Раздел 2 настоящей главы называет четыре опоры архитектуры справедливости: добросовестность как совесть права, справедливость как его меру, разумность как его оптику, темпоральную рациональность как его дисциплину. Введение называет пять осей доктрины: правовую, государственную, социально-экономическую, когнитивно-темпоральную, цивилизационную. Это не две системы, а два среза одной. Четыре опоры отвечают на вопрос, из чего состоит справедливость как свойство правопорядка; пять осей отвечают на вопрос, к каким областям применим один и тот же порождающий принцип. Опоры относятся к оси I и оси IV как их внутреннее устройство; оси добавляют к ним государственную, социально-экономическую и цивилизационную области. Итоговая формула главы 12 — «добросовестность есть совесть права, справедливость — его мера, разумность — его оптика, темпоральная рациональность — его дисциплина» — остаётся в силе и является описанием ядра, из которого развёрнуты все пять осей.
Итоговое положение главы формулируется как условие суверенитета: нация, не способная удерживать горизонт в двадцать лет, не способна и на двадцатилетний проект. Способность удерживать горизонт не декларируется и не закупается; она производится инструментами, перечисленными выше, и утрачивается вместе с ними. Правовая традиция есть невозобновляемый ресурс в том же смысле, в каком невозобновляем понятийный аппарат: её разрушение дёшево и быстро, восстановление медленно и неполно.
Выход в систему
Пять осей сходятся в одной точке. Право удерживает форму в согласии с содержанием. Государство удерживает полномочие в согласии с ответственностью. Экономика удерживает цену в согласии с ценностью. Время удерживает настоящее в согласии с будущим. Цивилизация удерживает имя в согласии с сутью. Пять удержаний — одно усилие. Оно называется добросовестностью. Глава несёт оси IV и V как синтез всей конструкции.
АННОТАЦИЯ К ГЛАВЕ 12
Финальная глава собирает конструкцию книги в единую схему. Вводится понятие когнитивного суверенитета как способности правовой цивилизации воспроизводить собственный понятийный аппарат, отличающее его от изоляции и от пропаганды; проверка суверенитета сведена к четырём вопросам — способность описать новую проблему без заимствования, происхождение определений, воспроизводство смысла категории в толковании, способность назвать собственную патологию. Обосновывается положение: кто формулирует категории, тот формирует и будущие решения. Архитектура справедливости описана как распределение нагрузки между четырьмя опорами — добросовестностью (совесть права, связь с прошлым), справедливостью (мера, соразмерность в настоящем), разумностью (оптика, объективный стандарт оценки) и темпоральной рациональностью (дисциплина, ответственность за будущее); показано, что добросовестность является замковой опорой, без которой каждая из остальных вырождается в собственную противоположность. Справедливость определена не как состояние, а как процесс удержания горизонта. Отдельный раздел развивает пять положений о злоупотреблении свободой массовой информации: статья 4 Закона РФ «О средствах массовой информации» как второй общий запрет злоупотребления наряду со статьёй 10 ГК РФ; формула «под видом достоверных сообщений» как юридическое воплощение aliud simulatur, aliud agitur; темпоральная асимметрия лжи и опровержения (пункт 10 статьи 152 ГК РФ, статья 46 Закона о СМИ); запрет скрытых вставок как юридическое ядро когнитивного суверенитета; средство массовой информации как институт темпоральной памяти (часть 4 статьи 13.15 КоАП РФ, статья 354.1 УК РФ). Практическая часть излагает чек-лист добросовестности (три пробы и четыре отрицательных правила) и темпоральный аудит нормативного акта, подчёркивая, что оба инструмента не требуют изменения законодательства. Завершают главу манифест темпоральной рациональности, адресованный юристу, управленцу и общественнику, и свод двадцати одной итоговой формулы книги с золотой формулой автора в заключение. Раздел 7 дополнен пятым инструментом — протоколом перехода к длинному горизонту, изложенным автором в книге «Гигалогика» и приведённым здесь в документно проверяемой части: аудит имён, темпоральный аудит принятых решений, горизонтальная сеть контроля, публичный отчёт о том, что изменилось.
СПИСОК ИСТОЧНИКОВ К ГЛАВЕ 12
Нормативные правовые акты
1. Конституция Российской Федерации (статьи 2, 6, 18, 29, 33, 55, 67.1).
2. Гражданский кодекс Российской Федерации, часть первая (статьи 1, 10, 431).
3. Уголовный кодекс Российской Федерации (статьи 60, 207.1, 207.2, 354.1).
4. Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях (статья 13.15, части 1, 4, 9, 10, 10.1, 11).
5. Гражданский процессуальный кодекс Российской Федерации (статья 35).
6. Арбитражный процессуальный кодекс Российской Федерации (статья 41).
7. Закон Российской Федерации от 27 декабря 1991 года № 2124-1 «О средствах массовой информации» (статьи 3, 4, 46, 49, 57).
8. Федеральный закон от 21 июля 2014 года № 212-ФЗ «Об основах общественного контроля в Российской Федерации» (статьи 3, 20, 22, 24, 25, 26).
9. Федеральный закон от 2 мая 2006 года № 59-ФЗ «О порядке рассмотрения обращений граждан Российской Федерации».
10. Указ Президента Российской Федерации от 5 декабря 2016 года № 646 «Об утверждении Доктрины информационной безопасности Российской Федерации».
11. Указ Президента Российской Федерации от 9 ноября 2022 года № 809 «Об утверждении Основ государственной политики по сохранению и укреплению традиционных российских духовно-нравственных ценностей».
Судебная практика
12. Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 23 июня 2015 года № 25 (пункты 1, 8, 10).
13. Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 24 февраля 2005 года № 3 «О судебной практике по делам о защите чести и достоинства граждан, а также деловой репутации граждан и юридических лиц».
14. Постановление Пленума Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации от 14 марта 2014 года № 16 «О свободе договора и её пределах» (пункт 8).
15. Обзор судебной практики по делам, связанным с оценкой действий правообладателей товарных знаков (утверждён Президиумом Верховного Суда Российской Федерации 15 ноября 2023 года).
16. Определение Конституционного Суда Российской Федерации от 4 июня 2007 года № 320-О-П.
17. Определение Конституционного Суда Российской Федерации от 12 июля 2006 года № 267-О.
18. Определение Конституционного Суда Российской Федерации от 15 сентября 2016 года № 1742-О.
19. Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 4 октября 2016 года № 18-П.
Литература
20. Дворкин Р. Империя права. М.: Статут, 2015.
21. Радбрух Г. Философия права. М.: Юристъ, 2004.
22. Фуллер Л. Мораль права. М.: Идея-Пресс, 2007.
23. Юсов П. А. Содержание и смысл права: монография. Южно-Сахалинск: Изд-во СахГУ, 2011.
24. Cicero. De legibus. I, 19 // Цицерон. О государстве. О законах. О природе богов / пер. с лат. М.: Ладомир, 1999.
25. Corpus Iuris Civilis. Digesta. I, 1, 10 (Ulpianus).
26. Radbruch G. Gesetzliches Unrecht und ;bergesetzliches Recht // S;ddeutsche Juristen-Zeitung. 1946. S. 105–108.
Выход четвёртой части в систему
Четвёртая часть вывела конструкцию за пределы права и экономики — туда, где решается, ради чего система удерживает себя во времени. Три положения составляют её результат. Первое: критерий правового суверенитета есть способность цивилизации воспроизводить собственный понятийный аппарат; зависимость от чужих концептов является формой утраты суверенитета не менее реальной, чем технологическая зависимость. Второе: историческая память есть правовой институт и межпоколенческое обязательство, а не предмет культурной политики; мемориализация без памяти является шиканой в техническом смысле статьи 10 Гражданского кодекса. Третье: когнитивный суверенитет не надстроен над политикой, а является её условием — нация, не удерживающая горизонт, не способна и на проект.
Пять осей сходятся в одной точке. Право удерживает форму в согласии с содержанием. Государство удерживает полномочие в согласии с ответственностью. Экономика удерживает цену в согласии с ценностью. Время удерживает настоящее в согласии с будущим. Цивилизация удерживает имя в согласии с сутью. Пять удержаний — одно усилие. Оно называется добросовестностью.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Государство, которое держит слово
1. Возвращение к мешку монет
Книга начиналась с примера, который на первый взгляд не заслуживает места в трактате о государстве. Покупатель приносит мешок монет по одному рублю и требует принять их в оплату телевизора. Закон не запрещает. Закон вообще не ограничивает достоинство купюр, которыми может быть совершён платёж. Формально право осуществлено. Фактически — совершено насилие, причём совершено законно, и потому неуязвимо.
Всё, что было написано на нескольких сотнях страниц, есть развёртывание этого примера до масштаба державы. Потому что ровно так же устроена отписка, пришедшая гражданину в ответ на обращение о нарушении его прав: форма ответа соблюдена, срок соблюдён, подпись стоит, содержание отсутствует. Ровно так же устроен ответ торговой сети на описание бесчеловечных условий труда: обращение принято, рассмотрено, направлено — и ничего не изменено. Ровно так же устроен круглый стол, на котором часами обсуждается маршрутизация выпускников через чат-бот и не произносится ни слова о том, что в регионе несправедливо оплачивается труд. Ровно так же устроено решение, принятое ради квартального показателя ценой двадцатилетней деградации отрасли.
Один и тот же механизм, пять масштабов. Форма сохранена, содержание утрачено, выгода получена немедленно, цена перенесена на других и на потом.
Из этого следует утверждение, которое я считаю главным результатом книги:
Недобросовестность — единственный системный патоген, которому не нужно пересекать границу.
Ни один внешний противник не разрушает государство быстрее, чем формальное соблюдение его собственных законов недобросовестными исполнителями. Суверенитет, атакованный извне, мобилизуется и крепнет. Суверенитет, разъедаемый изнутри законными способами, не мобилизуется вовсе: мобилизовать нечего, нарушителя нет, всё по правилам.
2. Что доказано
Книга не предлагала новую мораль. Мораль известна. Она предлагала показать, что моральное требование добросовестности является конструктивным, а не декоративным, — и что его невыполнение имеет измеряемые последствия.
В праве показано, что злоупотребление правом есть не редкий казус, а основной способ разрушения правопорядка в зрелых бюрократических системах; что презумпция добросовестности и отказ в защите права недобросовестному лицу являются не морализаторством, а единственными рабочими инструментами против законного саботажа; что максима summum ius — summa iniuria описывает не философский парадокс, а повседневную административную практику. Показано также, что необходимая доктринальная аппаратура в российском праве уже имеется: пункт 3 статьи 1 и статья 10 Гражданского кодекса, статья 18 Конституции, постановление Пленума Верховного Суда от 23 июня 2015 года № 25, определение Конституционного Суда от 4 июня 2007 года № 320-О-П. Дефицит находится не в норме, а в режиме её применения.
Доказательство шестое: право уже обладает необходимым инструментарием — запретом злоупотребления (статья 10 Гражданского кодекса, статья 4 Закона о средствах массовой информации), презумпцией добросовестности (пункт 5 статьи 10), объективным стандартом оценки (постановление Пленума № 25), исключением целесообразности из числа оснований оценки (определение Конституционного Суда от 4 июня 2007 года № 320-О-П) и прямым запрещением ссылаться на нехватку средств и загруженность учреждений как на основание необратимой меры (постановление Конституционного Суда от 18 июля 2024 года № 38-П). Дефицит находится не в норме, а в режиме её применения (главы 4, 6, 12).
Во времени показано, что право является единственной социальной системой, создающей обязательства, переживающие их авторов, и что норма описывается пятью параметрами: горизонт предписания, цикл применения, цикл последствий, горизонт ответственности, обратимость. Темпоральная рациональность определена условием «горизонт ответственности не короче цикла последствий»; условие операционально, поскольку обе величины устанавливаются по документам, независимо от намерений должностных лиц.
В экономике показано, что деформированное экономическое сознание воспроизводит ту же схему: «потолок цен» есть недобросовестность спроса, требующего столичного качества по цене, не обеспечивающей его физически; «региональный коэффициент» есть недобросовестность предложения, оплачивающая одинаковый труд по-разному на единственном основании географической метки; демпинг есть кража будущего у отрасли. Замкнутый круг «низкая цена — отток компетенций — деградация качества — недоверие — новая низкая цена» является не рыночной случайностью, а следствием рассогласования формы и содержания, доведённого до системного масштаба.
В управлении показано, что ритуал есть основная форма административной недобросовестности: мероприятие проведено, отчёт сдан, проблема исключена из повестки. Модель «ещё бы три дня — и выжила бы» описывает не анекдотический случай, а типовую логику симптоматической политики, при которой ресурс системно изымается, а затем обсуждаются точечные меры спасения. Показано также, что избыточность процедур создаёт рынок ускорения, а рынок ускорения защищает избыточность, поскольку у неё появляется заинтересованный защитник.
В культуре показано, что общество, декларирующее собственные ценности и потребляющее чужие интеллектуальные рамки, находится в том же состоянии рассогласования, что и право без духа справедливости. Суверенитет определён как связанность во времени по трём измерениям: способность связывать себя обязательством, способность отвечать за прошлое, способность формулировать собственные понятия.
Пять областей, один закон. Это и есть основание считать добросовестность не темой книги, а её методом.
3. Доктрина
Позиция, изложенная в настоящей книге, имеет название и структуру. Название — добросовестная государственность; академический дескриптор — правовой суверенный консерватизм с социальным солидаризмом. Основание — принцип соответствия формы содержанию. Пять осей:
— I. Правовая. Сила и суверенитет государства обеспечиваются верховенством права, пронизанным добросовестностью, разумностью и соразмерностью. Ни правовой нигилизм, ни формалистический фанатизм не являются государственной позицией: первый подменяет норму обстоятельствами, второй уничтожает норму изнутри.
— II. Государственная. Сильное государство есть государство добросовестное. Сила измеряется не объёмом полномочий, а способностью держать слово. Вертикаль власти легитимна исключительно как вертикаль ответственности. Монополизация опасна не по идеологическим, а по инженерным основаниям: система без обратных связей теряет информацию о собственном состоянии и перестаёт замечать перегрев.
— III. Социально-экономическая. Общество есть единый организм, а не поле боя. Сильный отвечает за слабого; слабый отвечает за качество собственных требований. Справедливая оплата труда есть вопрос национальной безопасности, а не социальной политики.
— IV. Когнитивно-темпоральная. Качество управления определяется горизонтом принятия решения. Когнитивный суверенитет — способность нации мыслить масштабно — есть предварительное условие суверенитета политического и технологического.
— V. Цивилизационная. Корни являются фундаментом, а не экспонатом. Патриотизм есть уверенность, а не закрытость. Общество обязано производить смыслы, а не только потреблять чужие.
Четыре принципа делают доктрину проверяемой: взаимности (требуй только того, что исполняешь сам), горизонта (называй того, кто заплатит, и срок платежа), прозрачности (проектируй добросовестность, а не проповедуй её), целостности (держи все оси одновременно; изъятие одной превращает остальные в инструмент подавления).
Тест добросовестности — пять вопросов к любой норме, решению, цене, докладу, программе: что это делает на самом деле; кто платит за выгоду и когда; соблюдает ли требующий то, что требует; что останется, если убрать отчётность; выдержит ли это проверку через двадцать лет. Методика применения — в Приложении 2.
Оси не равноправны по логическому статусу: первая порождает остальные, поскольку именно правовая форма является тем местом, где рассогласование формы и содержания впервые становится измеримым и пресекаемым. Это и отличает доктрину от программы: программа есть перечень положений, доктрина есть порождающий принцип, из которого положения выводятся.
4. Почему эта позиция не совпадает ни с одной из существующих
Здесь уместно ответить прямо, поскольку читатель вправе знать, где именно проходит водораздел.
Я не нахожусь в оппозиции к государственности. Я нахожусь в оппозиции к произволу, прикрывающемуся государственностью, — и утверждаю, что это разные вещи, причём первое есть условие второго, а не его отрицание. Державность без права не является сильной позицией: она является сильной на ближайшем отрезке и обрушающейся на длинном. Именно поэтому я не могу принадлежать к лагерю, для которого государство есть ценность сама по себе.
Я не нахожусь в оппозиции к социальной справедливости. Я работаю над тем, чтобы труд оплачивался справедливо, а слабый был защищён от сильного. Но я отказываюсь платить за это ценой принятия тезиса о неизбежности классовой войны. Солидарность и война — взаимоисключающие способы описания одного общества. Именно поэтому я не могу принадлежать к лагерю, для которого конфликт есть двигатель, а не авария.
Я не нахожусь в оппозиции к правам человека. Членство в наблюдательной комиссии, работа в правозащитном сообществе, требование прозрачности пенитенциарной системы — это не декорация к теории, а её источник. Но я отказываюсь признавать права человека абсолютной ценностью, отменяющей способность государства их обеспечивать. Право сильно настолько, насколько силён институт, его исполняющий. Именно поэтому я не могу принадлежать к лагерю, для которого суверенитет есть угроза, а не условие.
Я не нахожусь в оппозиции к традиции. Я стою на своей земле: русское черноземье и армянский Пемзашен, Толстой и Туманян, восточная книжность и римское право. Но я отказываюсь признавать традицию экспонатом и ритуалом. Память, не производящая смыслов для будущих поколений, есть не сохранение, а бальзамирование. Именно поэтому я не могу принадлежать к лагерю, для которого закрытость есть форма верности.
Я не нахожусь в оппозиции к рынку. Я утверждаю, что рынок без моральных границ пожирает собственное основание, и что справедливое ценообразование является условием конкурентоспособности, а не её противоположностью. Именно поэтому я не могу принадлежать к лагерю, для которого краткосрочная выгода участника оборота важнее долгосрочной способности оборота существовать.
И я не нахожусь вне политики в смысле безразличия к ней. Я нахожусь вне партийной шкалы, потому что шкала, в которой измеряют принадлежность, сама построена на рассогласовании формы и содержания: она спрашивает «с кем ты», вместо того чтобы спросить «что ты предлагаешь и кто за это заплатит».
Партии отвечают на вопрос «с кем ты». Я отвечаю на вопрос «что я предлагаю и кто за это заплатит».
5. Что предлагается
Не программа в партийном смысле. Программа есть перечень обещаний; обещания в системе, не знающей добросовестности, являются формой рассогласования, то есть воспроизводят болезнь, которую должны лечить.
Предлагаются четыре вещи.
Первое — категория. Вернуть в публичный язык различение законного и добросовестного. Пока они считаются синонимами, законный саботаж неуязвим, потому что не опознаётся. Пока они различены, у общества появляется язык для описания того, что с ним происходит, а у суда и у контроля — основание для вмешательства.
Второе — процедура. Тест добросовестности как обязательная часть оценки любого управленческого решения, любой закупки, любой нормативной инициативы, любого доклада о кадрах, ценах или качестве. Пять вопросов, один лист, никакой метафизики.
Третье — механизм. Там, где добросовестность не может быть предписана, она должна быть спроектирована: прозрачная формула оплаты, привязанная к реальному результату; публичный контракт с фиксацией справедливой цены, исключающей демпинг; отказ в защите права заведомо недобросовестному лицу; показатели результата вместо объёма отчётности; легализация теневой занятости как условие защиты уязвимых работников; видимость цены нарушения — отзыв лицензий у охранных организаций за системные нарушения, реальное взыскание вреда с тех, чьи сотрудники его причинили, публикация реестров инцидентов с адресной привязкой; адрес риска — у каждого риска, которым государство управляет, должен быть названный ответственный: собственник, лицензиат, владелец заведения, заказчик контракта, — иначе мера исполняется там, где последствие не устраняется, а ответственность перемещается на того, кто ближе к бумаге.
Четвёртое — горизонт. Признание того, что управление без двадцатилетнего горизонта есть не управление, а эксплуатация будущего. Нация, не способная удерживать горизонт, не способна и на проект.
6. Три обращения
Оптика проверяется применением, и потому завершение книги есть не вывод, а обращение.
Юристу. Профессия твоя состоит в возвращении объёма смыслу, сплющенному в текст. Три вопроса там, где привыкли задавать один: кто и когда уже произносил этот довод; каково существо отношения за буквой; что произойдёт с институтом, если довод будет принят. Не ссылайся на целесообразность — она не подлежит правовой оценке. Не применяй статью 10 как повод не исполнить норму — это произвол, ищущий красивое имя. Не оценивай добросовестность по собственному усмотрению — стандарт объективен, отклонение должно быть очевидным, обстоятельства вынесены на обсуждение сторон.
Управленцу. Должность твоя есть горизонт, а не привилегия. Три вопроса к каждому решению: каков цикл его последствий; совпадает ли он с твоим сроком; кто ответит за результат, когда тебя не будет на месте. Не путай отчёт с результатом, сокращение с экономией, скорость с эффективностью, метрику потока с метрикой состояния. Формула «Законы пишутся для подчинённых, а не для начальства» есть диагноз, а не описание реальности; пока ты считаешь её описанием, ты работаешь против института, который возглавляешь.
Общественнику. Ты единственный, у кого нет собственного ведомства, и потому единственный, кто видит расстояние между позициями сторон. Фиксируй конструкцию, а не случай: доказывает повторяемость. Требуй основания, а не объяснения: объяснение удовлетворяет, основание проверяется. Доводи до последствия: итоговый документ без адресата, срока и требования есть письмо в никуда.
Всем троим. Добросовестность симметрична, и в этом её сила: она связывает гражданина и государство одинаково. Золотая формула книги есть не пожелание, а указание на порядок: сильное и суверенное государство возможно только через верховенство права, пронизанное добросовестностью и справедливостью, — и начинается оно с добросовестности самой власти перед законом.
Порядок этот не может быть изменён ни законом, ни ведомственным актом, ни политической конъюнктурой, поскольку он вытекает из природы права как института, связывающего отсутствующих. Там, где он соблюдён, право работает как мера свободы. Там, где нарушен, оно работает как техника управления, и разница между двумя состояниями видна не в текстах кодексов, а в том, сколько времени человек тратит на доказательство того, что он существует.
7. Призыв
Я не призываю голосовать. Голосование есть процедура, а процедура без добросовестности превращается в ритуал — и эта книга целиком посвящена тому, как ритуал убивает содержание.
Я призываю мыслить иначе. Иначе — значит: всякий раз, когда предъявлена форма, спрашивать о содержании; всякий раз, когда названа выгода, спрашивать о плательщике; всякий раз, когда заявлено соблюдение, спрашивать о результате; всякий раз, когда обещано будущее, спрашивать о настоящем, за его счёт покупаемом.
Это не требует ни членства, ни платформы, ни единомышленников. Это требует одного — не соглашаться на то, чтобы форма заменяла содержание. Ни в законе, ни в цене, ни в докладе, ни в слове.
У общества, которое перестало задавать этот вопрос, нет шансов: его правила будут соблюдены безупречно, его институты отчитаются полностью, его вертикаль будет прочна — и всё это будет происходить одновременно с его распадом.
У общества, которое вопрос задаёт, есть шанс даже при плохих правилах: потому что добросовестность — единственный ресурс власти, который невозможно напечатать, но можно накопить. И единственный, которым можно расплатиться за будущее.
8. Золотая формула
Сильное и суверенное государство возможно только через верховенство права, пронизанное добросовестностью и справедливостью, — и начинается оно с добросовестности самой власти перед законом.
Государство, которое держит слово, сильно независимо от того, как велика его территория и как строга его кара. Государство, которое слова не держит, слабо независимо от того, как громко оно это опровергает.
Книга заканчивается там же, где началась, — у мешка монет и у вопроса о смысле. Смысл не возвращается декларацией о его важности. Он возвращается практикой: каждым решением, в котором должностное лицо задаёт вопрос о последствии; каждым судебным актом, в котором суд проверяет пробу, а не номинал; каждым обращением, в котором гражданин требует основания, а не объяснения; каждым договором, в котором цена соответствует ценности. Этих решений немного, и каждое из них короче, чем цикл его последствий, — но именно из них, а не из новых законов, складывается горизонт права.
Закон, лишённый совести, — это не инструмент созидания, а оружие темпоральной иррациональности. Право, сохранившее совесть, есть единственная доступная человеку форма ответственности за тех, кого он никогда не увидит.
В этом — весь смысл права. И весь смысл этой книги.
Сурен Акобян, «Право и смысл»


ПРИЛОЖЕНИЯ
ПРИЛОЖЕНИЕ 1. Темпоральный аудит нормативного правового акта: методика оценки горизонта последствий
Методика предназначена для применения на стадии разработки проекта нормативного правового акта, а также при оценке действующего акта. Она не заменяет оценку регулирующего воздействия (статья 26.1 Федерального закона от 6 октября 1999 года № 184-ФЗ) и антикоррупционную экспертизу (Федеральный закон от 17 июля 2009 года № 172-ФЗ), а дополняет их параметром времени. Юридическое основание применения — пункт 4 статьи 17 Конституции Российской Федерации (осуществление прав не должно нарушать права и свободы других лиц) и статья 18 Конституции (права и свободы определяют смысл, содержание и применение законов).
Шаг 1. Описание решения
Заполняется паспорт акта:
наименование и вид акта; уровень принятия (федеральный, субъекта, муниципальный, локальный);
субъект, принимающий решение; основание полномочия;
круг адресатов с указанием их категорий (граждане, организации, должностные лица);
предписываемое поведение: что именно адресат должен сделать, от чего воздержаться, что получить;
предполагаемый результат в формулировке разработчика.
Проверка шага: из паспорта следует, какое конкретно поведение изменится. Если не следует, акт не готов к дальнейшей оценке.
Шаг 2. Цикл применения
частота применения (однократно, периодически, постоянно);
количество применений в год (оценка по имеющейся статистике или по числу адресатов);
кто применяет: одно должностное лицо, подразделение, несколько органов;
издержки одного применения для адресата: время, деньги, необходимость личного присутствия, потребность в квалифицированной помощи;
издержки одного применения для органа: трудозатраты, сроки, согласования.
Критерий отсечения: если издержка применения для адресата превышает ожидаемый результат, акт неисполним независимо от санкций.
К четырём перечисленным параметрам добавляются два документных показателя, введённые в главах 2 и 9 и применимые без новой отчётности.
Соответствие темпорального окна горизонту предписания. Оценивается не способность должностного лица, а среда, в которой он действует: существует ли реестр долгосрочных обязательств, в который акт вносит запись; требуется ли мотивированный отказ от ранее принятого решения; предусмотрен ли проектный формат для решений с циклом последствий свыше шести лет. При отсутствии всех трёх признаков акт, горизонт предписания которого превышает отчётный период, признаётся несоответствующим по параметру применения независимо от качества его текста.
Индекс стока применяющего подразделения. Отношение числа входящих требований, исполненных за период, к числу изменений состояния, подтверждённых документом, не являющимся отчётом о самом себе. Устойчиво нулевой знаменатель при ненулевом числителе есть признак ритуала (глава 5, раздел 3) и основание для проверки акта по пяти вопросам теста добросовестности. Показатель публикуется вместе с заключением.
Шаг 3. Цикл последствий
Заполняется таблица последствий с распределением по горизонтам.
Горизонт Какие последствия наступают Кто их несёт Обратимы ли они
До 1 года
1–3 года
3–6 лет
6–15 лет
Свыше 15 лет
Отдельно фиксируются три типа последствий:
1. Поведенческие — как изменится поведение адресатов, включая нежелаемое (обход, имитация, теневые практики).
2. Институциональные — что произойдёт с институтом, если акт будет применяться систематически: изменится ли практика правоприменения, возрастёт ли нагрузка на суды, появятся ли новые посредники.
3. Отложенные — последствия за пределами горизонта планирования, включая те, которые проявятся после смены состава органа.
Обязательный вопрос: существуют ли необратимые последствия (ликвидация учреждения, изменение структуры расселения, утрата компетенции, воздействие на окружающую среду, ухудшение здоровья). Если да — акт переходит в разряд требующих замедленной процедуры (шаг 6).
Шаг 4. Горизонт ответственности
срок полномочий принимающего решение лица или органа;
отчётный период, в котором оценивается исполнение;
показатели, по которым оценивается результат, и их источник (ведомственный акт, положение о подразделении);
кто отвечает за последствия по истечении срока полномочий; каким документом эта ответственность закреплена;
существует ли носитель горизонта: должность, подразделение, паспорт проекта, реестр обязательств, передаваемых преемнику.
Шаг 5. Темпоральный разрыв
Вычисляются два показателя.
Показатель разрыва (R) = цикл последствий (лет) ; горизонт ответственности (лет).
R ; 1 — разрыв отсутствует; стандартная процедура принятия.
1 < R ; 3 — разрыв умеренный; требуется указание носителя горизонта и показателей запаса.
R > 3 — разрыв значительный; требуется замедленная процедура, оценка отложенного ущерба и закрепление ответственности за институтом, а не за должностью.
Показатель необратимости (N) — доля последствий, не устранимых отменой акта, в общем объёме последствий (оценка экспертная, по шкале 0–1).
Совокупный критерий: при R > 3 и N > 0,5 решение признаётся темпорально иррациональным в действующей конструкции и подлежит изменению.
Шаг 6. Вывод и одно из трёх изменений
Заключение темпорального аудита содержит вывод и, при выявленном разрыве, одно из трёх предложений:
1. Удлинение горизонта ответственности. Закрепление обязательства за институтом: включение в реестр долгосрочных обязательств органа, паспорт проекта, обязанность передачи преемнику, публикация.
2. Сокращение необратимой части последствия. Изменение конструкции акта: пилотный режим, поэтапное введение, сохранение альтернативного способа реализации права, отказ от ликвидации в пользу преобразования.
3. Компенсация тому, кто несёт издержку. Установление переходных положений, возмещение затрат адресата, сохранение ранее приобретённых прав, срок адаптации, равный циклу последствия.
Шаг 7. Публикация и проверка
Заключение публикуется вместе с проектом акта на официальном портале и содержит вывод, а не только описание. Отсутствие опубликованного вывода лишает заключение юридической ценности, поскольку делает его непроверяемым для третьих лиц — гражданина, эксперта, прокурора, суда.
Требования к оформлению
Объём заключения — не более четырёх страниц. Обязательные разделы: паспорт акта, таблица последствий, расчёт R и N, вывод, предложение одного из трёх изменений. Заключение подписывается руководителем подразделения-разработчика и лицом, ответственным за проведение оценки регулирующего воздействия.
ПРИЛОЖЕНИЕ 2. Тест добросовестности и чек-лист добросовестности: методика применения
Приложение состоит из двух частей. Часть первая — тест добросовестности: пять вопросов, применимых к любому материалу (норма, решение, цена, доклад, программа, ответ органа), с одиннадцатью разобранными примерами. Часть вторая — чек-лист добросовестности: юридический аппарат применения статьи 10 Гражданского кодекса Российской Федерации, статьи 35 ГПК РФ и статьи 41 АПК РФ (три пробы, четыре отрицательных правила, минимальный стандарт, инструкции должностному лицу и гражданину).
Тест является операциональной формой аксиомы книги: он переводит утверждение «форма должна соответствовать содержанию» в пять вопросов, на которые можно ответить по документам. Тест не требует обращения к мотивам и не требует новой нормы: он применяется к тому, что уже есть.
№ Вопрос Что устанавливает Признак «нет»
1 Содержание. Что это делает на самом деле, а не по названию? Соответствие наименования фактическому последствию Наименование не подтверждается результатом; результат не измеряется
2 Плательщик. Кто платит за полученную выгоду и когда? Распределение издержки во времени и по субъектам Плательщик не назван; издержка перенесена за горизонт полномочий
3 Зеркало. Соблюдает ли требующий то, что требует? Симметричность требования (принцип взаимности) Требование не предъявлено к себе; норма применяется избирательно
4 Ритуал. Что останется, если убрать отчётность и оставить результат? Наличие содержания вне формы отчёта Остаётся документ и не остаётся изменения состояния
5 Горизонт. Выдержит ли это проверку через двадцать лет? Соотношение цикла решения и цикла последствий Цикл последствий длиннее горизонта ответственности

Часть первая. Тест добросовестности
1. Назначение и место в системе оценки
Тест добросовестности есть операциональная форма аксиомы, изложенной во Введении: устойчива та система, в которой форма соответствует содержанию. Тест не заменяет ни юридической экспертизы, ни темпорального аудита (Приложение 1), ни чек-листа добросовестности (часть вторая настоящего Приложения): он предшествует им как первичный фильтр, позволяющий за десять минут отличить материал, в котором форма служит содержанию, от материала, в котором форма его заместила. Отличие от смежных методик принципиально: темпоральный аудит измеряет горизонт, чек-лист проверяет процессуальное поведение стороны, а тест добросовестности проверяет соответствие заявленного действительному. Все три применяются последовательно: тест, затем аудит, затем чек-лист.
Тест может применяться: должностным лицом — к собственному проекту решения; субъектом общественного контроля — к докладу органа; гражданином — к полученному ответу; работодателем и работником — к системе оплаты; заказчиком — к закупочной цене. Результат теста не является юридическим актом; он является основанием для постановки вопроса — в служебном порядке, в рамках общественного контроля (статья 26 Федерального закона от 21 июля 2014 года № 212-ФЗ) или в суде (статья 10 Гражданского кодекса Российской Федерации).
Юридический статус теста скромен, но точен: он не создаёт новых обязанностей и не подменяет оценку законности. Он фиксирует вопрос, который статья 1 и статья 10 Гражданского кодекса адресуют любому субъекту — включая носителя публичной власти, — и переводит его в проверяемую процедуру. Там, где тест даёт «нет», возникает основание ставить вопрос о злоупотреблении правом, о необоснованности ответа по части 5 статьи 26 Федерального закона № 212-ФЗ или о несоразмерности решения по части 3 статьи 55 Конституции — то есть вопрос не совести, а права.
2. Пять вопросов и признаки отрицательного ответа
Вопрос первый: содержание. Что эта норма (решение, цена, доклад, программа) делает на самом деле, а не по названию? Проверяется сопоставлением наименования и последствия: если из наименования не следует, что произойдёт с теми, к кому материал обращён, имя подлежит исправлению (принцип «исправления имён», глава 10). Признак отрицательного ответа: название описывает намерение, текст описывает процедуру, последствие не описано нигде.
Вопрос второй: плательщик. Кто платит за выгоду, которую материал создаёт, и когда он платит? Проверяется поиском стороны, на которую переносится издержка: бюджет, работник, будущий период, неопределённый круг лиц. Признак отрицательного ответа: выгода названа, плательщик не назван; издержка рассредоточена так, что её невозможно предъявить; срок платежа вынесен за горизонт ответственности принимающего решение.
Вопрос третий: зеркало. Соблюдает ли требующий то, что требует? Проверяется сопоставлением предписания с практикой того, кто его издаёт или применяет: ведомство, предписывающее бережливость, содержит ли собственный аппарат в нормативе; сеть, требующая от персонала стандартов обслуживания, обеспечивает ли стандарт оплаты; законодатель, принимающий норму, связывает ли ею себя. Признак отрицательного ответа: требование, не предъявленное к тому, кто его установил, есть не норма, а привилегия (зеркальный императив, глава 3).
Вопрос четвёртый: ритуал. Что останется, если убрать отчётность и оставить результат? Проверяется перечнем артефактов, которые переживут мероприятие: протокол, график, справка — или изменённое состояние. Признак отрицательного ответа: единственным доказательством работы является документ о работе; показатель измеряет поток, а не состояние; мероприятие завершается в момент сдачи отчёта.
Вопрос пятый: горизонт. Выдержит ли это решение проверку через двадцать лет? Проверяется сопоставлением цикла последствий с горизонтом ответственности (глава 2, Приложение 1). Признак отрицательного ответа: необратимое последствие принимается в порядке, рассчитанном на обратимое; выгоду получает один период, издержку — все последующие.
3. Правила интерпретации
Пять ответов «да» — материал устойчив: форма соответствует содержанию, плательщик назван, требующий связан собственным требованием, результат отличим от отчёта, горизонт ответственности не короче цикла последствий.
Любое «нет» — рассогласование формы и содержания, которое будет оплачено позже и, как правило, не тем, кто его произвёл. Два и более «нет» — признак системного рассогласования: материал подлежит не корректировке, а пересмотру основания.
Тест симметричен: он применяется и к требованию сильного, и к требованию слабого; недобросовестность спроса проверяется теми же вопросами, что недобросовестность предложения (глава 7). Это свойство отличает тест от инструмента ведомственного контроля и делает его пригодным для общественного контроля и для судебной аргументации.
4. Разобранные примеры
Примеры 1–6 приведены ниже; примеры 7–9 дополняют их материалами, специфичными для общественного контроля и для режима повторных обращений; примеры 10–11 — материалами темы «адрес риска»: постфактумной проверкой происшествия и муниципальной закупкой мероприятий.
Пример 1. Норма
Объект: норма, устанавливающая порядок рассмотрения обращений граждан с тридцатидневным сроком и требованием дать «объективный, всесторонний и своевременный» ответ (Федеральный закон от 2 мая 2006 года № 59-ФЗ, статьи 5, 10, 12).
— Содержание. Норма делает одно из двух: либо обеспечивает рассмотрение по существу, либо обеспечивает наличие документа в срок. Практика массово реализует второе. Признак «нет».
— Плательщик. Платит заявитель: временем, повторными обращениями, утратой возможности своевременной защиты. Срок платежа — немедленно и повторно. Признак «нет».
— Зеркало. Орган, требующий от гражданина точности в изложении обстоятельств, сам не обязан точно изложить основания отказа. Признак «нет».
— Ритуал. Если убрать отчётность, остаётся факт направления письма. Изменения состояния не остаётся. Признак «нет».
— Горизонт. Через двадцать лет норма сохранит силу, а доверие к институту — нет; накопленная практика отписок становится культурой и не отменяется изменением текста. Признак «нет».
Вывод: пять «нет». Норма не является недобросовестной — недобросовестным является режим её применения. Средство не в новой норме, а в пункте 3 части 3 статьи 5 и части 4 статьи 10 Федерального закона № 59-ФЗ (ответ по существу), в применении статьи 5.59 Кодекса об административных правонарушениях и в судебном контроле по главе 22 КАС РФ, где бремя доказывания законности лежит на органе.
Пример 2. Решение
Объект: решение органа местного самоуправления о «повышении качества предоставления услуги» путём перевода услуги в электронный вид при сохранении штатной численности и без изменения порядка принятия решения.
— Содержание. Наименование — «повышение качества»; фактическое последствие — перенос издержки заполнения формы с органа на заявителя. Признак «нет».
— Плательщик. Заявитель, не имеющий технической возможности или навыка; а также орган — в виде роста числа повторных обращений. Срок — немедленно. Признак «нет».
— Зеркало. Орган требует от заявителя точного заполнения формы, сам не публикует мотивированного основания отказа. Признак «нет».
— Ритуал. Если убрать отчёт о доле услуг в электронном виде, остаётся та же процедура принятия решения. Признак «нет».
— Горизонт. Через двадцать лет цифровизация без точки человеческого суждения произведёт архив формальных отказов, проверяемость которых ниже бумажной. Признак «нет».
Вывод: пять «нет». Квалификация по книге — «иные меры» как устойчивая подмена наименования (глава 10). Средство: темпоральный аудит по Приложению 1 с обязательной публикацией заключения, содержащего вывод; требование указывать субъект, срок и последствие в тексте решения.
Пример 3. Цена
Объект: тарифная политика федеральной торговой сети с «региональным коэффициентом», при которой оплата одинакового труда в магазине регионального центра ниже оплаты аналогичного труда в столичном магазине на 30–50 процентов при одинаковых функциях, графике, корпоративных стандартах и одинаковых федеральных ценах на полке.
— Содержание. Наименование — «учёт региональных особенностей»; фактическое основание — географическая метка по внутренней матрице, а не выручка, трафик и рентабельность конкретной точки. Признак «нет».
— Плательщик. Работник, оплачивающий разницу из собственного дохода; территория — оттоком кадров; сеть — репутацией и текучестью. Срок — немедленно и постоянно. Признак «нет».
— Зеркало. Сеть требует от работника соблюдения столичных стандартов обслуживания и продаёт товар по столичным ценам, оплачивая труд по региональной матрице. Признак «нет».
— Ритуал. Если убрать отчётность о выполнении корпоративных стандартов, остаётся факт одинаковой работы за разную оплату. Признак «нет».
— Горизонт. Через двадцать лет территория теряет трудовые ресурсы, необходимые для работы той же сети. Признак «нет».
Вывод: пять «нет». Юридическая квалификация: статья 22 Трудового кодекса (равная оплата за труд равной ценности), статья 132 (запрет дискриминации), статья 129 (структура заработной платы), — при том что географическая метка не входит в перечень оснований дифференциации. Средство: прозрачная формула оплаты — оклад, процент от выручки, процент от трафика (глава 9).
Пример 4. Доклад
Объект: доклад службы занятости на круглом столе о кадрах: предложена маршрутизация выпускников через мессенджер-бот; в качестве результата названо трудоустройство 75 процентов выпускников в регионе.
— Содержание. Наименование — «решение кадровой проблемы»; фактическое действие — временное закрытие вакансий дешёвой рабочей силой при неизменном уровне оплаты. Признак «нет».
— Плательщик. Выпускник, принимающий работу по заниженной ставке; отрасль, получающая неквалифицированное замещение; регион — через два года, когда трудоустроенные уедут. Признак «нет».
— Зеркало. Докладчик требует от выпускника готовности остаться в регионе, не предлагая условия, при которых это возможно. Признак «нет».
— Ритуал. Если убрать отчёт о доле трудоустроенных, остаётся бот. Метрика состояния (сколько осталось через два года) отсутствует. Признак «нет».
— Горизонт. Через двадцать лет эффект нулевой либо отрицательный: маршрутизация не меняет причину миграции. Признак «нет».
Вывод: пять «нет». Квалификация по книге — ритуал самоуспокоения и метрика потока вместо метрики состояния (главы 6, 9). Средство: обязательное требование к любому публичному докладу о кадрах, ценах или качестве содержать метрику состояния с горизонтом не менее двух лет.
Пример 5. Программа
Объект: ведомственная программа, содержащая мероприятия, показатели и объёмы финансирования; показатели установлены как число проведённых мероприятий и объём освоенных средств.
— Содержание. Наименование — программа решения проблемы; фактическое содержание — план расходования. Признак «нет».
— Плательщик. Налогоплательщик немедленно; адресат проблемы — постоянно, поскольку состояние не меняется. Признак «нет».
— Зеркало. Разработчик требует от исполнителя отчётности, сам не публикует заключение о достижении цели. Признак «нет».
— Ритуал. Если убрать отчётность, остаётся ноль мероприятий и ноль изменения состояния. Признак «нет» (ритуал и есть содержание программы).
— Горизонт. Через двадцать лет программа будет продлена, поскольку её показатели выполнены. Признак «нет».
Вывод: пять «нет». Квалификация по книге — имитационная программа: не решение с плохими последствиями, а отсутствие решения, одетое в форму решения (глава 5). Средство: замена показателей потока показателями состояния; обязательная публикация заключения антикоррупционной экспертизы и оценки регулирующего воздействия с выводом; правило о мотивированном отказе от ранее принятого решения.
Пример 6. Обращение и ответ органа общественного контроля
Объект: обращение члена общественной наблюдательной комиссии по факту, зафиксированному в месте принудительного содержания, и ответ территориального органа. Ответ содержит ссылки на проведённую проверку, на отсутствие нарушений, установленных в ходе проверки, и на нормы, регламентирующие порядок содержания; выводы сформулированы как «оснований для принятия мер не установлено».
— Содержание. Наименование — «результат проверки»; фактическое содержание — перечисление проведённых мероприятий. Вопрос заявителя о конкретном обстоятельстве не разрешён по существу. Признак «нет».
— Плательщик. Платит заявитель — временем и повторными обращениями; платит лицо, в отношении которого зафиксировано обстоятельство, — условиями содержания; платит орган — утратой доверия к институту контроля. Признак «нет».
— Зеркало. Орган требует от заявителя точности в изложении обстоятельств, сам не приводит оснований вывода и не указывает, какие именно обстоятельства проверены. Признак «нет».
— Ритуал. Если убрать отчётность о количестве проведённых проверок, остаётся факт направления письма. Изменения состояния не остаётся. Признак «нет».
— Горизонт. Через двадцать лет практика формальных ответов накапливается как культура, при которой независимый контроль воспринимается как формальность, а гарантии — как декларация. Признак «нет».
Вывод: пять «нет». Квалификация по книге — процедурное замещение существа: четыре законные операции (перевод обращения в ведомственную переписку, квалификация как «не подтвердившегося», ответ по форме, закрытие) производят документ при отсутствии рассмотрения. Юридический инструментарий: пункт 3 части 3 статьи 5 и часть 4 статьи 10 Федерального закона от 2 мая 2006 года № 59-ФЗ (ответ по существу), часть 3 статьи 4 Федерального закона от 10 июня 2008 года № 76-ФЗ (пределы и принципы контроля), статья 5.59 Кодекса об административных правонарушениях, обжалование бездействия по главе 22 КАС РФ с учётом того, что бремя доказывания законности лежит на органе (часть 11 статьи 226, статья 62 КАС РФ).
Методическое замечание, относящееся ко всем шести примерам: тест не устанавливает вину должностного лица и не подменяет судебную оценку. Он фиксирует рассогласование формы и содержания как проверяемый факт и указывает норму, которая в данном случае является средством его устранения. Именно поэтому тест применим и там, где состав правонарушения отсутствует, — рассогласование шире правонарушения, и это различие составляет предмет настоящей книги.
Пример 7. Норма: обоснованность ответа на итоговый документ общественного контроля
Объект: часть 5 статьи 26 Федерального закона от 21 июля 2014 года № 212-ФЗ обязывает органы и организации направлять на итоговые документы общественного контроля «обоснованные ответы».
— Содержание. Норма требует не ответа, а основания; однако порядок проверки обоснованности не установлен, и признак «обоснованности» остаётся непроверяемым. Признак «нет».
— Плательщик. Субъект общественного контроля и гражданин, за счёт которых процедура имитируется: время контроля расходуется, состояние не изменяется. Признак «нет».
— Зеркало. Орган, требующий от заявителей доказательств, не доказывает собственную позицию. Признак «нет».
— Ритуал. Без внешнего контролёра обоснованность неотличима от отписки. Признак «нет».
— Горизонт. Без последствия за необоснованный ответ норма деградирует в обязанность ответить в срок. Признак «нет».
Вывод: рассогласование в обеспеченности нормы, а не в её содержании. Предложение: ввести проверку обоснованности как процессуальное действие с последствием — то есть установить, что необоснованный ответ признаётся нерассмотрением и влечёт повторное рассмотрение с контролем срока.
Пример 8. Решение: ликвидация или слияние учреждения в порядке «оптимизации»
Объект: решение о ликвидации либо слиянии школы, больницы, дома культуры, принятое в порядке оптимизации расходов.
— Содержание. Наименование — «оптимизация»; фактическое последствие — экономия бюджетного года ценой необратимого разрушения общины (главы 5, 11). Признак «нет».
— Плательщик. Жители и следующие поколения; срок платежа вынесен за горизонт полномочия принимающего решение. Признак «нет».
— Зеркало. Решение принимается в порядке, не применяемом к аппарату принимающего: сокращение учреждения сопровождается сохранением управленческого звена. Признак «нет».
— Ритуал. Доказательством служит отчёт об экономии, а не состояние территории через два года. Признак «нет».
— Горизонт. Учреждение можно восстановить приказом, общину приказом восстановить нельзя: последствие относится к необратимому классу, а процедура — к порядку, рассчитанному на обратимое. Признак «нет».
Вывод: четыре «нет» при одном безусловном. Решение относится к необратимому классу и потому требует замедления и обязательного темпорального аудита по Приложению 1 с публикацией заключения, содержащего вывод, а не только описание.
Пример 9. Норма (второе чтение): прекращение переписки при повторном обращении
Объект: практика прекращения переписки при повторном обращении, не содержащем новых доводов (часть 5 статьи 11 Федерального закона от 2 мая 2006 года № 59-ФЗ).
— Содержание. Норма защищает орган от дублирования, но на практике защищает его от существа вопроса, поскольку новые доводы не появляются там, где на старые не ответили по существу. Признак «нет».
— Плательщик. Гражданин, оплачивающий временем каждый круг переписки. Признак «нет».
— Зеркало. Орган требует от заявителя новых доводов, сам не предоставляя нового содержания. Признак «нет».
— Ритуал. Ответ сохраняется, решение отсутствует. Признак «нет».
— Горизонт. Режим прекращения переписки превращает каждое обращение в процедуру с предопределённым финалом и годами расходует доверие к институту. Признак «нет».
Вывод: правило, применённое против результата. Предложение: признавать ответ, не данный по существу, нерассмотренным обращением — через ведомственные акты и судебный контроль по главе 22 КАС РФ, где бремя доказывания законности лежит на органе.
Пример 10. Проверка вместо цены нарушения
Объект: реакция на гибель посетителя заведения общепита: «проводятся оперативно-розыскные мероприятия», «проведена проверка», «вынесено предостережение», «материалы переданы» (глава 5).
— Содержание. Процедура устанавливает факт, но не изменяет стимулов: лицензия не отозвана, возмещение не взыскано, охрана «не при исполнении». Признак «нет».
— Плательщик. Посетитель и его семья платят жизнью и здоровьем; заведение не платит ничем. Признак «нет».
— Зеркало. Государство требует от заведения соблюдения стандартов безопасности, но делает нарушение почти бесплатным. Признак «нет».
— Ритуал. После проверки остаётся документ, а не изменённая конструкция. Признак «нет».
— Горизонт. При нулевой цене нарушения следующий конфликт есть вопрос времени, а не вероятности. Признак «нет».
Вывод: символическое регулирование. Предложение: видимость цены нарушения — отзыв лицензии охранной организации за системные нарушения, реальное взыскание вреда с заведения, публикация реестра инцидентов с адресной привязкой, обратимый предупреждающий знак у входа.
Пример 11. Закупка вместо ответственности
Объект: муниципальный контракт на отлов, стерилизацию и возврат животных без владельцев (глава 5).
— Содержание. Контракт оплачивает мероприятия, а не устранение риска: показателем служит число отловленных особей, а не число покусов на территории исполнения. Признак «нет».
— Плательщик. Пострадавший и его семья; срок платежа — немедленно и безвозвратно, при том что сам контракт оплачен из бюджета. Признак «нет».
— Зеркало. Заказчик не исполняет собственное требование: контроль исполнения контракта отсутствует, что и составляет предмет дела о халатности. Признак «нет».
— Ритуал. После устранения отчётности остаются карточка на каждую особь, которая не публикуется, и животное, возвращённое на ту же улицу. Признак «нет».
— Горизонт. Решение принимается на срок контракта, а последствие измеряется жизнями и срока не имеет. Признак «нет».
Вывод: пять «нет»; риск не имеет адреса, а потому не управляется. Предложение: назвать плательщика (ввести в контракт показатель числа обращений о покусах на территории исполнения и неустойку за его рост); исправить имя (контракт «на мероприятия по обращению с животными без владельцами» не есть контракт «на обеспечение безопасности территории» — наименование обещает не то, что производится); изменить класс решения (возврат животного, признанного агрессивным, в среду обитания перевести из обратимых решений в необратимые и оформить соответствующей процедурой — со сроком и с мотивировкой, которых требует постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 18 июля 2024 года № 38-П).
Общий вывод по одиннадцати примерам
Одиннадцать объектов из восьми разных областей — норма, управленческое решение, тарифная политика, доклад, программа, ответ органа на обращение контроля, норма об обоснованности ответа, решение необратимого класса, норма о повторных обращениях, постфактумная проверка происшествия, муниципальный контракт на мероприятия — дали идентичный результат по всем пяти вопросам. Это не случайность подбора, а демонстрация главного утверждения книги: рассогласование формы и содержания воспроизводится независимо от предметной области, от наличия властных полномочий и от отрасли права. Тест потому и является инструментом политической философии, а не юридической техники: он работает там, где нет статьи 10, и там, где она есть.
5. Порядок применения и публикация заключения
Порядок применения теста в органах публичной власти предлагается следующий. Тест проводится разработчиком до направления проекта на согласование и оформляется одним листом. Заключение публикуется вместе с проектом. Наличие хотя бы одного «нет» не запрещает принятие решения: оно требует указания того, кто, когда и в каком объёме оплатит рассогласование. Отказ назвать плательщика является самостоятельным основанием для возврата проекта разработчику.
Заключение по тесту содержит вывод и при выявленном рассогласовании — одно из трёх предложений: исправить имя (наименование и формулировку акта, показателя, программы); назвать плательщика (переложить издержку на бенефициара либо компенсировать её); изменить класс решения (перевести из обратимого в необратимое с обязательным темпоральным аудитом). Требование публикации вывода, а не только описания, разделяется тестом с темпоральным аудитом (Приложение 1).
Тест не создаёт новых полномочий и не требует нового закона: он есть форма реализации существующих — статьи 1 и статьи 10 Гражданского кодекса, статьи 26 Федерального закона № 212-ФЗ и принципа добросовестности как условия верховенства права.
Часть вторая. Чек-лист добросовестности: практическое руководство по ст. 10 ГК РФ, ст. 35 ГПК РФ и ст. 41 АПК РФ
Чек-лист предназначен для судьи, юриста и должностного лица. Он применяет конструкцию главы 4 к конкретному решению и не требует изменения законодательства: все перечисленные нормы действуют.
Часть А. Три пробы
Проба 1 — историческая (прошлое).
Вопрос Чем устанавливается Ответ
Какие обязательства субъект принимал ранее? Договоры, переписка, акты, протоколы
Какое поведение контрагента он спровоцировал или одобрил? Переписка, конклюдентные действия, практика отношений
Как долго он терпел то, что теперь оспаривает? Даты обращений, платежей, уведомлений
Извлекает ли он преимущество из собственного прежнего поведения? Сопоставление прежних и нынешних утверждений
Юридический инструментарий: пункт 3 статьи 1 ГК РФ (добросовестность участников); пункт 4 статьи 1 ГК РФ (никто не вправе извлекать преимущество из своего незаконного или недобросовестного поведения); пункт 70 постановления Пленума ВС РФ от 23.06.2015 № 25 (эстоппель: поведение стороны, давшее основания другим полагаться на действительность сделки, лишает её права ссылаться на недействительность); venire contra factum proprium.
Проба 2 — содержательная (настоящее).
Вопрос Чем устанавливается Ответ
Каков реальный эффект действия для другой стороны? Последствия: утрата права, издержки, невозможность исполнения
Соответствует ли форма содержанию? Сопоставление наименования, цели и фактического результата
Какую задачу действие решает на самом деле? Совокупность обстоятельств: цель, обстановка, последствия
Есть ли расхождение между заявленным и действительным? aliud simulatur, aliud agitur — что изображено и что сделано
Юридический инструментарий: статья 431 ГК РФ (толкование с учётом действительной общей воли и цели договора); пункт 8 постановления Пленума ВС РФ от 23.06.2015 № 25 (к сделке в обход закона применяются нормы, в обход которых она совершена); обязанность суда исследовать фактические обстоятельства по существу — определения КС РФ от 12.07.2006 № 267-О, от 15.09.2016 № 1742-О; постановление КС РФ от 04.10.2016 № 18-П (недопустимость избыточного формализма).

Проба 3 — институциональная (будущее).
Вопрос Чем устанавливается Ответ
Что произойдёт с институтом, если это поведение станет общим правилом? Модель всеобщности: распространение практики на всех адресатов
Разрушает ли данное поведение условие собственного воспроизводства? Анализ паразитарности: возможно ли оно при всеобщем распространении
Соразмерна ли запрашиваемая мера последствию злоупотребления? Сравнение объёма нарушения и объёма санкции
Юридический инструментарий: пункт 2 статьи 10 ГК РФ (отказ в защите права с учётом характера и последствий злоупотребления); пункт 8 постановления Пленума ВАС РФ от 14.03.2014 № 16; пункт 5 информационного письма Президиума ВАС РФ от 25.11.2008 № 127 (цель — не наказание, а защита пострадавшего).
Часть Б. Четыре отрицательных правила
1. Добросовестность не есть целесообразность. Не спрашивай, выгодно ли решение; спрашивай, честно ли оно. Экономическая целесообразность не подлежит правовой оценке (определение КС РФ от 04.06.2007 № 320-О-П).
2. Добросовестность не есть сострадание. Она не требует уступать слабому вопреки праву; она требует не использовать право против его смысла.
3. Добросовестность не есть усмотрение должностного лица. Стандарт объективен: поведение, ожидаемое от любого участника оборота, учитывающего права и законные интересы другой стороны (пункт 1 постановления Пленума ВС РФ № 25).
4. Добросовестность не есть замена законности. Она есть способ применения закона, а не основание его неприменения. Ссылка на недобросовестность как на повод не исполнять норму есть произвол.
Часть В. Минимальный стандарт применения статьи 10 ГК РФ
Применение нормы правомерно только при наличии трёх элементов:
1. Объективный критерий — указано, какое поведение ожидалось от любого участника оборота в данной ситуации.
2. Признак очевидности — отклонение от ожидаемого поведения явное, а не спорное; сомнения толкуются в пользу добросовестности (пункт 5 статьи 10 ГК РФ).
3. Процессуальная гласность — обстоятельства, свидетельствующие о недобросовестности, вынесены на обсуждение сторон, даже если суд действует по собственной инициативе (пункт 1 постановления Пленума ВС РФ № 25).
Отсутствие любого из трёх элементов делает применение статьи 10 произвольным — независимо от того, верен ли вывод по существу.
Часть Г. Для должностного лица: проверка собственного решения
Перед подписанием акта, письма или ответа проверь пять позиций:
адресован ли ответ на поставленный вопрос по существу (пункт 3 части 3 статьи 5, часть 4 статьи 10 Федерального закона от 02.05.2006 № 59-ФЗ);
не запрашиваются ли документы, которые орган может получить в порядке межведомственного взаимодействия (статьи 7, 7.1 Федерального закона № 210-ФЗ);
указан ли субъект, срок и последствие в тексте решения;
не используется ли формулировка, из которой не следует, что именно произойдёт с адресатом;
выдержит ли это решение проверку через десять лет, когда обстоятельства станут известны.
Часть Д. Для гражданина: минимальный комплект действий
фиксируй дату и способ обращения, сохраняй подтверждение направления;
требуй ответа по существу, а не ссылки на нормы: при её отсутствии ссылайся на часть 4 статьи 10 Федерального закона № 59-ФЗ;
обжалуй бездействие в порядке главы 22 КАС РФ, помня, что бремя доказывания законности лежит на органе (часть 11 статьи 226, статья 62 КАС РФ);
при злоупотреблении правом со стороны контрагента ссылайся на статью 10 ГК РФ и указывай конкретное ожидаемое поведение, его очевидное нарушение и последствия;
используй каналы общественного контроля (Федеральный закон № 212-ФЗ) и обращение к уполномоченному по правам человека (Федеральный закон № 48-ФЗ) как способы фиксации конструкции, а не только случая.
ПРИЛОЖЕНИЕ 3. Глоссарий основных понятий
Bona fides (добросовестность) — юридическая форма совести; стандарт поведения, при котором субъект учитывает права и законные интересы другой стороны, содействует ей в получении необходимой информации и не извлекает преимущества из своего недобросовестного поведения. В темпоральном измерении — способность действовать в трёх горизонтах одновременно. Закреплена в п. 3–5 ст. 1 и ст. 10 ГК РФ.
Добросовестность как темпоральная совесть права — авторское определение: способность права помнить собственные обещания (прошлое), видеть существо за формой (настоящее) и отвечать за последствия, которых ещё нет (будущее).
Темпоральная иррациональность — способ функционирования института или человека, при котором цикл принятия решения систематически короче цикла его последствий. Мера дисфункции — темпоральный разрыв, а не злой умысел.
Темпоральный разрыв — расстояние между горизонтом планирования (ответственности) и горизонтом последствий; количественно выражается показателем R (Приложение 1).
Горизонт планирования — период, в пределах которого принимающий решение учитывает последствия. В российском праве «долгосрочным» называется период свыше 6 лет (Федеральный закон № 172-ФЗ).
Импульсивная миопия — режим принятия решений, при котором горизонт оценки систематически короче горизонта последствий. Характеристика среды, а не личности; воспроизводится кадровой ротацией без преемственности, отчётностью по потоку, распылением ущерба и отсутствием оценки отложенного вреда.
Институциональный разрыв — несоответствие между тем, как право устроено для того, кто его применяет, и тем, как оно воспринимается тем, к кому оно обращено. Возникает из различия горизонтов участников правового общения.
Экономика сознания — распределение внимания как исчерпаемого ресурса управления; положение Г. Саймона о том, что изобилие информации порождает бедность внимания. В управленческом смысле — дисциплина о том, чьи интересы попадают в повестку.
Наноразум ведомства (метафора, употребляется однократно) — режим мышления, в котором единицей является документ, единицей времени — отчётный период, единицей ответственности — согласование; стратегическое решение в таком режиме невозможно физически.
Гига-логика управления (метафора, употребляется однократно) — институциональная способность удерживать горизонт, превышающий срок полномочий руководителя; воспроизводится четырьмя условиями: носитель горизонта, метрика запаса, институт памяти, замедление необратимого.
«Итальянская забастовка» — форма протеста, при которой правила исполняются буквально, полностью и одновременно, что парализует организацию; в книге — модель бюрократического формализма как технологии паралича. Юридически не подпадает под определение забастовки (ст. 398 ТК РФ).
«Мешок монет» — модель злоупотребления правом: совокупность законных действий, производящих незаконный результат. Требует проверки не номинала (формальной дозволенности), а пробы (цели, обстановки, последствий).
Пробирщик — функция суда при применении ст. 10 ГК РФ: отличить подлинное осуществление права от поддельного.
Межвременной арбитраж — авторское определение коррупции: обмен будущей публичной ценности на нынешнюю частную выгоду по курсу, который не устанавливается законом, не публикуется и не оспаривается.
Эффект «якоря» — свойство актива или практики, приобретённых вне правового поля: они отсекают субъекта от кредита, госзаказа, инвестиций и капитализации; краткосрочный выигрыш покупается ценой долгосрочного исключения из развития.
Процедурное замещение существа — результат четырёх законных операций (перевод, квалификация, ответ, закрытие), при котором форма коммуникации соблюдена, а существо вопроса не рассмотрено.
Право на понимание — предлагаемая книгой категория: право адресата получить норму в форме, позволяющей определить, что от него требуется и каковы последствия неисполнения. Выводится из ч. 2 ст. 24 и ст. 18 Конституции РФ.
Человеческая мера права — диагностический критерий: состояние системы определяется положением того, кто не способен защитить себя сам.
Инвариант права — то, что сохраняется при любой смене политических форм: запрет произвольного лишения, связанность власти собственным правилом, pacta sunt servanda, недопустимость наказания без вины и дважды за одно, память о цене беззакония.
Принцип необратимости — требование дифференциации процедуры по обратимости последствия: чем менее обратимо решение, тем длиннее и гласнее процедура его принятия.
Когнитивный суверенитет — способность правовой цивилизации воспроизводить собственный понятийный аппарат: описывать проблемы своими категориями и оценивать результаты по своим критериям.
Исправление имён (чжэн мин) — конфуцианский принцип, применяемый в книге как требование терминологической дисциплины: имя нормы должно соответствовать её последствию.
Архитектура справедливости — итоговая конструкция книги: добросовестность (совесть права), справедливость (мера), разумность (оптика), темпоральная рациональность (дисциплина); справедливость есть процесс удержания горизонта, а не статичное состояние.
Правовой суверенный консерватизм с социальным солидаризмом — идеологическое основание книги: пять столпов, удерживаемых ядром — добросовестностью как темпоральной совестью права.
Дополнение к глоссарию: термины идеологического каркаса
Добросовестная государственность — название доктрины настоящей книги. Академический дескриптор: правовой суверенный консерватизм с социальным солидаризмом. Основание: принцип соответствия формы содержанию. Структура: одна аксиома — пять осей — четыре принципа — один тест.
Принцип соответствия формы содержанию (аксиома книги) — устойчива та система, в которой форма соответствует содержанию: норма — последствию, статус — ответственности, цена — ценности, обещание — исполнению, институт — функции, традиция — смыслу, настоящее — создаваемому будущему. Аксиома не доказывается, а применяется.
Рассогласование формы и содержания — состояние, обладающее четырьмя свойствами: скрыто (выглядит соблюдением); выгодно немедленно тому, кто его производит; оплачивается позже и другими; самоподдерживающееся (порождает ответное рассогласование у всех участников).
Пять осей — проекции аксиомы на пять областей: I правовая, II государственная, III социально-экономическая, IV когнитивно-темпоральная, V цивилизационная. Оси не равноправны по логическому статусу: ось I является порождающей.
Четыре принципа — проверяемые правила доктрины: взаимности (требуй только того, что исполняешь сам), горизонта (называй плательщика и срок платежа), прозрачности (проектируй добросовестность, а не проповедуй её), целостности (держи все оси одновременно).
Тест добросовестности — процедура из пяти вопросов: содержание, плательщик, зеркало, ритуал, горизонт. Пять «да» — решение устойчиво; одно «нет» — рассогласование, которое будет оплачено позже. Методика — в Приложении 2.
Четыре неполноты — анализ существующих доктрин без партийных наименований: державность без права; справедливость через войну; право без державности; традиция без будущего. Каждая удерживает одну ось и теряет остальные.
Двусторонняя добросовестность — положение о том, что рассогласование производится обеими сторонами отношения: недобросовестность спроса («потолок цен», требование столичного качества по цене, не обеспечивающей его физически) и недобросовестность предложения (оплата одинакового труда по-разному по географическому основанию).
«Потолок цен» — ценовое ограничение, навязанное не рынком, а коллективным убеждением, что «здесь так не платят», при отсутствии реальной конкуренции и наличии платёжеспособного спроса. Экономический аналог нормы, соблюдаемой формально. Термин введён в монографии автора «Экономика сознания».
Парадокс «лохануться» — иррациональный страх заказчика переплатить сверх негласно установленного «потолка цен», вследствие которого он месяцами ожидает «дешевого» исполнителя вместо оплаты адекватного труда доступного квалифицированного специалиста. Термин введён в монографии автора «Экономика сознания».
«Региональный коэффициент» — практика федеральных сетей устанавливать оплату труда по географической метке внутренней матрицы при идентичных функциях, графике, корпоративных стандартах и федеральных ценах на полке. Юридически оценивается как нарушение статей 22, 129, 132 Трудового кодекса и как злоупотребление правом.
Замкнутый круг дешевизны — самоподдерживающийся распад регионального рынка труда: «заниженная оплата — отток компетенций — деградация качества — укрепление установки на дешевизну — новая заниженная оплата». Структурно идентичен деградации правопорядка при системном формализме.
Ритуал самоуспокоения — мероприятие, проведённое по всем правилам, функцией которого является исключение проблемы из повестки посредством её формальной обработки: мероприятие проведено, протокол составлен, отчётность сдана, полный комплект документов произведён — состояние не изменено. Наиболее защищённая форма темпоральной иррациональности, поскольку проверяется по наличию отчётности.
Симптоматическая политика — борьба с проявлениями при сохранении причины; режим, при котором система методично лишается ресурса, изымаемого небольшими порциями, после чего обсуждаются точечные меры её спасения; модель — «ещё бы три дня, и выжила бы». Высшая форма институционального лицемерия.
Метрика потока и метрика состояния — метрика потока измеряет, сколько прошло через программу; метрика состояния измеряет, что изменилось и сохранилось. Отчёт, содержащий только метрику потока, юридически неполон.
Метрика запаса — измерение остатка ресурса, изымаемого решением; обязательный элемент темпорально рационального решения. Отсутствие метрики запаса делает решение темпорально иррациональным независимо от качества обоснования.
Институциональный умвельт — перцептивный мир, сформированный профессиональной средой, корпоративными алгоритмами и институциональными стимулами; в отличие от биологического умвельта (Я. фон Икскюль) преодолим — через кризис, внешний контроль и процедуры, принудительно вводящие в поле зрения то, что среда не производит как сигнал. Термин введён в цикле автора «Хроноимператив»; в настоящей книге применяется как описательная категория.
Цивилизационная добросовестность — соответствие заявленной идентичности реальному производству смыслов. Общество, декларирующее собственные ценности и потребляющее чужие интеллектуальные рамки, суверенно лишь формально.
Три вектора изменения — «сверху» (норма, гарантия, реформа закупок), «снизу» (отказ от культуры дешевизны, требовательность заказчика), «извне» (инвестиции, вход квалифицированных исполнителей). Одновекторное изменение обречено: рассогласование воспроизводится неизменённым вектором.
Мост между книгами автора — положение, связывающее «Экономику сознания» и «Право и смысл»: без изменения экономического сознания любые административные меры окажутся поверхностными; без изменения правил любое изменение сознания останется частным случаем.
Зеркальный императив (принцип взаимности) — государство вправе требовать от гражданина только то, что соблюдает само; требование, не предъявленное к тому, кто его установил, есть не норма, а привилегия.
Инженерия добросовестности — проектирование добросовестного поведения через измеримые правила вместо проповеди: прозрачная формула оплаты, публичный контракт с фиксацией справедливой цены, показатели результата вместо объёма отчётности, публикация расчёта себестоимости.
Прескриптивный вакуум — предельное состояние тактического режима управления: система давно разлагается, но не знает об этом, продолжая производить зелёные отчёты, проводить совещания и принимать резолюции. Отличается от кризиса невидимостью: кризис виден, вакуум — нет. Диагноз возможен только извне. Термин введён в книге автора «Инвариант и 10-я логика».
Память и мемориализация — содержание и форма исторической памяти. Мемориализация есть форма: памятники, даты, церемонии, бюджетные статьи. Память есть содержание: переданный опыт, изменяющий решения живых. Мемориализация без памяти есть шикана — ритуал, потребляющий содержание, которому должен служить.
Синь (;, верность слову) — конфуцианская категория, входящая в пять постоянств наряду с человеколюбием, долгом, ритуалом и знанием. Обязательство, данное и не исполненное, разрушает не только сделку, но и язык, на котором сделки заключаются.
И и ли (;/;, долг и выгода) — конфуцианское противопоставление: «благородный муж помнит о долге, низкий человек помнит о выгоде» (Лунь юй, IV, 16). Восточная формулировка темпоральной рациональности: выбор долга есть выбор длинного горизонта.
Формалистический фанатизм — соблюдение формы нормы ради уничтожения её содержания; правовой нигилизм, надевший мундир. Вторая (наряду с правовым нигилизмом) отвергаемая доктриной крайность.
Триада оценки — добросовестность, разумность, соразмерность: юридически закреплённые и наполненные судебной практикой категории, возвращающие норму к содержанию. Термин «целесообразность» как позитивный критерий доктриной отвергается: целесообразность есть главная маска произвола.
Солидаризм — онтология общества как длящегося во времени сотрудничества различающихся участников, в котором обязанности взаимны: сильный несёт ответственность за слабого, слабый — за качество собственных требований. Отвергаются марксистская догма о неизбежности классовой войны и социал-дарвинизм дикого рынка как две короткогоризонтные онтологии.
Дополнение к глоссарию: термины темы «адрес риска»
Право знать о риске — категория, предлагаемая книгой как продолжение права на понимание: если государство управляет риском (лицензирует, нормирует, проверяет), оно обязано сделать риск видимым для того, кто его несёт; там, где обязанность не исполнена, информированное согласие на риск есть фикция.
Нулевая цена нарушения — состояние, при котором несоблюдение действующих требований не влечёт для нарушителя измеримых потерь: лицензия не отзывается, возмещение не взыскивается, репутация не страдает. Делает процедурное замещение существа измеримым: цена нарушения устанавливается по документам — числом отозванных лицензий, удовлетворённых исков, опубликованных инцидентов.
Усечённая прозрачность — форма информации, при которой её содержание недоступно адресату: ингредиент назван в составе, но его количество не указывается (транс-изомеры в маркировке по ТР ТС 022/2011); ответ дан, но основание не приведено; норма опубликована, но непонятна. Тот же дефект, что и в отписке, — в сфере информации.
Символическое регулирование — режим, при котором система реагирует на проблему процедурой, не изменяя стимулов: проверка проведена, предостережение вынесено, материалы переданы — при сохранении нулевой цены нарушения. Разновидность ритуала (см.).
Типология инструментов реакции на риск — различение четырёх случаев: риск встроен в продукт и неисправим — инструмент предупреждение (табак); риск исправим — инструмент запрет ингредиента (трансжиры: предел 2 % в ЕАЭС с 2021 года; запрет частично гидрогенизированных масел в США); риск создаётся живым исполнителем — инструменты предупреждения и запрета отсутствуют, реакция сводится к проверке постфактум (заведения общепита); риск не имеет собственника — государство покупает процедуру и принимает её исполнение за решение задачи (животные без владельцев: Федеральный закон № 498-ФЗ, муниципальный контракт на отлов). Формула книги: предупреждение достаётся продукту, запрет — ингредиенту, владельцу заведения — безнаказанность, а риску без собственника — контракт.
Адрес риска — названный субъект, отвечающий за состояние, в котором риск находится: собственник вещи, лицензиат, владелец заведения, заказчик контракта. Условие управляемости: риск без адреса не устраняется, а воспроизводится, поскольку последствие не имеет получателя, а единственным адресом становится уголовная ответственность постфактум. Книга предлагает считать наличие адреса проверяемым признаком добросовестности управления риском.
Закупка вместо ответственности — способ реакции государства на риск, не имеющий собственника: приобретается процедура (отлов, стерилизация, возврат), исполнение которой принимается за решение задачи. Отличительный признак — совпадение показателя успеха с объёмом оплаченной работы; правовая форма — муниципальный контракт, юридическое последствие — перемещение ответственности с заказчика на должностное лицо, не проконтролировавшее исполнение (часть 2 статьи 293 Уголовного кодекса).
Метрика процедуры вместо метрики риска — подмена целевого показателя: контракт или программа измеряются числом выполненных мероприятий, а не числом предотвращённых происшествий на территории исполнения. Частный случай подмены существа отчётностью (глава 5); диагностируется сопоставлением двух рядов данных — объёма выполненных работ и динамики происшествий.
Исключительная мера (тест постановления Конституционного Суда Российской Федерации от 18 июля 2024 года № 38-П) — стандарт необратимого решения: мера допустима лишь при невозможности достичь защиты иными средствами, применяется в срок, разумно необходимый для улучшения экстраординарной ситуации, и в срок, достаточный для защиты прав заинтересованного лица; загруженность учреждений и нехватка бюджетных средств основанием не являются. Конституционная форма триады книги — соразмерность, разумность, исключение целесообразности.

Дополнение к глоссарию: термины, заимствованные из других трудов автора, и термины доктринальной карты
Перечисленные ниже категории введены автором в цикле «Хроноимператив», в книге правил игры «Тайпен» либо впервые формулируются в настоящей книге. Категории цикла применяются как описательные и не используются в качестве обоснования (Введение, раздел 4; Приложение 6, раздел 9).
Гетероморф — документ, отчёт, решение или программа, полностью удовлетворяющие форму запроса и не имеющие отношения к состоянию, которое запрос описывал. Отличается от отписки полнотой ответа, от имитационной программы — локальностью, от формализма — отсутствием намерения исполнить содержание. Юридически квалифицируется по действующим нормам (aliud simulatur, aliud agitur; часть 4 статьи 10 Федерального закона № 59-ФЗ; статья 35 ГПК РФ; статья 41 АПК РФ). Термин введён в книге автора «Инвариант и 10-я логика»; в настоящей книге применяется как описательная категория. Проба опознавания: наличие физического референта, который можно показать.
Три состояния процесса (отчётное, фактическое, теневое) — описательная модель управления, различающая то, что зафиксировано в документах, то, как территория приспособила предписание, и то, что предписание должно было устранить, но что воспроизвелось в новой форме. Патология состоит не в существовании трёх состояний, а в принятии решения по первому при наступлении последствия во втором и третьем. Третье состояние не производится системой как сигнал и обнаруживается только извне.
Индекс стока — документный показатель подразделения: отношение числа входящих требований, исполненных за период, к числу изменений состояния, подтверждённых документом, не являющимся отчётом о самом себе. Устойчиво нулевой знаменатель при ненулевом числителе есть структурное определение ритуала, переведённое в счёт. Не требует новой отчётности; подлежит публикации вместе с заключением темпорального аудита.
Темпоральное окно — горизонт, в пределах которого субъект способен осмысленно прогнозировать последствия своего действия. Описательная категория, введённая автором в цикле «Хроноимператив» и в книге правил игры «Тайпен»; в настоящей книге применяется как шестой параметр темпорального аудита и не обосновывает ни одного вывода. Несоответствие окна горизонту предписания устраняется институтом, а не обучением.
Механика захвата как модель синтеза — наглядная модель различения синтеза и эклектики, заимствованная из настольной игры «Тайпен»: фигура, занявшая клетку другой фигуры, приобретает её способ движения, утрачивая часть собственной свободы. Правовой смысл: заимствованный институт работает только тогда, когда принимающая сторона приобретает функцию и платит за это ограничением собственной произвольности; заимствование без утраты свободы есть декорация.
Непрерывность без центра — режим сохранения связанности во времени, при котором способность действовать распределена по сети узлов и не зависит от наличия формального центра. Четвёртое измерение суверенитета: способность сохранять связанность при утрате центра. Юридическая форма — реестр неисполненных обязательств в передаточном акте органа публичной власти (статья 58 ГК РФ; часть 1 статьи 67.1 Конституции РФ).
Доктринальная карта — справочный аппарат позиции автора: соотнесение аксиомы, пяти осей и четырёх принципов с доктринальными семействами и зарубежными аналогами с указанием принимаемого и отвергаемого по каждому. Содержится в Приложении 6; в аргументации основного текста не участвует.
Физический референт документа — то, что может быть показано: объект, человек, изменение состояния, измеримая величина. Отсутствие референта есть признак гетероморфа. Проверка производится по тексту, не требует доступа к территории и доступна любому адресату; включена в чек-лист добросовестности.
ПРИЛОЖЕНИЕ 4
МАНИФЕСТ ДОБРОСОВЕСТНОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ
Сильное и суверенное государство возможно только через верховенство права, пронизанное добросовестностью и справедливостью, — и начинается оно с добросовестности самой власти перед законом.
Сурен Акобян, «Право и смысл»
Преамбула
Современная политическая мысль оказалась в положении, которое описывается одним словом: ритуал. Спорят о том, кто сильнее любит государство, справедливее защищает трудящегося, последовательнее отстаивает права человека и ревностнее хранит традицию. Спор идёт о названиях. Содержание исчезло.
Между тем реальность ставит вопрос иначе. Не «с кем ты», а: соответствует ли форма содержанию. Исполнилась ли норма, которую приняли. Оплачен ли труд, который потребовали. Решена ли проблема, о которой отчитались. Создано ли будущее, которое обещали.
Там, где форма перестаёт соответствовать содержанию, система погибает — не нарушая собственных правил. Это и есть главная болезнь нашего времени, и она не лечится ни ужесточением контроля, ни сменой лозунгов.
Настоящий манифест формулирует позицию, которая строится не на платформе, а на принципе.
I. Аксиома
Устойчива та система, в которой форма соответствует содержанию.
Норма — своему последствию. Статус — своей ответственности. Цена — своей ценности. Обещание — своему исполнению. Институт — своей функции. Традиция — своему смыслу. Настоящее — тому будущему, которое оно создаёт.
Рассогласование формы и содержания:
— выгодно немедленно тому, кто его производит;
— скрыто, ибо выглядит соблюдением, а не нарушением;
— оплачивается позже и другими;
— самоподдерживающееся, ибо порождает ответное рассогласование у всех участников.
Отсюда два положения, на которых держится всё остальное.
Добросовестность не является моральным украшением права. Она является его несущей конструкцией.
Недобросовестность — единственный системный патоген, которому не нужно пересекать границу.
II. Пять осей
Ось первая. Правовая: верховенство права, пронизанное добросовестностью
Сильное государство возможно только через право, исполняемое добросовестно, разумно и соразмерно. Мы отвергаем правовой нигилизм, подменяющий норму «понятиями», и формалистический фанатизм, соблюдающий норму ради уничтожения её смысла. Злоупотребление правом есть высшая форма антигосударственной деятельности: оно разрушает систему, оставаясь законным, и потому неуязвимо для контроля, проверяющего законность.
Ось вторая. Государственная: сила как функция ответственности
Сильное государство есть государство добросовестное. Сила измеряется не объёмом полномочий, а способностью держать слово. Вертикаль власти легитимна исключительно как вертикаль ответственности; там, где она означает вертикаль безнаказанности, она не укрепляет систему, а концентрирует в одной точке риск её обрушения. Государство, требующее добросовестности от граждан, обязано начать с собственной добросовестности перед законом.
Ось третья. Социально-экономическая: солидаризм
Общество есть единый организм, а не поле боя. Мы отвергаем марксистскую догму о неизбежной классовой войне и социал-дарвинизм дикого рынка. Сильный несёт прямую ответственность за слабого; слабый несёт ответственность за качество собственных требований. Справедливая оплата труда есть вопрос национальной безопасности, а не социальной политики: цепочка «заниженная цена труда — отток компетенций — деградация качества — недоверие — новая заниженная цена» воспроизводится без внешнего управления и опустошает регионы.
Ось четвёртая. Когнитивно-темпоральная: ответственность перед теми, кто платит позже
Качество управления определяется горизонтом принятия решения. Импульсивная миопия есть темпоральная форма недобросовестности: настоящее присваивает ресурсы будущего, не испрашивая согласия плательщика. Управление, не называющее того, кто заплатит, и срока платежа, является не управлением, а перекладыванием.
Ось пятая. Цивилизационная: производство смыслов
Корни являются фундаментом, а не экспонатом. Патриотизм есть не закрытость, а уверенность в собственной цивилизационной ценности, позволяющая смотреть миру прямо в глаза. Общество обязано производить смыслы, а не только потреблять чужие: цивилизация, живущая заимствованными рамками, суверенна лишь формально.
III. Четыре принципа
— Взаимности. Требуй только того, что исполняешь сам. Норма, не предъявленная к тому, кто её установил, есть не норма, а привилегия.
— Горизонта. Называй того, кто заплатит, и срок, когда он заплатит. Решение без плательщика есть не решение, а обещание за чужой счёт.
— Прозрачности. Проектируй добросовестность, а не проповедуй её. Она должна быть встроена в измеримое правило: понятная формула оплаты, привязанная к реальному результату; публичный контракт с фиксацией справедливой цены; показатели результата вместо объёма отчётности.
— Целостности. Держи все оси одновременно. Право без солидарности есть репрессия. Солидарность без права есть передел. Державность без добросовестности есть произвол. Традиция без развития есть застой.
IV. Тест добросовестности
Пять вопросов к любой норме, решению, цене, докладу, программе:
— Содержание. Что это делает на самом деле, а не по названию?
— Плательщик. Кто платит за полученную выгоду и когда?
— Зеркало. Соблюдает ли требующий то, что требует?
— Ритуал. Что останется, если убрать отчётность и оставить результат?
— Горизонт. Выдержит ли это решение проверку через двадцать лет?
Пять «да» — решение устойчиво. Одно «нет» — рассогласование, которое будет оплачено позже и не тем, кто его произвёл.
V. Что мы отвергаем
Мы не вписываемся в существующую партийную шкалу, и это не случайность, а следствие принципа. Шкала спрашивает «с кем ты». Мы отвечаем на вопрос «что ты предлагаешь и кто за это заплатит».
Мы отвергаем державность без права. Сильное государство понимается как концентрация полномочий — и теряет способность отвечать за их применение. Произвол, прикрытый государственными интересами, не укрепляет государство: он расходует его легитимность, единственный ресурс, который нельзя напечатать.
Мы отвергаем справедливость через войну. Защита трудящегося, построенная на тезисе о неизбежности классовой борьбы, делит общество там, где его нужно соединить, и заменяет ответственность сильного экспроприацией сильного.
Мы отвергаем право без державности. Права человека, возведённые в абсолют при размывании способности государства их обеспечивать, дают защищённость на бумаге и беззащитность на практике. Право сильно настолько, насколько силён институт, его исполняющий.
Мы отвергаем традицию без будущего. Идентичность, утверждаемая через закрытость и ритуал, превращает память в экспонат, а патриотизм — в изоляционизм. Традиция есть форма добросовестности перед предками только тогда, когда она производит смыслы для потомков.
Мы отвергаем целесообразность как оправдание. Там, где решение обосновывается «целесообразностью», «реальной обстановкой» или «интересами дела», как правило, скрывается отказ отвечать на вопрос о добросовестности. Целесообразность есть главная маска произвола. Мы оперируем категориями разумности и соразмерности, наполненными правом и судебной практикой, а не усмотрением исполнителя.
VI. Что мы предлагаем
Категорию. Вернуть в публичный язык различение законного и добросовестного. Пока они считаются синонимами, законный саботаж не опознаётся. Пока они различены, у общества появляется язык описания собственной болезни, а у суда и у контроля — основание для вмешательства.
Процедуру. Тест добросовестности как обязательный элемент оценки управленческих решений, закупок, нормативных инициатив, кадровых и социальных программ. Пять вопросов, один лист.
Механизм. Прозрачная формула оплаты труда (гарантированный минимум, доля от выручки, доля от нагрузки); публичные контракты с фиксацией справедливой цены, исключающей демпинг; отказ в защите права заведомо недобросовестному лицу; ответственность за формальное соблюдение, разрушающее содержание; легализация теневой занятости как условие защиты уязвимых работников; реформа закупочных процедур; видимость цены нарушения — от отзыва лицензий у охранных организаций за системные нарушения до публикации реестров инцидентов с адресной привязкой; адрес риска — названный ответственный за каждое состояние, которым государство управляет, включая риск, не имеющий собственника.
Горизонт. Признание того, что управление без двадцатилетнего горизонта есть эксплуатация будущего. Нация, не способная удерживать горизонт, не способна и на проект.
VII. Свод формул
— Добросовестность — не моральное украшение права, а его несущая конструкция.
— Недобросовестность — единственный системный патоген, которому не нужно пересекать границу.
— Суверенитет — это не право делать что угодно, а способность держать слово: перед гражданином, перед законом и перед будущим.
— Буква закона без духа справедливости — не правопорядок, а инструкция по параличу государства.
— Высшее право без добросовестности есть высшая несправедливость; высшая власть без ответственности есть высшая слабость.
— Государство сильно не тем, как строго наказывает, а тем, как честно исполняет.
— Там, где форма важнее содержания, право становится инструментом, государство — ритуалом, а будущее — заложником настоящего.
— Дешёвое сегодня есть дорогое завтра: это закон не рынка, а совести.
— Справедливая цена труда — не социальная льгота, а условие суверенитета.
— Государство, требующее добросовестности от граждан, обязано начать с себя: зеркало не показывает того, чего в нём нет.
— Ритуал есть самый надёжный способ имитировать работу, не выполнив её.
— Люди — не скот, а сотрудники, и они хотят видеть справедливость.
— Традиция есть фундамент, а не экспонат.
— Партии потребляют готовые смыслы. Наша задача — производить их.
Каждая формула при цитировании сопровождается подписью: Сурен Акобян, «Право и смысл». Полный корпус авторских формул — в Приложении 5.
Заключительное положение
Этот манифест не призывает голосовать. Он призывает мыслить иначе: всякий раз, когда предъявлена форма, спрашивать о содержании; когда названа выгода — спрашивать о плательщике; когда заявлено соблюдение — спрашивать о результате; когда обещано будущее — спрашивать о настоящем, за его счёт покупаемом.
Это не требует членства, платформы и единомышленников. Это требует одного: не соглашаться на то, чтобы форма заменяла содержание. Ни в законе, ни в цене, ни в докладе, ни в слове.
Сурен Акобян
член Общественной палаты города Липецка; член Совета Липецкого общества прав человека; член Общественной наблюдательной комиссии Липецкой области; глава публицистического сообщества «Российский Публицист». Из книги «Право и смысл».

ПРИЛОЖЕНИЕ 5
СВОД АВТОРСКИХ ФОРМУЛ (ЦИТАТНЫЙ КАНОН)
Настоящее приложение содержит единый корпус авторских формул для книги, статей, докладов, материалов для социальных сетей и цитирования третьими лицами. Правила пользования корпусом обязательны: они обеспечивают узнаваемость формулы и защищают её от размывания.
1. Правила цитатной политики
— Самодостаточность. Формула обязана работать без контекста: читатель, встретивший её в чужой публикации, должен понять мысль целиком. Указаний «как показано выше» в корпусе нет.
— Одна мысль на формулу. Если мысль вторая — это вторая формула.
— Неизменность редакции. Формулы публикуются в той редакции, в какой они приведены ниже. Вариативность убивает цитируемость: формула, у которой три версии, не цитируется ни в одной.
— Обязательная атрибуция. Любая формула сопровождается подписью: «Сурен Акобян, „Право и смысл“».
— Ограничение плотности в тексте. Не более трёх авторских формул в тексте одной главы, одна — в эпиграфе. Избыток афоризмов превращает трактат в собрание цитат.
2. Форматы подписи
Контекст публикации Формат подписи
Карточка в социальных сетях, пост, цитата у третьих лиц Сурен Акобян, «Право и смысл»
Статья, колонка, доклад, выступление © Сурен Акобян. Из книги «Право и смысл»
Печатное издание, ссылка в сноске Акобян С. С. Право и смысл. Добросовестность как несущая конструкция государства: монография. — Липецк, 2026. — С. ___.
Отдельная публикация манифеста Сурен Акобян. «Право и смысл». Манифест добросовестной государственности
Формулы, впервые опубликованные в другой книге автора Сурен Акобян, «Экономика сознания» (с указанием на перенос в «Право и смысл»)

3. Карточка для социальных сетей: постоянные элементы
Фон — тёмный или глубокий синий. Шрифт с засечками — для текста формулы; без засечек — для подписи. Внизу слева — плашка с названием книги. Логотипы партий и ведомств не используются. Схема расположения: узкая верхняя плашка, текст формулы по центру, разделительная линия, подпись в две строки («Сурен Акобян» / «„Право и смысл“»).
A. Цитатный канон: 14 главных формул
Ядро бренда. Эти формулы повторяются в книге, статьях, докладах и на карточках в неизменной редакции и никогда не переформулируются.
1. Сильное и суверенное государство возможно только через верховенство права, пронизанное добросовестностью и справедливостью, — и начинается оно с добросовестности самой власти перед законом.
2. Добросовестность — не моральное украшение права, а его несущая конструкция.
3. Недобросовестность — единственный системный патоген, которому не нужно пересекать границу.
4. Суверенитет — это не право делать что угодно, а способность держать слово: перед гражданином, перед законом и перед будущим.
5. Буква закона без духа справедливости — не правопорядок, а инструкция по параличу государства.
6. Высшее право без добросовестности есть высшая несправедливость; высшая власть без ответственности есть высшая слабость.
7. Государство сильно не тем, как строго наказывает, а тем, как честно исполняет.
8. Государство, требующее добросовестности от граждан, обязано начать с себя: зеркало не показывает того, чего в нём нет.
9. Дешёвое сегодня есть дорогое завтра: это закон не рынка, а совести.
10. Справедливая оплата труда — не социальная льгота, а вопрос национальной безопасности.
11. Импульсивная миопия есть недобросовестность, растянутая по оси времени.
12. Ритуал есть самый надёжный способ имитировать работу, не выполнив её.
13. Традиция есть фундамент, а не экспонат.
14. Партии потребляют готовые смыслы. Наша задача — производить их.
B. Полный корпус формул (по группам)
A. Право и буква
15. Право перестаёт быть правом в тот момент, когда им перестают пользоваться и начинают пользоваться.
16. Закон, исполняемый без добросовестности, есть не правопорядок, а бюрократический саботаж.
17. Злоупотребление правом опасно не тем, что оно нарушает закон, а тем, что оно его соблюдает.
18. Самое трудное для пресечения нарушение — то, которое выглядит как добросовестное исполнение.
19. Там, где норма служит не цели, а себе, право превращается в форму насилия, защищённую законом.
20. Формалистический фанатизм — это правовой нигилизм, надевший мундир.
21. Справедливость не отменяет закон. Она возвращает ему содержание, которое из него попытались вынуть.
22. Правовая определённость без добросовестности есть определённость в том, что тебя обманут по расписанию.
23. Соразмерность — это вопрос, который власть обязана задать себе до того, как его задаст ей суд.
24. Право сильно настолько, насколько силён институт, его исполняющий; институт силён настолько, насколько он добросовестен.
25. Норма — это не текст. Норма — это распределение времени между теми, кто её исполняет, и теми, кто её терпит.
26. Статья 10 Гражданского кодекса защищает не добрых людей, а доброе время: она не даёт выгоде настоящего погасить обязательство прошлого и разрушить институт будущего.
27. Понятность нормы — не вопрос стиля, а вопрос связанности: норма, которую адресат не может понять, связывает не его, а того, кто её толкует.
28. Право, утратившее смысл, не перестаёт действовать — оно начинает действовать против тех, кого призвано защищать.
29. Добросовестность есть темпоральная совесть права: способность помнить собственные обещания, видеть существо за формой и отвечать за последствия, которых ещё нет.
30. Правовая традиция есть невозобновляемый ресурс: её разрушение дёшево и быстро, её восстановление медленно и неполно.
31. Юридическая техника есть искусство распределения времени между теми, кто действует, и теми, кто ждёт.
32. Отписка — это не ответ на обращение, а ответ гражданину: она сообщает ему не то, где истина, а то, где его место.
33. Институциональный разрыв возникает не из злого умысла, а из различия горизонтов: каждый участник прав в пределах своего горизонта, и потому безупречная коммуникация производит взаимное непонимание.
B. Государство и власть
34. Сила государства измеряется не объёмом полномочий, а способностью держать слово.
35. Вертикаль власти легитимна только как вертикаль ответственности. Вертикаль безнаказанности — это не опора, а точка обрушения.
36. Произвол не есть избыток силы. Произвол есть её подделка.
37. Доверие — единственный ресурс власти, который нельзя напечатать. И единственный, которым можно расплатиться за будущее.
38. Каждый формальный ответ гражданину есть снятие средств со счёта легитимности.
39. Монополизация власти опасна не идеологически, а инженерно: система без обратных связей перестаёт замечать собственный перегрев.
40. Государство, которое не отвечает за свои обещания, перестаёт быть субъектом и становится формой.
41. Чиновник, прячущийся за буквой регламента, не защищает государство. Он расходует его.
42. Суверенитет, атакованный извне, мобилизуется. Суверенитет, разъедаемый изнутри законными способами, не мобилизуется вовсе: мобилизовать нечего.
43. Сильное государство не боится контроля. Оно боится только одного — что контроль окажется содержательным, а отчётность нет.
44. Суверенитет государства измеряется не длиной его кодексов, а горизонтом планирования его решений.
45. Суверенитет есть связанность во времени: способность быть одним и тем же субъектом вчера, сегодня и завтра.
46. Должность есть горизонт, а не привилегия.
47. Верховенство права без добросовестности — это не порядок, а бюрократический саботаж, оформленный по всем правилам канцелярии.
C. Труд, цена, справедливость
48. Люди — не скот, а сотрудники, и они хотят видеть справедливость.
49. Главная проблема не в том, что «мало», а в том, что «несправедливо» и «непонятно».
50. Цена, не обеспечивающая качество, которое она обещает, есть не цена, а обещание обмануть.
51. «Потолок цен» устанавливает не рынок. Его устанавливает коллективное убеждение, что здесь так не платят.
52. Требовать столичного качества по цене, которая его не обеспечивает, — это недобросовестность спроса.
53. Платить за одинаковый труд по-разному на единственном основании географической метки — это недобросовестность предложения.
54. Демпинг есть кража будущего у отрасли, совершённая в настоящем ради отчёта.
55. Отток кадров — это не миграционная статистика. Это голосование, которое не внесено ни в один протокол.
56. Экономика, построенная на дешевизне, оплачивает её качеством, а качество — людьми.
57. Прозрачная оплата труда есть не уступка работнику, а технология добросовестности работодателя.
58. Там, где оплата непонятна, дисциплина держится на страхе, а качество — на случайности.
59. Справедливая цена есть форма уважения, переведённая на язык экономики.
60. Справедливая цена труда — не социальная льгота, а условие суверенитета.
61. Солидаризм требует честности с обеих сторон: сильный отвечает за слабого, слабый — за качество собственных требований.
62. Общество, в котором сильный не отвечает за слабого, называется не рынком, а джунглями с бухгалтерией.
D. Время и горизонт
63. Качество управления определяется не точностью отчёта, а горизонтом решения.
64. У любого решения есть цена. Вопрос только в том, кто и когда её заплатит.
65. Управление, не называющее плательщика и срок платежа, есть не управление, а перекладывание.
66. Настоящее, присваивающее ресурсы будущего без согласия будущего, совершает то же, что совершает недобросовестный должник, — только потерпевшего ещё нет в живых.
67. Презентизм есть форма воровства с отложенным обнаружением.
68. Нация, не способная удерживать горизонт в двадцать лет, не способна и на двадцатилетний проект.
69. Стратегия начинается там, где кто-то соглашается платить за результат, который увидят другие.
70. Отчётность, заменяющая стратегию, есть способ отчитаться о том, что будущее не наступило.
71. Темпоральная иррациональность — это не ошибка мышления. Это отказ отвечать перед теми, кого ещё нет.
72. Коррупция — это не кража у государства. Это налог на будущее, взимаемый без закона, без бюджета и без срока давности.
73. Взятка есть заём, который берёт сегодняшний день у завтрашнего. Процент по нему платит не заёмщик, а третьи лица — и потому ставка никогда не кажется высокой.
74. Дискреция — это склад, где хранится время граждан. Коррупция есть его распродажа в частные руки.
75. У законодателя нет кнопки «отменить прошлое». Каждое решение входит в ткань бытия навсегда.
76. Метрика запаса обязательна: решение об изъятии ресурса без измерения его остатка темпорально иррационально независимо от качества обоснования.
E. Ритуал и имитация
77. Мероприятие проведено, протокол составлен, проблема исключена из повестки — не потому, что решена, а потому, что обработана формой.
78. Круглый стол, на котором не названа причина, есть круг, замкнутый на самого себя.
79. Борьба с симптомами при сохранении причины есть высшая форма институционального лицемерия.
80. «Ещё бы три дня — и выжила бы» — самая точная формула симптоматической политики.
81. Отчёт о трудоустройстве, не отвечающий на вопрос, сколько из трудоустроенных осталось через два года, есть отчёт о чём угодно, кроме трудоустройства.
82. Имитация опаснее бездействия: бездействие видно, имитация отчитывается.
83. Формализм — это мешок монет, высыпанный на стойку государства: каждая монета законна, но сам платёж есть саботаж.
84. Имитационная программа — это не решение с плохими последствиями; это отсутствие решения, одетое в форму решения.
85. Бюрократический саботаж нельзя победить новым запретом — его можно победить только возвращением праву меры времени.
86. Метрика потока показывает, сколько прошло через программу. Метрика состояния показывает, что изменилось. Отчёт, содержащий только первую, юридически неполон.
F. Традиция и цивилизация
87. Патриотизм есть не закрытость, а уверенность, позволяющая смотреть миру прямо в глаза.
88. Память, не производящая смыслов для потомков, есть не сохранение, а бальзамирование.
89. Искажение прошлого есть недобросовестность перед умершими. Растрата наследства — перед нерождёнными.
90. Общество, декларирующее собственные ценности и потребляющее чужие интеллектуальные рамки, суверенно лишь формально.
91. Корни — это не то, за что держатся. Это то, из чего растут.
92. Диалог культур добросовестен только тогда, когда он равноправен: у потребителя чужих смыслов нет позиции для диалога.
93. Патриотизм есть не отказ от чужого, а способность перевести его на свой язык так, чтобы перевод работал.
94. Непереводимое заимствование есть не обогащение, а долг, который платят последующие поколения.
95. Критерий правового суверенитета — способность цивилизации воспроизводить собственный понятийный аппарат.
96. Кто формулирует категории, тот формирует и будущие решения.
97. Мемориализация без памяти есть та же шикана, что и формальное соблюдение нормы без её духа.
G. Мышление, смысл, позиция
98. Партии отвечают на вопрос «с кем ты». Я отвечаю на вопрос «что я предлагаю и кто за это заплатит».
99. Я стою не на платформе, а на принципе: платформы меняются вместе с электоральным циклом, принцип — вместе с правосознанием.
100. Эклектика есть механическое соединение несоединимого. Система есть выведение многого из одного.
101. Способность различать форму и содержание есть базовая операция мышления; всё остальное — её следствия.
102. Независимость позиции — это не отсутствие союзников, а наличие основания, которого союзники не выдают.
103. Архитектор смыслов отличается от потребителя лозунгов тем, что отвечает за последствия своей конструкции.
104. Зрелость политолога измеряется не числом цитируемых авторов, а числом явлений, которые его принцип объясняет без натяжек.
105. Там, где нет собственного принципа, обязательно появляется чужая шкала.
106. Я не единоросс, не коммунист и не яблочник. Я автор принципа, который все они исполняют частично.
107. Существующие доктрины удерживают по одной оси и теряют остальные. Моя работа — не выбрать между ними, а вернуть целостность.
108. Это не позиция между партиями. Это позиция над шкалой, в которой партии измеряют друг друга.
H. Достоинство человека
109. Достоинство есть правовая категория, а не настроение: оно начинается там, где человеку объясняют, за что ему платят, и заканчивается там, где ему отвечают отпиской.
110. Уважение к человеку труда есть не моральная надстройка, а условие, при котором труд вообще возможен.
111. Слабый защищён не тогда, когда о нём говорят, а тогда, когда за него отвечают.
112. Система, в которой слабый вынужден справками доказывать факт собственного существования, расходует будущее общества на обслуживание собственной бумаги.
113. Право, которое хорошо работает для тех, кто умеет с ним обращаться, и плохо — для тех, кто не умеет, не является правом одного качества с оговоркой о трудных случаях.
114. Экономика сознания — это не вопрос о том, как думать быстрее, а вопрос о том, кого мы впускаем в своё мышление.
115. Управление, которое не впускает тех, на кого решает, темпорально иррационально независимо от качества своих документов.
116. Закон, лишённый совести, — это не инструмент созидания, а оружие темпоральной иррациональности.
117. Право, сохранившее совесть, есть единственная доступная человеку форма ответственности за тех, кого он никогда не увидит.
I. Аксиома и мост между книгами автора
118. Устойчива та система, в которой форма соответствует содержанию.
119. Рассогласование формы и содержания всегда скрыто: оно выглядит соблюдением, а не нарушением.
120. Рассогласование всегда оплачивается позже и другими.
121. Добросовестность, не встроенная в правило, остаётся пожеланием. Правило, не опирающееся на добросовестность, остаётся ловушкой.
122. Пять областей, один закон — это основание считать добросовестность не темой книги, а её методом.
123. Без изменения экономического сознания любые административные меры окажутся поверхностными.
124. При отсутствии этических принципов формальные механизмы не гарантируют качество.
125. Сознание есть форма, правило есть содержание; устойчива только система, в которой они соответствуют друг другу.
126. Одновекторная реформа обречена: рассогласование воспроизводится тем вектором, который не был изменён.
J. Итоговые формулы глав
127. Содержание права живёт в предписании, смысл права — во встрече предписания с поведением.
128. Норма есть средство, а не цель; закон, изданный для других и не связывающий издающего, есть система разрешений для одних и запретов для других.
129. Право есть машина времени: социальная технология, связывающая последствия с действиями через промежутки, превышающие срок жизни участников.
130. Целесообразность не является критерием верховенства права: она не подлежит правовой оценке, тогда как добросовестность подлежит — и подлежит по объективному стандарту.
131. Коррупция есть межвременной арбитраж — обмен будущей публичной ценности на нынешнюю частную выгоду по курсу, который никто не устанавливал и не публиковал.
132. Актив, приобретённый вне права, не может быть использован в правовом порядке: краткосрочный выигрыш покупается ценой долгосрочного исключения из развития.
133. Общество есть не поле боя, а единый организм; обязанность сильного перед слабым есть не благотворительность, а условие воспроизводства целого.
134. Право проверяется положением того, кто не может защитить себя сам.
135. Внимание есть главный дефицитный ресурс управления: изобилие информации порождает бедность внимания, а управление распределяет не ресурсы, а внимание.
136. Имя нормы должно соответствовать её последствию: если из наименования решения не следует, что произойдёт с теми, к кому оно обращено, наименование подлежит исправлению.
137. Заимствованный институт работает только тогда, когда интегрирован в собственную правовую логику.
138. Справедливость не есть состояние; справедливость есть процесс удержания горизонта, в котором добросовестность есть совесть права, справедливость — его мера, разумность — его оптика, темпоральная рациональность — его дисциплина.
139. Живое право не отменяется позитивным: оно проверяет его. Идол нормы опасен не тем, что норма слишком много требует, а тем, что она перестаёт спрашивать, ради чего.
K. Видимый риск и адрес ответственности: предупреждение, запрет, проверка, закупка
140. Предупреждение достаётся продукту, запрет — ингредиенту, а владельцу заведения — безнаказанность.
141. Предупреждение на пачке — это признание, что исправить нечего. Проверка после похорон — это признание, что исправлять не собирались.
142. Государство предупреждает там, где риск неисправим, и молчит там, где неисправим виновник.
143. Табличка на двери заведения — не информация о риске, а расписка о его безнаказанности.
144. Право на жизнь не должно зависеть от того, насколько заметна угроза в сухих сводках.
145. Угроза, не учтённая в сводках, есть угроза, которой никто не управляет.
146. Пока цена провала равна нулю, проверка будет воспроизводиться как ритуал.
147. Угроза, у которой нет адреса, не исчезает — она возвращается на ту же улицу.
148. Государство покупает процедуру там, где не может назначить ответственного: контракт исполнен, риск остался.
149. Пока показателем служит объём работы, исполнитель заинтересован в том, чтобы работа не кончалась.
150. Нехватка средств не может быть правовым основанием необратимой меры: иначе любая необратимость оправдывалась бы сметой.
151. Гуманность, не защищающая человека, есть форма; защита человека, не знающая меры, есть произвол. Добросовестность — третье.
152. Дело о халатности устанавливает виновного в прошлом; оно не меняет условий в настоящем.
153. Повестка есть форма распределения ответственности: то, что в неё не включено, перестаёт быть чьей-либо задачей.
154. Пустой зал на круглом столе показывает, сколько стоит риск, у которого нет владельца: ровно столько, сколько стоит сообщение о нём.
L. Форма и содержание: гетероморф, состояния процесса, темпоральное окно, непрерывность
155. Гетероморф отличается от отписки тем, что отвечает исчерпывающе: форма удовлетворена полностью, референт отсутствует полностью.
156. Отчёт описывает то, что система хотела произвести. Состояние описывает то, что она произвела. Решение, принятое по первому, оплачивается вторым.
157. Подразделение, у которого знаменатель равен нулю, не работает плохо. Оно работает над числителем.
158. Третье состояние процесса не производится системой как сигнал — и потому обнаруживается только тем, кто не входит в систему.
159. Документ без физического референта есть не свидетельство, а автопортрет органа.
160. Норма с горизонтом в двадцать лет, исполняемая окном в один квартал, не нарушается. Она просто не производится.
161. Темпоральное окно нельзя расширить обучением. Его расширяет реестр, в который решение обязано внести запись.
162. Заимствовать функцию — значит согласиться потерять часть собственной свободы. Заимствование без потери есть декорация.
163. Синтез проверяется платой: если принимающая сторона ничем не связана приобретением, приобретения не было.
164. Непрерывность держится не центром, а реестром: центр можно утратить, реестр — только уничтожить.
165. Суверенитет проверяется не в устойчивое время, а в точке, где конструкция теряет опору.
166. Конструкция с одним несущим элементом не рассчитана на выбытие элемента — это инженерное положение, а не политическое.
167. Переход к горизонту в двадцать лет совершается не за двадцать лет. Он совершается за сто дней — если у него есть этапы, сроки и публикуемый вывод.
168. Исправление имён есть не стилистика, а условие связанности: из наименования должно следовать последствие.
169. Отчёт «что изменилось» отличается от отчёта «что проведено» одним словом — и всем содержанием управления.
170. Шкала «с кем ты» не измеряет позицию. Она измеряет готовность занять чужую.
171. Позиция, выводимая из принципа, обязана работать во всех пяти областях одновременно. Позиция, заданная принадлежностью, обязана работать только в одной.
172. Я разделяю предмет заботы каждого семейства и отвергаю форму, не обеспеченную содержанием.
173. Независимость есть не нейтральность, а повышенная требовательность: она не освобождает от ответственности за последствие собственных утверждений.
174. Карта позиции нужна не для оправдания, а для проверки: по ней видно, чего позиция не выдерживает.
M. Формулы цикла «Хроноимператив» и игры «Тайпен» (с особой атрибуцией)
Формулы настоящей группы впервые опубликованы в других трудах автора и сохраняют атрибуцию первоисточника. При цитировании подпись указывается в формате «Сурен Акобян, „Гигалогика“» (или иное название по подписи под формулой). Основание — правило раздела 2 настоящего приложения: формула, впервые опубликованная в другой книге автора, сопровождается указанием на первоисточник. Группа M включена в корпус для полноты цитатного аппарата и не смешивается с формулами «Права и смысла».
175. Власть без перспективы — паралич.
Сурен Акобян, «Гигалогика»
176. Захват без развития — тюрьма.
Сурен Акобян, «Гигалогика»
177. Мат можно поставить и без Короля.
Сурен Акобян, «Тайпен»
178. Не цепляйся за центр. Цепляйся за ось.
Сурен Акобян, «Тайпен»
179. Каждый скроллинг — это ссуда, которую ты берёшь у своего будущего «я».
Сурен Акобян, «Гигалогика»
180. Мёртвые не кричат. Они отчитываются.
Сурен Акобян, «Инвариант и 10-я логика»
181. Система, потерявшая будущее, производит фантомы прошлого.
Сурен Акобян, «Инвариант и 10-я логика»
182. Прескриптивный вакуум — это смерть, которая ещё не осознала себя.
Сурен Акобян, «Инвариант и 10-я логика»
183. Институциональный презентизм есть кома управления: пульс есть, сознания нет.
Сурен Акобян, «Инвариант и 10-я логика»
184. Не разрушай то, чего не понимаешь. Не строй то, что не измерил. Не толкай то, что не видишь.
Сурен Акобян, «Инвариант и 10-я логика»
185. Хачкар не останавливает землетрясение. Он сохраняет форму, пока колебание не пройдёт, — и в этом его право.
Сурен Акобян, «Инвариант и 10-я логика»
186. Либо ты переводишь частоты — либо частоты переводят тебя.
Сурен Акобян, «Гигалогика»
Всего формул: 186 — 14 формул канона и 172 формулы корпуса по тринадцати группам (A–M). Каждая сопровождается подписью «Сурен Акобян, „Право и смысл“».
4. Распределение формул по каналам публикации
Группа формул Канал и формат
Канон (№ 1–14) — золотая формула и ядро бренда Форзац книги, эпиграф Введения, финал Заключения, доклады в Общественной палате, титульные слайды
B (государство и власть), E (ритуал и имитация) Публицистика, расследования, «ВестиЛипецк», комментарии по кейсам общественного контроля
C (труд, цена, справедливость), H (достоинство человека) Материалы о труде и заработной плате, о «региональном коэффициенте», демографии региона, кейс села Красное, обращения по трудовым спорам
D (время и горизонт) «Российский Публицист», лонгриды о стратегическом управлении, материалы о гига-логике, выступления перед управленцами
F (традиция и цивилизация) Материалы о культуре, исторической памяти, Пемзашене, диалоге Востока и Запада, о Толстом и Туманяне
G (позиция) Интервью, биографические справки, авторские колонки, устные ответы на вопрос «к какой партии вы ближе»
A (право и буква) Юридические разборы, процессуальные документы, материалы для судей и практикующих юристов, комментарии к статье 10 ГК РФ
I (аксиома) Связка двух книг автора: материалы, где «Право и смысл» и «Экономика сознания» представляются как одна система
J (итоговые формулы глав) Финалы докладов и статей, итоговые слайды презентаций, программные документы и изложения доктрины
K (видимый риск и адрес ответственности) Расследования происшествий, материалы о безопасности общественных пространств, о безнадзорных животных и муниципальном контракте, о маркировке и предупреждениях; комментарии по итогам общественного контроля
L (форма и содержание: гетероморф, состояния процесса, темпоральное окно, непрерывность) Материалы об отчётности и реальном состоянии, о цифровизации управления, о правопреемстве и реорганизации, о темпоральном аудите; «Российский Публицист», доклады в Общественной палате, лекционные курсы
M (формулы цикла «Хроноимператив» и игры «Тайпен») Материалы о цикле и об игре, анонсы и рецензии, выступления на площадках, не связанных с правовой тематикой; публикуются с атрибуцией первоисточника, а не книги «Право и смысл»

5. Ответ на частый вопрос «к какой партии вы ближе?»
Я не ближе и не дальше — я вне этой шкалы. Шкала спрашивает «с кем ты», а это вопрос о платформе. У меня нет платформы, у меня есть принцип: форма должна соответствовать содержанию — в законе, в цене, в докладе, в обещании. Государственники удерживают силу и теряют право. Левые удерживают справедливость и теряют реальность. Правозащитники удерживают право и теряют державность. Традиционалисты удерживают память и теряют будущее. Моя работа — не выбрать между ними, а вернуть целостность. Это не позиция между партиями, это позиция над шкалой, в которой партии измеряют друг друга.
Короткая формула (для подписи в социальных сетях):
Я не единоросс, не коммунист и не яблочник. Я автор принципа, который все они исполняют частично.
Сурен Акобян, «Право и смысл»
6. Служебное примечание
Партийные наименования не используются в основном тексте монографии: вместо них книга оперирует категориями «четырёх неполнот» — державность без права, справедливость через войну, право без державности, традиция без будущего. Это сделано сознательно: названия партий привязывают текст к электоральному циклу и ставят позицию автора в чужую систему координат. Единственное исключение — раздел 11 Приложения 6 «Доктринальная карта», который является справочным аппаратом для интервью, публицистики и устных ответов и в аргументации монографии не участвует. Основания такого решения изложены в Приложении 6, разделы 2 и 9.
Сурен Акобян, «Право и смысл»

ПРИЛОЖЕНИЕ 6. Доктринальная карта: независимая позиция и её основания
1. Назначение приложения
Настоящее приложение отвечает на один вопрос, который читатель формулирует обычно короче, чем он того заслуживает: где в современном политическом спектре находится автор и почему он не занимает в нём места. Вопрос законен, и отвечать на него уклончиво было бы недобросовестностью — тем более в книге, которая утверждает добросовестность несущей конструкцией.
Основной текст монографии сознательно не содержит партийной полемики: партии живут электоральным циклом, а принцип соответствия формы содержанию живёт дольше любых платформ. Однако отказ от полемики не есть отказ от позиционирования. Позиция автора должна быть названа прямо и полностью — не ярлыком, а конструкцией, — иначе читатель вынужден достраивать её сам и неизбежно достраивает по чужим шкалам.
Приложение решает эту задачу. Оно не добавляет к доктрине ничего нового: оно разворачивает то, что уже доказано в основном тексте, в карту, по которой можно определить координаты позиции и её границы. Карта нужна по трём причинам. Первая — читательская: человек, ищущий в книге политическую программу, должен сразу понять, что программы в ней нет и почему её отсутствие есть результат, а не пробел. Вторая — публицистическая: автор работает в публичном поле, где вопрос «с кем ты» задают постоянно и где уклончивый ответ читается как ответ. Третья — внутренняя: позиция, не описанная явно, незаметно для своего носителя заимствует чужие критерии успеха и неуспеха.
Приложение построено так: сначала показывается, почему шкала «с кем ты» не является нейтральной (§ 2); затем кратко повторяется основание позиции (§ 3); затем разбираются четыре доктринальных семейства и четыре соответствующие неполноты (§ 4–5); затем — зарубежные аналоги и дистанция автора от каждого (§ 6); затем — почему независимость есть позиция, а не её отсутствие (§ 7); затем — имя доктрины (§ 8) и границы, которых автор не переходит (§ 9). Завершают приложение три готовых формата ответа: на тридцать секунд, на три минуты и письменный (§ 10), а также справочное соотнесение с партийными семействами, предназначенное для интервью и публицистики и не входящее в аргументацию монографии (§ 11).
2. Почему шкала «с кем ты» не является нейтральной
Вопрос о партийной принадлежности предполагает, что политическая позиция есть точка на готовой оси или в готовой системе осей, а задача мыслящего состоит в том, чтобы найти ближайшую точку. Предположение это не нейтрально: оно заранее решает главный вопрос — кто производит систему координат.
Шкала «с кем ты» имеет четыре свойства, которые и делают её непригодной для описания позиции, выводимой из принципа.
Первое. Она спрашивает о принадлежности, а не о содержании. Ответ на неё не сообщает ничего о том, что именно предлагается, кто за это заплатит и через какой срок наступит последствие. Между тем именно эти три вопроса составляют тест добросовестности (Приложение 2), и без них любая принадлежность есть форма без содержания.
Второе. Она дискретна там, где реальность непрерывна. Партийная шкала предлагает выбрать между государством и правом, между справедливостью и порядком, между традицией и развитием. Все четыре пары являются ложными альтернативами: они распадаются при одном условии — если форма соответствует содержанию. Шкала, построенная на ложных альтернативах, не может быть мерой позиции, которая их снимает.
Третье. Она привязана к электоральному циклу. Платформа переписывается под задачу прохождения; принцип переписывается только под задачу соответствия реальности. Позиция, выраженная в терминах платформы, устаревает вместе с платформой; позиция, выраженная в терминах принципа, проверяется каждым новым случаем.
Четвёртое — и главное. Она передаёт право определять позицию тому, кто шкалу составил. Согласившись отвечать на вопрос «с кем ты», участник признаёт чужую систему координат мерой собственной. Это ровно та операция, которую глава 12 называет утратой когнитивного суверенитета: общество, описывающее свои проблемы чужим языком, принимает чужие критерии успеха и неуспеха, и зависимость эта не видна ни в одном отчёте.
Отсюда следует не отказ отвечать, а отказ отвечать в чужой системе. Корректный ответ на вопрос «с кем ты» начинается с замены вопроса: «что предлагается, кто платит и через сколько наступит последствие». Книга отвечает именно на этот вопрос — и отвечает на нём двенадцать глав.
Шкала «с кем ты» не измеряет позицию. Она измеряет готовность занять чужую.
Сурен Акобян, «Право и смысл»
3. Основание позиции: одна аксиома, пять осей, четыре принципа, один тест
Позиция автора не является набором взглядов по отдельным вопросам. Она выводится из одного основания, и это отличает её от платформы, которая есть перечень позиций, согласованных между собой политически, а не логически.
Основание — аксиома: устойчива та система, в которой форма соответствует содержанию. Норма — своему последствию. Статус — своей ответственности. Цена — своей ценности. Обещание — своему исполнению. Институт — своей функции. Традиция — своему смыслу. Настоящее — тому будущему, которое оно создаёт.
Из аксиомы развёрнуты пять осей — областей, в которых рассогласование формы и содержания производит измеримую патологию: правовая (верховенство права, пронизанное добросовестностью; отклоняются правовой нигилизм и формалистический фанатизм), государственная (сила как функция ответственности, а не объёма полномочий; вертикаль власти легитимна только как вертикаль ответственности), социально-экономическая (солидаризм; отклоняются марксистская догма классовой войны и социал-дарвинизм дикого рынка), когнитивно-темпоральная (качество управления определяется горизонтом решения; любое решение имеет цену, и вопрос лишь в том, кто и когда её заплатит), цивилизационная (патриотизм как уверенность в собственном коде, а не как закрытость; общество обязано производить смыслы, а не только потреблять чужие).
Оси удерживаются четырьмя принципами — взаимности, горизонта, прозрачности и целостности — и проверяются одной процедурой: тестом добросовестности из пяти вопросов (содержание, плательщик, зеркало, ритуал, горизонт). Конструкция изложена во Введении (разделы 2, 6, 8) и повторена в Манифесте (Приложение 4); здесь она приводится как основание карты, а не как её предмет.
Ключевое свойство конструкции, определяющее всё дальнейшее: оси не равноправны по логическому статусу. Первая порождает остальные, поскольку именно правовая форма есть то место, где рассогласование формы и содержания впервые становится измеримым и пресекаемым. Поэтому позиция автора не является суммой «правых» и «левых» элементов: она является выводом из одного принципа, применённого к пяти областям. Сумму нельзя проверить; вывод — можно.
4. Четыре доктринальных семейства и четыре неполноты
Современная российская политическая мысль представлена четырьмя устойчивыми семействами. Семейства определяются не уставами и не названиями, а тем, какую ось они удерживают и какую теряют. Их слабость не в том, что они ложны, а в том, что они неполны: каждое удерживает одну ось и систематически теряет остальные.
Семейство первое: державность без права
Удерживается государственная ось. Сильное государство понимается как концентрация полномочий; право рассматривается как инструмент, а не как связь. Теряется правовая ось, а вместе с ней — критерий, отличающий силу от произвола.
Результат описан в главах 5 и 6: вертикаль без ответственности; произвол, прикрывающийся государственными интересами; формальное соблюдение, разрушающее содержание и потому неуязвимое для контроля, проверяющего законность; неуклонный расход легитимности — единственного ресурса власти, который нельзя напечатать.
Автор разделяет с этим семейством убеждение, что сильное государство необходимо и что суверенитет есть ценность, а не условность. Автор отвергает способ, которым семейство предлагает эту силу получать: концентрацию полномочий вместо связанности полномочий. Книга утверждает обратное: сила есть функция добросовестности, а не объёма полномочий, и произвол есть не избыток силы, а её подделка.
Семейство второе: справедливость через войну
Удерживается социально-экономическая ось. Защита трудящегося строится на тезисе о неизбежности классовой войны; общество описывается как поле боя, а справедливость — как результат победы одной части над другой. Теряется реальность производства: перераспределение рассматривается отдельно от того, что подлежит перераспределению.
Автор разделяет с этим семейством предмет заботы — положение человека труда — и считает, что выполняет соответствующую функцию содержательнее многих носителей доктрины: защита трудовых прав, требование справедливой оплаты, работа с теневой занятостью составляют эмпирическое основание глав 7 и 8. Автор отвергает форму: конфликт вместо солидарности, догму вместо анализа, экспроприацию сильного вместо ответственности сильного.
Книга предлагает солидаризм — взаимную ответственность, в которой сильный отвечает за слабого, а слабый отвечает за качество собственных требований. Вторая половина этого положения неудобна для обоих семейств и потому составляет водораздел: солидаризм требует добросовестности с обеих сторон, тогда как доктрина войны требует её только от одной.
Семейство третье: право без державности
Удерживается правовая ось в её правозащитном изводе. Права человека возводятся в абсолют при одновременном размывании способности государства их обеспечивать. Теряются государственная и цивилизационная оси.
Автор разделяет с этим семейством инструментарий и считает его своим: членство в наблюдательной комиссии, работа в правозащитном сообществе, требование прозрачности мест принудительного содержания, юридическая скрупулёзность в формулировках, презумпция связанности власти собственным правилом. Всё это описано в главах 3, 4 и 8 как рабочая часть конструкции, а не как уступка.
Автор отвергает абсолютизацию: право сильно настолько, насколько силён институт, его исполняющий, а институт силён настолько, насколько он добросовестен. Защищённость на бумаге при беззащитности на практике есть не достижение правозащиты, а её гетероморф — безупречная форма, не имеющая референта (глава 9).
Семейство четвёртое: традиция без будущего
Удерживается цивилизационная ось. Идентичность утверждается через закрытость и ритуал; память становится предметом охраны, а не ресурсом производства смыслов. Теряется когнитивно-темпоральная ось.
Автор разделяет с этим семейством исходный пункт: корни являются фундаментом, а не экспонатом, и цивилизационная ось настоящей книги не декларируется, а прожита — русское черноземье и армянский Пемзашен, Толстой и Туманян, восточная книжность и римское право (глава 11, раздел 7).
Автор отвергает способ удержания корней: закрытость вместо уверенности, ритуал вместо производства. Память, не производящая смыслов для потомков, есть не сохранение, а бальзамирование; традиция есть форма добросовестности перед предками только тогда, когда она производит смыслы для будущих поколений.
Пятое семейство: рынок без горизонта
Четыре неполноты, перечисленные во Введении, исчерпывают семейства, представленные в парламентской политике. Карта была бы неполной без пятого, которое в российском спектре не имеет устойчивого партийного носителя, но широко представлено в управленческой практике: удерживается экономическая эффективность, теряются все четыре остальные оси, прежде всего темпоральная. Рынок без горизонта есть механизм, в котором краткосрочная выгода участника оборота важнее долгосрочной способности оборота существовать; книга разбирает его в главах 6 и 7 — «потолок цен», демпинг как кража будущего у отрасли, замкнутый круг дешевизны.
Автор разделяет с этим семейством признание рынка рабочим механизмом распределения и отвергает его темпоральную нейтральность: рынок не имеет встроенного горизонта, и горизонт должен быть привнесён правом. Именно поэтому книга говорит не о дерегулировании и не о национализации, а о правилах, согласующих цикл решения с циклом последствия.
5. Что принимается у каждой традиции и что отвергается
Позиция автора не является отрицанием перечисленных традиций. Она является требованием целостности: оси должны работать одновременно, и связывает их один принцип. Изъятие любой одной превращает остальные в инструмент подавления — право без солидарности в репрессию, солидарность без права в передел, державность без добросовестности в произвол, традицию без развития в застой, рынок без горизонта в истощение основания.
Таблица, приводимая ниже, есть не компромисс и не эклектика. Эклектика соединяет элементы, сохраняя их внешность; синтез перерабатывает их в новое целое (глава 10, раздел 5). Критерий различения — можно ли указать, откуда взят каждый элемент, и объясняет ли это указание его работу. В эклектике указание на источник объясняет всё; в синтезе оно объясняет только происхождение, но не функцию. Приведённые ниже заимствования принадлежат ко второму типу: каждое переработано так, что работает не из своей традиции, а из аксиомы книги.
Традиция Что принимается Что отвергается Куда входит в конструкцию
Государственническая (державная) Необходимость сильного суверенного государства; суверенитет как ценность, а не условность; институционализм — работа внутри легальных площадок Концентрация полномочий как источник силы; произвол под маской государственных интересов; приоритет ведомства над связанностью Ось II; главы 5, 6, 11; принцип горизонта
Социалистическая и левая Предмет заботы — положение человека труда; защита слабого от сильного; справедливое распределение как условие устойчивости Тезис о неизбежности классовой войны; перераспределение вместо производства; догма вместо анализа Ось III; главы 7, 8; солидаризм как взаимная ответственность
Правозащитная и либерально-правовая Инструментарий: связанность власти собственным правилом, прозрачность, презумпция в пользу адресата, бремя доказывания законности решения; практика общественного контроля Абсолютизация права при размывании способности государства его обеспечивать; суверенитет как угроза, а не условие Ось I; главы 3, 4, 8; чек-лист добросовестности (Приложение 2)
Традиционалистская и консервативная Корни как фундамент; историческая память как правовой институт; семья и достоинство как юридические категории Закрытость как форма верности; ритуал вместо производства смыслов; память как экспонат Ось V; главы 10, 11; инвариант права
Рыночная и либерально-экономическая Рынок как рабочий механизм распределения; частная инициатива; цена как сигнал Темпоральная нейтральность рынка; краткосрочная выгода участника оборота важнее способности оборота существовать Главы 6, 7; темпоральная экономика коррупции; справедливая цена
Восточная (конфуцианская и армянская традиция) Исправление имён как юридическая задача; ритуал как форма порядка, альтернативная санкции; верность слову; ответственность перед предками и потомками Подмена права ритуалом там, где ритуал не обеспечивает связанности; гармония как отказ от различения Главы 1, 10, 11; пять имён одного принципа
Русская философия права Право как принудительное требование минимума добра (Соловьёв); внешняя свобода, определяемая общим законом (Чичерин); критика формального равенства при фактическом неравенстве (Новгородцев); правосознание как условие действия права (Ильин) Морализм без механизма; проповедь вместо проектирования правила Главы 4, 7; принцип прозрачности; инженерия добросовестности
Из таблицы видно то, что составляет существо позиции: ни одна строка не принята целиком и ни одна не отклонена целиком. Принимается функция, отвергается форма, не обеспеченная содержанием. Это и есть правило синтеза, сформулированное в главе 10: заимствовать функцию, а не форму.
6. Зарубежные аналоги и дистанция автора
Сопоставление с зарубежными моделями полезно не для того, чтобы найти автору место в чужом ряду, а для того, чтобы показать: конструкция не является локальной экзотикой и не является заимствованием. Каждое из приведённых ниже совпадений частичное, и в каждом случае расхождение важнее совпадения.
Голлизм
Совпадение: три кита — национальный суверенитет, социальное партнёрство труда и капитала вместо их войны, опора на управленческую и интеллектуальную компетенцию, а не на лозунг. Для де Голля сильное государство было инструментом защиты достоинства граждан, а не его подавления; эта формула совпадает с осью II настоящей книги.
Расхождение: голлизм есть доктрина национального величия, обращённая к нации как к субъекту истории. Книга обращена не к величию, а к связанности: суверенитет определяется как способность держать слово во времени (глава 11, раздел 6), а не как способность быть великим. Величие есть следствие, которое нельзя требовать напрямую; связанность есть условие, которое можно проверить по документам.
Сингапурская модель
Совпадение: приоритет верховенства закона над личными связями; нетерпимость к коррупции как к системному, а не моральному дефекту; стратегическое планирование на горизонте десятилетий; бюрократический этос точности формулировок. Всё это соответствует осям I, II и IV и главе 6.
Расхождение принципиальное и касается источника связанности. Сингапурская модель исторически держалась на персональном авторитете и на дисциплине, обеспеченной неотвратимостью санкции. Книга утверждает обратное: связанность, обеспеченная только санкцией, не переживает смену носителя, а институциональная связанность переживает. Именно поэтому глава 2 требует согласования параметров нормы, а не добродетели должностного лица: добродетель в системе с несогласованными параметрами наказывается, а порок вознаграждается.
Христианская демократия и европейский солидаризм
Совпадение: социальный патернализм в его субсидиарном изводе — сильный отвечает за слабого, но не заменяет его; семья как институт, а не как объект политики; Rechtsstaat; рыночная экономика при социальной ответственности. Совпадение с осью III почти полное, и родословная её названа в главе 7 прямо: Дюркгейм, Буржуа, Дюги.
Расхождение: христианская демократия выводит солидарность из религиозной антропологии. Книга выводит её из темпоральной конструкции: солидарность есть способ обращения с последствием, которое наступает позже решения и касается не того, кто решал (глава 7, раздел 6). Выведение из антропологии требует разделять антропологию; выведение из горизонта требует только считать срок. Второе проверяемо и потому устойчивее.
Ордолиберализм
Совпадение: государство устанавливает рамки соревнования, а не его результат; порядок (Ordnung) первичен по отношению к процессу; монополизация и картель опасны не морально, а структурно. Глава 3 использует ордолиберальную рамку при описании институционального разрыва.
Расхождение: ордолиберализм описывает рамки для рынка. Книга описывает рамки для власти, включая ту, которая рамки устанавливает. Различие не терминологическое: ордолиберальная конструкция оставляет без ответа вопрос, кто обеспечивает добросовестность самого установщика рамок. Книга отвечает на него принципом взаимности и статьёй 10 Гражданского кодекса.
Столыпинская традиция реформ
Совпадение: жёсткий патриотизм в соединении с пониманием необходимости реформ; инженерная мысль на службе государства; право частной собственности и ответственности как условие развития; ставка на длительное усилие, а не на быстрый передел.
Расхождение: столыпинская традиция есть традиция реформы сверху, при которой горизонт удерживается носителем полномочия. Книга показывает, почему это не воспроизводится: горизонт, удерживаемый лицом, утрачивается вместе с лицом (глава 2, раздел 3; глава 11, раздел 3). Требуется не носитель горизонта, а институт горизонта — реестр долгосрочных обязательств, проектная форма, мотивированный отказ от ранее принятого решения.
Конфуцианская традиция
Совпадение наиболее точное и потому требует отдельной оговорки. Принцип исправления имён (чжэн мин) развёрнут в главе 10 как юридическая конструкция: неверное имя влечёт несоответствие слова делу, неисполнение дела, распад ритуала, неадекватность наказаний и растерянность адресата. Категория верности слову (синь) есть восточный аналог pacta sunt servanda.
Расхождение: конфуцианская традиция противопоставляет ритуал (ли) санкции и в пределе способна заменить право ритуалом. Книга принимает ритуал как форму порядка, альтернативную санкции, но не принимает его как замену связанности: там, где ритуал не обеспечивает исполнимости обязательства, он производит гетероморф — безупречную форму без содержания.
Итог сопоставления формулируется одним положением: каждое из перечисленных семейств удерживает одну ось лучше, чем книга, и теряет остальные. Книга не лучше их в их сильной части; она требует, чтобы сильные части работали одновременно. Это и есть причина, по которой она не вписывается ни в одно из них.
7. Независимость как позиция, а не как отсутствие позиции
Главное возражение против независимой позиции состоит в том, что она есть уклонение: не выбрав сторону, автор избегает ответственности за выбор. Возражение это было бы справедливым, если бы независимость означала отсутствие утверждений. Она означает другое.
Независимость позиции определяется не числом отвергнутых ярлыков, а наличием основания, которого ярлыки не выдают. Основание есть аксиома; из неё выведены пять осей; оси удерживаются четырьмя принципами; принципы проверяются одной процедурой. Конструкция поддаётся проверке по документам — и это отличает её от платформы, которая проверяется голосованием.
Следовательно, независимость автора есть не нейтральность, а повышенная требовательность: позиция, выводимая из принципа, обязана работать во всех пяти областях одновременно, тогда как позиция, заданная принадлежностью, обязана работать только в той, которую семейство удерживает. Первое труднее. Именно поэтому книга содержит не перечень мнений, а одну аксиому и двенадцать глав проверки.
Второе следствие: независимость не есть одиночество. Позиция, имеющая основание, способна входить в коалиции по отдельным вопросам, не растворяясь в них, — потому что основание остаётся у неё, а не у коалиции. Практика автора это подтверждает: работа в Общественной палате, в наблюдательной комиссии, в правозащитном сообществе, круглые столы с отраслевыми департаментами и зоозащитниками — всё это коалиции по вопросу, а не принадлежность.
Третье следствие, которое следует назвать прямо: независимость не освобождает от ответственности за последствие собственных утверждений. Архитектор смыслов отличается от потребителя лозунгов тем, что отвечает за последствия своей конструкции. Книга принимает эту ответственность в полном объёме: каждая категория в ней снабжена процедурой проверки, а каждая процедура — требованием публикации вывода.
Независимость позиции — это не отсутствие союзников, а наличие основания, которого союзники не выдают.
Сурен Акобян, «Право и смысл»
8. Имя доктрины и его обоснование
Доктрина книги называется «добросовестная государственность». Академический дескриптор, пригодный для научного оборота и для сопоставления с существующими классификациями, — «правовой суверенный консерватизм с социальным солидаризмом».
Выбор имени не произволен и проверяется тремя требованиями.
Первое: имя должно быть выводимо из аксиомы, а не присвоено. Добросовестность есть юридическая форма соответствия формы содержанию в поведении участника правоотношения: статья 10 Гражданского кодекса запрещает извлекать преимущество из недобросовестного поведения, а пункт 3 статьи 1 устанавливает презумпцию добросовестности. Государственность добавляет область применения. Имя есть прямое развёртывание аксиомы.
Второе: имя должно быть положительным, а не отрицательным. Доктрина, названная через отрицание («анти-», «не-», «против»), определяет себя чужим содержанием и потому зависима от того, против чего направлена. «Добросовестная государственность» называет то, что утверждается.
Третье: имя должно быть своим. Заимствованное имя («солидаризм», «ордолиберализм», «консерватизм» без определения) переносит позицию в чужую родословную и обязывает отвечать на вопросы, которых книга не задавала. Составное имя — дескриптор — решает эту задачу: каждое слово в нём указывает на ось, а сочетание не совпадает ни с одной существующей школой.
Рассмотренные и отклонённые альтернативы: «суверенитет добросовестности» (смещает акцент на внешний аспект, теряя внутреннее устройство); «право смысла» (совпадает с заглавием книги и потому не различает доктрину и текст); «этика прочности» (морализует там, где книга проектирует правило); «архитектура справедливости» (удачно, но описывает ядро из четырёх опор, а не всю конструкцию из пяти осей; сохранено как название главы 12).
9. Границы: чего автор не делает
Карта позиции неполна без указания границ. Границы формулируются как пять отказов, каждый из которых имеет основание в тексте книги.
Не предлагается платформа. Платформа есть перечень позиций, согласованных политически; книга предлагает принцип, из которого позиции выводятся. Различие проверяемо: платформа отвечает на вопрос «что мы думаем по каждому вопросу», принцип — на вопрос «по какому основанию мы думаем».
Не даётся обещаний. Обещание без названного плательщика и срока платежа есть не решение, а обещание за чужой счёт (принцип горизонта). Книга не содержит ни одного положения, которое нельзя было бы проверить по документам через двадцать лет.
Не ведётся партийная полемика в основном тексте. Партийные наименования употребляются только в настоящем приложении (§ 11), в публицистике и в устных ответах. Основание: названия партий привязывают текст к электоральному циклу и ставят позицию в чужую систему координат.
Не применяется целесообразность как оправдание. Там, где решение обосновывается «целесообразностью», «реальной обстановкой» или «интересами дела», как правило скрывается отказ отвечать на вопрос о добросовестности. Книга оперирует категориями разумности и соразмерности, наполненными правом и судебной практикой, а не усмотрением исполнителя. Целесообразность упоминается в книге исключительно как маска произвола и как то, что Конституционный Суд Российской Федерации отказался признать правовым основанием необратимой меры (постановление от 18 июля 2024 года № 38-П; глава 5, раздел 8).
Не используется эзотерическая и естественнонаучная аргументация. Математические модели, разработанные автором в цикле «Хроноимператив», в книге не применяются в качестве обоснования; из цикла заимствованы только описательные категории, каждая с явным указанием на её статус (Введение, раздел 4). Ни одно положение книги не обосновывается ссылкой на квантовую физику, теорию относительности или иную естественнонаучную модель.
Пятый отказ требует пояснения, поскольку автор является создателем учения «Хроноимператив» и настольной игры «Тайпен». Разделение проведено сознательно и является не отказом от собственных работ, а требованием к статусу аргумента. В монографии о праве и государстве аргумент должен быть юридическим, социологическим или экономическим: он должен быть проверяем тем, кто не разделяет метафизику автора. Там, где категория из цикла всё же используется — пара «наноразум — гига-разум», институциональный умвельт, прескриптивный вакуум, гетероморф, темпоральное окно, — она применяется как описательная метафора или как имя уже установленного явления, и это каждый раз оговаривается. Обратное было бы недобросовестностью: требовать от читателя разделить космологическую гипотезу, чтобы согласиться с юридическим выводом, значит подменять основание аргумента авторитетом автора.
10. Три формата ответа на вопрос о позиции
Форматы приведены в неизменной редакции и предназначены для публичного использования. Правило неизменности то же, что и для формул Приложения 5: ответ, у которого три версии, не запоминается ни в одной.
Формат первый. Тридцать секунд (интервью, круглый стол, комментарий)
Я не ближе и не дальше — я вне этой шкалы. Шкала спрашивает «с кем ты», а это вопрос о платформе. У меня нет платформы, у меня есть принцип: форма должна соответствовать содержанию — в законе, в цене, в докладе, в обещании. Государственники удерживают силу и теряют право. Левые удерживают справедливость и теряют реальность. Правозащитники удерживают право и теряют державность. Традиционалисты удерживают память и теряют будущее. Рыночники удерживают эффективность и теряют горизонт. Моя работа — не выбрать между ними, а вернуть целостность. Это не позиция между партиями, это позиция над шкалой, в которой партии измеряют друг друга.
Сурен Акобян, «Право и смысл»
Формат второй. Три минуты (выступление, лекция, развёрнутый комментарий)
Меня спрашивают, к какой партии я ближе. Отвечу точно: ни к какой, и это не уклонение, а результат.
У меня есть одна аксиома: устойчива та система, в которой форма соответствует содержанию. Норма — своему последствию. Статус — своей ответственности. Цена — своей ценности. Обещание — своему исполнению. Из этой аксиомы выведены пять осей: правовая, государственная, социально-экономическая, когнитивно-темпоральная и цивилизационная. Оси удерживаются четырьмя принципами — взаимности, горизонта, прозрачности и целостности — и проверяются одной процедурой: пятью вопросами, на которые можно ответить по документам.
Теперь сравните с существующими доктринами. Каждая из них удерживает одну ось и теряет остальные. Державники удерживают государственную и теряют правовую: получается вертикаль без ответственности. Левые удерживают социальную и теряют реальность производства: получается передел вместо солидарности. Правозащитники удерживают правовую и теряют державность: получается защищённость на бумаге и беззащитность на практике. Традиционалисты удерживают цивилизационную и теряют темпоральную: получается память как экспонат. Рыночники удерживают эффективность и теряют горизонт: получается истощение собственного основания.
Я не выбираю между ними и не складываю их. Я требую, чтобы оси работали одновременно, потому что изъятие любой одной превращает остальные в инструмент подавления. Право без солидарности — в репрессию. Солидарность без права — в передел. Державность без добросовестности — в произвол. Традиция без развития — в застой.
Поэтому ответ на вопрос «с кем ты» звучит так: партии отвечают на вопрос «с кем ты», я отвечаю на вопрос «что я предлагаю и кто за это заплатит». Если вам нужен первый ответ — у меня его нет. Если нужен второй — он занимает двенадцать глав.
Сурен Акобян, «Право и смысл»
Формат третий. Письменный (для публикации, биографической справки, программных документов)
Позиция автора монографии «Право и смысл» определяется как правовой суверенный консерватизм с социальным солидаризмом; имя доктрины — добросовестная государственность. Позиция строится от первого принципа, а не от чужих ярлыков: одна аксиома (соответствие формы содержанию), пять осей, четыре принципа, одна процедура проверки. С существующими доктринальными семействами она совпадает частично и всегда по одной оси: с государстенническим — в признании необходимости сильного суверенного государства при расхождении в понимании источника силы; с социалистическим — в предмете заботы о положении человека труда при расхождении в форме (солидарность вместо классовой войны); с правозащитным — в инструментарии и практике общественного контроля при расхождении в оценке способности государства обеспечивать права; с традиционалистским — в признании корней фундаментом при расхождении в способе их удержания (производство смыслов вместо ритуала); с рыночным — в признании рынка рабочим механизмом при расхождении в вопросе о горизонте. Ни одно семейство не принято и не отклонено целиком: принимается функция, отвергается форма, не обеспеченная содержанием. Принадлежность к партии исключается не по соображениям тактики, а по основанию: позиция, выводимая из принципа, обязана работать во всех пяти областях одновременно, тогда как позиция, заданная принадлежностью, обязана работать только в одной.
Сурен Акобян, «Право и смысл»
11. Справочное соотнесение с партийными семействами
Раздел является справочным аппаратом и предназначен для интервью, публицистики и устных ответов. В аргументации монографии он не участвует: основной текст оперирует категориями «четырёх неполнот», а не названиями партий. Соотнесение приведено не для того, чтобы определить принадлежность автора, а для того, чтобы читатель мог самостоятельно проверить полноту позиции по каждому из пяти вопросов теста добросовестности.
Партийное семейство (современная Россия) Удерживаемая ось Теряемые оси Что автор разделяет Что автор отвергает Формула расхождения
Партия власти, государственно-центристское семейство («Единая Россия» и примыкающие) II — государственная I, IV Необходимость сильного суверенного государства; работа внутри легальных институтов; институционализм вместо уличной политики Концентрация полномочий как источник силы; бюрократический произвол под маской государственных интересов; отчётность вместо результата Сила есть функция добросовестности, а не объёма полномочий
Коммунистическое и социалистическое семейство (КПРФ, «Справедливая Россия — За правду», «Коммунисты России») III — социально-экономическая I, IV, V Защита человека труда; ответственность сильного за слабого; справедливое распределение как условие устойчивости Классовая война как двигатель; перераспределение вместо производства; догма вместо анализа; ностальгия как программа Солидаризм требует добросовестности с обеих сторон, доктрина войны — только с одной
Либерально-правозащитное семейство («Яблоко», несистемные либеральные группы) I — правовая II, V Связанность власти собственным правилом; прозрачность; общественный контроль; презумпция в пользу адресата Абсолютизация права при размывании способности государства его обеспечивать; суверенитет как угроза, а не условие Право сильно настолько, насколько силён институт, его исполняющий
Национал-патриотическое и традиционалистское семейство (ЛДПР, Родина, консервативные движения) V — цивилизационная I, III, IV Корни как фундамент; историческая память; суверенитет как ценность; достоинство и семья Закрытость как форма верности; эпатаж вместо анализа; ритуал вместо производства смыслов Традиция есть добросовестность перед предками только тогда, когда производит смыслы для потомков
Либерально-рыночное семейство (ПАРНАС, Партия роста, экономические либералы) Экономическая эффективность I, II, IV, V Рынок как рабочий механизм; частная инициатива; цена как сигнал Темпоральная нейтральность рынка; краткосрочная выгода участника оборота важнее способности оборота существовать Рынок не имеет встроенного горизонта: горизонт привносится правом
Системная оппозиция в целом (любое семейство в его парламентском изводе) Одна ось в электоральном изводе Остальные четыре Предмет заботы каждого семейства в его сильной части Популизм: упрощение до лозунга, отказ называть плательщика и срок, платформа вместо принципа Партии потребляют готовые смыслы. Наша задача — производить их
Таблица читается по строкам, а не по столбцам: ни одна строка не описывает позицию автора целиком, поскольку в каждой есть и принимаемое, и отвергаемое. Позиция определяется не строкой, а требованием одновременности пяти осей.
Отдельно — о том, что таблица не показывает. Ни одно из перечисленных семейств не предлагает сложной концептуальной рамки: темпоральной рациональности, горизонта ответственности, институционального разрыва, гетероморфа, теста добросовестности. Семейства потребляют готовые смыслы — советские, консервативные или либеральные, — но не производят новых. Это не упрёк, а констатация электоральной механики: массовая партия обращается к избирателю, для которого абстрактная рамка есть издержка, а не актив. Автор обращается к читателю, для которого рамка есть инструмент. Два разных продукта, и смешивать их было бы недобросовестностью с обеих сторон.
12. Итог приложения
Карта построена. Её можно свести к пяти положениям.
Позиция автора выводится из одной аксиомы, а не собирается из элементов чужих доктрин. Это отличает её и от платформы, и от эклектики.
Каждое из существующих семейств удерживает одну ось и теряет остальные. Автор разделяет предмет заботы каждого и отвергает форму, не обеспеченную содержанием.
Зарубежные аналоги — голлизм, сингапурская модель, христианская демократия, ордолиберализм, столыпинская традиция, конфуцианская традиция — совпадают с конструкцией частично; в каждом случае расхождение касается источника связанности, и именно расхождение составляет новизну книги.
Независимость есть не отсутствие позиции, а повышенная требовательность к ней: выводимая из принципа позиция обязана работать во всех пяти областях одновременно.
Имя доктрины — добросовестная государственность; академический дескриптор — правовой суверенный консерватизм с социальным солидаризмом. Имя выводимо из аксиомы, положительно и принадлежит автору.
Остаётся последнее, что следует сказать о самой карте. Она не является ни оправданием, ни заявкой. Она является ответом на вопрос, который читатель имел право задать, и ответ этот даётся в той же форме, в какой книга отвечает на все остальные вопросы: не принадлежностью, а основанием.
Это не позиция между партиями. Это позиция над шкалой, в которой партии измеряют друг друга.
Сурен Акобян, «Право и смысл»
БИБЛИОГРАФИЯ
Единый список источников книги «Право и смысл». Позиции дедуплицированы; в скобках сведены перечни статей, пунктов, частей и разделов, на которые книга ссылается в соответствующих главах. Поглавные списки источников приведены в конце каждой главы.
I. НОРМАТИВНЫЕ ПРАВОВЫЕ АКТЫ
1. Арбитражный процессуальный кодекс Российской Федерации (статьи 6.1, 15, 41, 111, 119).
2. Германское гражданское уложение (BGB) §§ 138, 226, 242.
3. Гражданский кодекс Российской Федерации: часть первая (статьи 1, 4, 6, 9, 10, 16, 21, 26–30, 37, 57–60, 140, 152, 166, 168, 190, 195, 196, 200, 302, 307, 309, 314, 401, 431, 431.2, 432, 434.1, 450.1, 451); часть вторая (статья 1069); часть третья (глава 60; статьи 1152, 1154, 1175).
4. Гражданский кодекс Франции (Code civil), статьи 1104 (статьи 1134, 1135).
5. Гражданский процессуальный кодекс Российской Федерации (статьи 6.1, 31, 35, 67, 112, 122, 176).
6. Закон Российской Федерации о поправке к Конституции Российской Федерации от 14 марта 2020 года № 1-ФКЗ «О совершенствовании регулирования отдельных вопросов организации и функционирования публичной власти».
7. Закон Российской Федерации от 14 января 1993 года № 4292-1 «Об увековечении памяти погибших при защите Отечества».
8. Закон Российской Федерации от 2 июля 1992 года № 3185-1 «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при её оказании».
9. Закон Российской Федерации от 26 июня 1992 года № 3132-1 «О статусе судей в Российской Федерации».
10. Закон Российской Федерации от 27 декабря 1991 года № 2124-1 «О средствах массовой информации» (статьи 3, 4, 46, 49, 57).
11. Кодекс административного судопроизводства Российской Федерации (глава 22; статьи 10, 45, 62, 95, 218, 219, 226).
12. Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях (статьи 5.59, 13.15, 19.28; части 1, 4, 9, 10, 10.1, 11).
13. Конвенция Организации Объединённых Наций против коррупции (принята в г. Нью-Йорке 31 октября 2003 года; подписана от имени Российской Федерации в г. Мерида 9 декабря 2003 года; ратифицирована Федеральным законом от 8 марта 2006 года № 40-ФЗ).
14. Конституция Российской Федерации (преамбула; статьи 1, 2, 5, 6, 7, 8, 10, 12, 13, 15, 17, 18, 19, 21, 24, 26, 29, 33, 35, 37, 38, 39, 40, 41, 44, 46, 48, 49, 50, 53, 54, 55, 67.1, 68, 69, 71–73, 81, 96, 120, 121, 128).
15. Налоговый кодекс Российской Федерации: часть первая (статьи 3, 54.1); часть вторая (статьи 224, 252, 425).
16. Постановление Правительства Российской Федерации от 17 августа 2016 года № 851 (об оценке регулирующего воздействия проектов нормативных правовых актов).
17. Семейный кодекс Российской Федерации (статьи 48, 54, 56, 57, 69–73, 77, 121–123, 124–144).
18. Трудовой кодекс Российской Федерации (раздел X; статьи 2, 4, 9, 23–27, 77, 81, 193, 373, 392, 394, 398).
19. Уголовно-исполнительный кодекс Российской Федерации.
20. Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации (статья 125).
21. Уголовный кодекс Российской Федерации (статьи 9, 60, 78, 173.1, 176, 204, 207.1, 207.2, 285, 286, 290, 291, 291.1, 354.1).
22. Указ Президента Российской Федерации от 2 июля 2021 года № 400 «О Стратегии национальной безопасности Российской Федерации».
23. Указ Президента Российской Федерации от 21 июля 2020 года № 474 «О национальных целях развития Российской Федерации на период до 2030 года».
24. Указ Президента Российской Федерации от 25 марта 2020 года № 206 «Об объявлении в Российской Федерации нерабочих дней»; Указ Президента Российской Федерации от 2 апреля 2020 года № 239 «О мерах по обеспечению санитарно-эпидемиологического благополучия населения на территории Российской Федерации в связи с распространением новой коронавирусной инфекции (COVID-19)».
25. Указ Президента Российской Федерации от 29 июня 2018 года № 378 «О Национальном плане противодействия коррупции на 2018–2020 годы» (и последующие Национальные планы).
26. Указ Президента Российской Федерации от 5 декабря 2016 года № 646 «Об утверждении Доктрины информационной безопасности Российской Федерации».
27. Указ Президента Российской Федерации от 7 мая 2012 года № 601 «Об основных направлениях совершенствования системы государственного управления».
28. Указ Президента Российской Федерации от 7 мая 2018 года № 204 «О национальных целях и стратегических задачах развития Российской Федерации на период до 2024 года».
29. Указ Президента Российской Федерации от 9 ноября 2022 года № 809 «Об утверждении Основ государственной политики по сохранению и укреплению традиционных российских духовно-нравственных ценностей».
30. Федеральный закон «О Центральном банке Российской Федерации (Банке России)».
31. Федеральный закон от 10 июня 2008 года № 76-ФЗ «Об общественном контроле за обеспечением прав человека в местах принудительного содержания и о содействии лицам, находящимся в местах принудительного содержания» (статьи 1, 2, 4, 5, 6, 7, 7.1, 8, 9, 10, 15, 16).
32. Федеральный закон от 12 января 1995 года № 5-ФЗ «О ветеранах».
33. Федеральный закон от 13 марта 1995 года № 32-ФЗ «О днях воинской славы и памятных датах России».
34. Федеральный закон от 15 июля 1995 года № 103-ФЗ «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений».
35. Федеральный закон от 17 июля 2009 года № 172-ФЗ «Об антикоррупционной экспертизе нормативных правовых актов и проектов нормативных правовых актов» (статьи 2, 7, 8, 9, 10, 11, 14).
36. Федеральный закон от 17 января 1992 года № 2202-1 «О прокуратуре Российской Федерации».
37. Федеральный закон от 18 марта 2020 года № 48-ФЗ «Об уполномоченных по правам человека в субъектах Российской Федерации».
38. Федеральный закон от 19 мая 1995 года № 80-ФЗ «Об увековечении победы советского народа в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов».
39. Федеральный закон от 2 мая 2006 года № 59-ФЗ «О порядке рассмотрения обращений граждан Российской Федерации» (статьи 5, 7, 8, 10, 11, 12).
40. Федеральный закон от 21 июля 2014 года № 212-ФЗ «Об основах общественного контроля в Российской Федерации» (статьи 3, 4, 9–15, 18–26, 20, 22, 24, 25, 26).
41. Федеральный закон от 21 ноября 2011 года № 323-ФЗ «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации».
42. Федеральный закон от 21 ноября 2011 года № 324-ФЗ «О бесплатной юридической помощи в Российской Федерации».
43. Федеральный закон от 21 декабря 1994 года № 68-ФЗ «О защите населения и территорий от чрезвычайных ситуаций природного и техногенного характера».
44. Федеральный закон от 22 октября 2004 года № 125-ФЗ «Об архивном деле в Российской Федерации».
45. Федеральный закон от 24 июля 1998 года № 125-ФЗ «Об обязательном социальном страховании от несчастных случаев на производстве и профессиональных заболеваний».
46. Федеральный закон от 24 июля 2023 года № 377-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон „Об ответственном обращении с животными и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации“».
47. Федеральный закон от 24 ноября 1995 года № 181-ФЗ «О социальной защите инвалидов в Российской Федерации».
48. Федеральный закон от 25 декабря 2008 года № 273-ФЗ «О противодействии коррупции» (статьи 1, 8, 8.1, 10, 11, 13.3).
49. Федеральный закон от 25 июня 2002 года № 73-ФЗ «Об объектах культурного наследия (памятниках истории и культуры) народов Российской Федерации».
50. Федеральный закон от 26 октября 2002 года № 127-ФЗ «О несостоятельности (банкротстве)» (статьи 61.10–61.12, 61.20).
51. Федеральный закон от 27 декабря 2018 года № 498-ФЗ «Об ответственном обращении с животными и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации».
52. Федеральный закон от 27 июля 2004 года № 79-ФЗ «О государственной гражданской службе Российской Федерации» (статьи 15, 17, 18).
53. Федеральный закон от 27 июля 2006 года № 149-ФЗ «Об информации, информационных технологиях и о защите информации».
54. Федеральный закон от 27 июля 2006 года № 152-ФЗ «О персональных данных».
55. Федеральный закон от 27 июля 2010 года № 210-ФЗ «Об организации предоставления государственных и муниципальных услуг» (статьи 7, 7.1).
56. Федеральный закон от 27 ноября 2002 года № 156-ФЗ «Об объединениях работодателей».
57. Федеральный закон от 28 декабря 2013 года № 400-ФЗ «О страховых пенсиях».
58. Федеральный закон от 28 декабря 2013 года № 442-ФЗ «Об основах социального обслуживания граждан в Российской Федерации».
59. Федеральный закон от 28 июня 2014 года № 172-ФЗ «О стратегическом планировании в Российской Федерации».
60. Федеральный закон от 3 декабря 2012 года № 230-ФЗ «О контроле за соответствием расходов лиц, замещающих государственные должности, и иных лиц их доходам».
61. Федеральный закон от 30 декабря 2012 года № 302-ФЗ «О внесении изменений в главы 1, 2, 3 и 4 части первой Гражданского кодекса Российской Федерации».
62. Федеральный закон от 31 июля 2020 года № 247-ФЗ «Об обязательных требованиях в Российской Федерации» (статьи 2, 3).
63. Федеральный закон от 31 июля 2020 года № 248-ФЗ «О государственном контроле (надзоре) и муниципальном контроле в Российской Федерации».
64. Федеральный закон от 4 апреля 2005 года № 32-ФЗ «Об Общественной палате Российской Федерации».
65. Федеральный закон от 5 апреля 2013 года № 44-ФЗ «О контрактной системе в сфере закупок товаров, работ, услуг для обеспечения государственных и муниципальных нужд» (статьи 31, 104).
66. Федеральный закон от 5 апреля 2021 года № 59-ФЗ «О внесении изменений в статью 354.1 Уголовного кодекса Российской Федерации».
67. Федеральный закон от 6 октября 1999 года № 184-ФЗ «Об общих принципах организации законодательных (представительных) и исполнительных органов государственной власти субъектов Российской Федерации» (статья 26.1).
68. Федеральный закон от 6 октября 2003 года № 131-ФЗ «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации».
69. Федеральный закон от 7 августа 2001 года № 115-ФЗ «О противодействии легализации (отмыванию) доходов, полученных преступным путём, и финансированию терроризма».
70. Федеральный закон от 8 марта 2015 года № 42-ФЗ «О внесении изменений в часть первую Гражданского кодекса Российской Федерации».
71. Федеральный закон от 7 мая 2013 года № 79-ФЗ «О запрете отдельным категориям лиц открывать и иметь счета (вклады), хранить наличные денежные средства и ценности в иностранных банках, расположенных за пределами территории Российской Федерации, владеть и (или) пользоваться иностранными финансовыми инструментами».
72. Федеральный закон от 9 февраля 2009 года № 8-ФЗ «Об обеспечении доступа к информации о деятельности государственных органов и органов местного самоуправления».
73. Федеральный конституционный закон от 21 июля 1994 года № 1-ФКЗ «О Конституционном Суде Российской Федерации» (статья 6).
74. Федеральный конституционный закон от 5 февраля 2014 года № 3-ФКЗ «О Верховном Суде Российской Федерации» (пункт 1 части 7 статьи 2, пункт 7 части 1 статьи 7).
II. СУДЕБНАЯ ПРАКТИКА
1. Riggs v. Palmer, 115 N.Y. 506 (1889).
2. Информационное письмо Президиума Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации от 25 ноября 2008 года № 127 «О некоторых вопросах применения статьи 10 Гражданского кодекса Российской Федерации» (пункт 5).
3. Обзор по отдельным вопросам судебной практики № 1, связанный с применением законодательства и мер по противодействию распространению на территории Российской Федерации новой коронавирусной инфекции (COVID-19) (утверждён Президиумом Верховного Суда Российской Федерации 21 апреля 2020 года).
4. Обзор по отдельным вопросам судебной практики № 2, связанный с применением законодательства и мер по противодействию распространению на территории Российской Федерации новой коронавирусной инфекции (COVID-19) (утверждён Президиумом Верховного Суда Российской Федерации 30 апреля 2020 года).
5. Обзор судебной практики по делам, связанным с оценкой действий правообладателей товарных знаков (утверждён Президиумом Верховного Суда Российской Федерации 15 ноября 2023 года).
6. Определение Верховного Суда Российской Федерации от 3 февраля 2015 года по делу № 32-КГ14-17.
7. Определение Конституционного Суда Российской Федерации от 12 июля 2006 года № 267-О.
8. Определение Конституционного Суда Российской Федерации от 15 сентября 2016 года № 1742-О.
9. Определение Конституционного Суда Российской Федерации от 22 марта 2012 года № 624-О-О.
10. Определение Конституционного Суда Российской Федерации от 26 октября 2021 года № 2167-О.
11. Определение Конституционного Суда Российской Федерации от 4 июня 2007 года № 320-О-П.
12. Определения Конституционного Суда Российской Федерации от 24 сентября 2013 года № 1252-О, от 17 июля 2014 года № 1808-О, от 29 января 2015 года № 99-О (статья 10).
13. Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 17 марта 2009 года № 5-П.
14. Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 18 июля 2024 года № 38-П «По делу о проверке конституционности части 4 статьи 7, абзаца первого части 1 и части 7 статьи 18 Федерального закона „Об ответственном обращении с животными и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации“ в связи с запросом Верховного Суда Республики Бурятия».
15. Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 24 февраля 2004 года № 3-П.
16. Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 4 октября 2016 года № 18-П.
17. Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 17 марта 2004 года № 2 «О применении судами Российской Федерации Трудового кодекса Российской Федерации».
18. Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 21 января 2016 года № 1 «О некоторых вопросах применения законодательства о возмещении издержек, связанных с рассмотрением дела».
19. Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 23 апреля 2019 года № 10 «О применении части четвёртой Гражданского кодекса Российской Федерации» (пункты 154, 162, 170–171).
20. Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 23 июня 2015 года № 25 (пункты 1, 8, 10).
21. Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 24 февраля 2005 года № 3 «О судебной практике по делам о защите чести и достоинства граждан, а также деловой репутации граждан и юридических лиц».
22. Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 9 июля 2013 года № 24 «О судебной практике по делам о взяточничестве и об иных коррупционных преступлениях».
23. Постановление Пленума Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации от 12 октября 2006 года № 53 «Об оценке арбитражными судами обоснованности получения налогоплательщиком налоговой выгоды».
24. Постановление Пленума Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации от 14 марта 2014 года № 16 «О свободе договора и её пределах» (пункт 8).
25. Тематический обзор Верховного Суда Российской Федерации № 14/2026 (утверждён постановлением Президиума Верховного Суда Российской Федерации от 1 июля 2026 года № 17А/2026).
III. Литература
1. Августин Аврелий. О свободном воле // Августин. Творения: в 4 т. СПб.: Алетейя; Киев: УЦИММ-Пресс, 2000.
2. Агарков М. М. Проблема злоупотребления правом в советском гражданском праве // Агарков М. М. Избранные труды по гражданскому праву: в 2 т. М.: Статут, 2002. Т. 1.
3. Берн Э. Игры, в которые играют люди. Люди, которые играют в игры. М.: Эксмо, 2016.
4. Бёрк Э. Размышления о революции во Франции / пер. с англ. М.: Изд-во Московского университета, 2021.
5. Буржуа Л. Солидарность. СПб., 1908.
6. Грибанов В. П. Пределы осуществления и защиты гражданских прав // Грибанов В. П. Осуществление и защита гражданских прав. М.: Статут, 2000.
7. Грин Р. Законы человеческой природы. М.: Альпина нон-фикшн, 2021.
8. Гроций Г. О праве войны и мира: в 3 кн. М.: Ладомир, 1956.
9. Губерман И. М. Гарики на каждый день. Иерусалимские гарики. М.: Захаров, 2011.
10. Даунс Э. Теория демократии // Политическая наука: новые направления. М.: Вече, 1999.
11. Дворкин Р. Империя права. М.: Статут, 2015.
12. Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы. М.: Наука, 1994.
13. Дюги Л. Социальное право, индивидуальное право и преобразование государства. Тверь, 1924.
14. Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Метод социологии. М.: Наука, 1991.
15. Ильин И. А. О сущности правосознания // Ильин И. А. Собрание сочинений: в 10 т. Т. 4. М.: Русская книга, 1994.
16. Ильин И. А. Общая теория права и государства. М.: Зерцало, 2000.
17. Канеман Д. Думай медленно… решай быстро. М.: АСТ, 2016.
18. Канторович Э. Два тела короля. Исследование по средневековой политической теологии. М.: Изд-во Института Гайдара, 2015.
19. Карапетов А. Г. Принцип добросовестности в российском гражданском праве // Карапетов А. Г. Политика правового регулирования частноправовых проблем. М.: Статут, 2018.
20. Кафка Ф. Процесс / пер. с нем. М.: АСТ, 2016 (притча «Перед законом»).
21. Конфуций. Лунь юй (Беседы и суждения) / пер. В. С. Кривцова, И. И. Семененко, П. С. Попова и др. М.: Восточная литература, 2018.
22. Конфуций. Лунь юй (Беседы и суждения) // Китайская философия: антология. М.: Мысль, 1994. (Аналекты II, 3; IV, 16; XIII, 3.)
23. Крозье М. Феномен бюрократии // Крозье М. Избранное. М.: РОССПЭН, 2004.
24. Крозье М. Феномен бюрократии. М.: Прогресс, 1993.
25. Куляскина И. Ю., Титлина Е. Ю. Философия права: учебное пособие для магистрантов направления подготовки 40.04.01 Юриспруденция. Благовещенск: Амурский государственный университет, 2021.
26. Марк Аврелий Антонин. Наедине с собой. Размышления / пер. с древнегреч. и коммент. А. К. Гаврилова; ред. пер. С. М. Роговина. СПб.: Изд-во Олега Абышко, 2014.
27. Мертон Р. Социальная теория и социальная структура. М.: АСТ, 2006.
28. Михельс Р. Социология политической партии в условиях демократии // Олигархические тенденции в современной демократии. М.: Прогресс, 1907/2007.
29. Монтескьё Ш. Л. О духе законов // Избранные произведения. М.: Госполитиздат, 1955.
30. Нерсесянц В. С. Философия права. М.: Норма, 2004.
31. Новгородцев П. И. Введение в философию права. Кризис современного правосознания. М.: Наука, 1996.
32. Новгородцев П. И. Об общественном идеале. М.: Политиздат, 1991.
33. Новицкий И. Б. Принцип доброй совести в проекте обязательственного права // Вестник гражданского права. 1916. № 6.
34. Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. М.: Начала, 1997.
35. О'Нил К. Оружие математического уничтожения. Алгоритмы неравенства. М.: Альпина Паблишер, 2021.
36. Ойкен В. Основы национальной экономики. М.: Экономика, 1996.
37. Олсон М. Логика коллективного действия. Общественные блага и теория групп. М.: Феория, 2014.
38. Паркинсон Н. Законы Паркинсона. М.: Прогресс, 1989.
39. Петражицкий Л. И. Теория права и государства в связи с теорией нравственности. СПб.: Лань, 2000.
40. Покровский И. А. Основные проблемы гражданского права. М.: Статут, 1998.
41. Пуфендорф С. Об обязанности человека и гражданина согласно естественному праву. М.: Изд-во МГУ, 1993.
42. Радбрух Г. Философия права. М.: Юристъ, 2004.
43. Рёпке В. Социальный кризис нашего времени. М.: Сегодня-пресс, 1992.
44. Рёпке В. Экономика свободного общества. Челябинск: Социум, 2011.
45. Роз-Аккерман С. Коррупция и государство: причины, следствия, реформы. М.: Логос, 2003.
46. Савиньи Ф. К. фон. О призвании нашего времени к законодательству и юриспруденции (1814) // Савиньи Ф. К. фон. Система современного римского права. Т. I / пер. с нем. М.: Инфотропик Медиа, 2011.
47. Саймон Г. А. Менеджмент в организациях. М.: Экономика, 1988.
48. Саймон Г. Наука об искусственном. М.: Мир, 1972.
49. Скотт Дж. Благими намерениями государства: Почему и как проваливались проекты улучшения человеческой жизни. М., 2021.
50. Соловьёв В. С. Оправдание добра. Нравственная философия // Соловьёв В. С. Сочинения: в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1988.
51. Фуллер Л. Мораль права. М.: Идея-Пресс, 2007.
52. Харт Г. Л. А. Понятие права. СПб.: СПбГУ, 2007.
53. Хиршман А. О. Выход, голос и лояльность. М.: Изд. дом ВШЭ, 2021.
54. Цицерон. Об обязанностях // Цицерон. Сочинения: в 3 т. Т. III. М.: Наука, 1994.
55. Чичерин Б. Н. Философия права // Чичерин Б. Н. Сочинения: в 4 т. Т. 3. М.: Юристъ, 1999.
56. Шекспир У. Мера за меру (пер. Т. Л. Щепкиной-Куперник) // Шекспир У. Полное собрание сочинений: в 8 т. Т. 7. М.: Искусство, 1960.
57. Эрлих О. Основоположение социологии права / пер. с нем.; под ред. М. Антонова. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2013.
58. Юсов П. А. Содержание и смысл права: монография. Южно-Сахалинск: Изд-во СахГУ, 2011.
IV. ЛИТЕРАТУРА НА ИНОСТРАННЫХ ЯЗЫКАХ
1. Acemoglu D., Robinson J. A. Why Nations Fail: The Origins of Power, Prosperity, and Poverty. New York: Crown Business, 2012.
2. Ainslie G. Specious Reward: A Behavioral Theory of Impulsiveness and Impulse Control // Psychological Bulletin. 1975. Vol. 82. No. 4.
3. Aristoteles. Ethica Nicomachea. V, 10 (1137a–1137b) // Аристотель. Этика (к Никомаху). Кн. V / пер. Э. Радлова. Минск: Литература, 1998.
4. Augustinus. De civitate Dei. IV, 4; XIX, 21 // Августин Аврелий. О граде Божием. Т. II. СПб.: Алетейя, 2000.
5. Bourgeois L. Solidarit;. Paris: Armand Colin, 1896.
6. Campbell D. T. Assessing the Impact of Planned Social Change // Evaluation and Program Planning. 2000. Vol. 23. No. 1 (first circulated 1976).
7. Cicero. De legibus. I, 18 // Цицерон. О государстве. О законах. О природе богов / пер. с лат. М.: Ладомир, 1999.
8. Cicero. De officiis. I, 7, 23; I, 10, 33; III, 15–17, 70 // Цицерон. Об обязанностях // Цицерон. Сочинения: в 3 т. Т. III. М.: Наука, 1994.
9. Confucius. The Analects (Lunyu). XIII, 3; XIII, 23.
10. Corpus Iuris Civilis. Digesta. 1, 1, 7, 1; 1, 1, 10 (Ulpianus); 4, 3, 1; 4, 3, 1, 1–1, 3; 24, 3, 22, 13; Institutiones. IV, 13.
11. Donne J. Devotions upon Emergent Occasions. Meditation XVII. London: Thomas Jones, 1624.
12. Duguit L. Le droit social, le droit individuel et la transformation de l';tat. Paris: Alcan, 1908.
13. Duguit L. Les transformations du droit public. Paris: Armand Colin, 1913.
14. Durkheim ;. De la division du travail social. Paris: F;lix Alcan, 1893.
15. Dworkin R. The Model of Rules I // University of Chicago Law Review. 1967. Vol. 35. No. 1.
16. Ehrlich E. Grundlegung der Soziologie des Rechts. M;nchen; Leipzig: Duncker & Humblot, 1913. Рус. пер.: Эрлих О. Основоположение социологии права. М., 2013.
17. Ehrlich E. Juristische Logik. T;bingen: J. C. B. Mohr, 1918.
18. Fuller L. L. The Morality of Law. Rev. ed. New Haven; London: Yale University Press, 1969.
19. Hart H. L. A. Positivism and the Separation of Law and Morals // Harvard Law Review. 1958. Vol. 71. No. 4.
20. Hart H. L. A. The Concept of Law. Oxford: Clarendon Press, 1961.
21. Kahn-Freund O. On Uses and Misuses of Comparative Law // The Modern Law Review. 1974. Vol. 37. No. 1.
22. Kahneman D., Tversky A. Prospect Theory: An Analysis of Decision under Risk // Econometrica. 1979. Vol. 47. No. 2.
23. Kantorowicz E. H. The King's Two Bodies: A Study in Mediaeval Political Theology. Princeton: Princeton University Press, 1957.
24. Kelsen H. Reine Rechtslehre. Wien: Franz Deuticke, 1934.
25. Klitgaard R. Controlling Corruption. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1988.
26. Kydland F. E., Prescott E. C. Rules Rather Than Discretion: The Inconsistency of Optimal Plans // Journal of Political Economy. 1977. Vol. 85. No. 3.
27. Laibson D. Golden Eggs and Hyperbolic Discounting // Quarterly Journal of Economics. 1997. Vol. 112. No. 2.
28. Merton R. K. Bureaucratic Structure and Personality // Social Forces. 1940. Vol. 18. No. 4.
29. Montesquieu Ch.-L. de. De l'esprit des lois. Gen;ve: Barrillot & Fils, 1748.
30. North D. C. Institutions, Institutional Change and Economic Performance. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.
31. Polanyi K. The Great Transformation: The Political and Economic Origins of Our Time. New York: Farrar & Rinehart, 1944. Рус. пер.: Поланьи К. Великая трансформация: политические и экономические истоки нашего времени. СПб.: Алетейя, 2002.
32. Putnam R. D. Bowling Alone: The Collapse and Revival of American Community. New York: Simon & Schuster, 2000.
33. Radbruch G. Gesetzliches Unrecht und ;bergesetzliches Recht // S;ddeutsche Juristen-Zeitung. 1946. S. 105–108.
34. Savigny F. C. von. Vom Beruf unserer Zeit f;r Gesetzgebung und Rechtswissenschaft. Heidelberg: Mohr und Zimmer, 1814.
35. Seneca. Epistulae morales ad Lucilium. I, 3 // Сенека. Нравственные письма к Луцилию / пер. С. А. Ошерова. М.: Наука, 1977.
36. Shleifer A., Vishny R. W. Corruption // Quarterly Journal of Economics. 1993. Vol. 108. No. 3. P. 599–617.
37. Simon H. A. Administrative Behavior: A Study of Decision-Making Processes in Administrative Organization. New York: Macmillan, 1947.
38. Simon H. A. Designing Organizations for an Information-Rich World // Computers, Communications, and the Public Interest / ed. M. Greenberger. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1971.
39. Strathern M. «Improving Ratings»: Audit in the British University System // European Review. 1997. Vol. 5. No. 3.
40. Thaler R. H., Shefrin H. M. An Economic Theory of Self-Control // Journal of Political Economy. 1981. Vol. 89. No. 2.
41. Thaler R. H., Sunstein C. R. Nudge: Improving Decisions about Health, Wealth, and Happiness. New Haven: Yale University Press, 2008.
42. Thomas Aquinas. Summa Theologiae. I–II, q. 90, a. 1; q. 95, a. 2; q. 96, a. 4; II–II, q. 120.
43. Transparency International. Corruption Perceptions Index 2024. Berlin, 2025.
44. Watson A. Legal Transplants: An Approach to Comparative Law. Edinburgh: Scottish Academic Press, 1974; 2nd ed. Athens: University of Georgia Press, 1993.
45. Wilkinson R., Pickett K. The Spirit Level: Why More Equal Societies Almost Always Do Better. London: Allen Lane, 2009.
Всего позиций: 202.
Дополнение к библиографии: труды автора
— Акобян С. С. Экономика сознания. Экономическое сознание как драйвер региональной дивергенции: анализ проблем качества услуг и миграции кадров в России. — Липецк, 2025.
— Акобян С. Хроноимператив. Время как структура бытия. Книга I. Собор Времени. Великая Темпоральная Стена и поиск иного разума. — Липецк, 2026. — Издание 2-е, согласованное.
— Акобян С. Хроноимператив. Книга II. Гигалогика. Как мыслить категориями десятилетий в эпоху наносекунд. — Липецк, 2026. — Издание 2-е, согласованное.
— Акобян С. Хроноимператив. Книга III. Инвариант и 10-я логика. Что остаётся, когда рушится система. — Липецк, 2026. — Издание 2-е, согласованное.
— Акобян С. Хроноимператив. Книга IV. Время как структура бытия: Книги I–III в одном томе. — Липецк, 2026. — Издание 2-е, согласованное.
— Акобян С. Тайпен. Настольная игра 16;16. Тренажёр темпорального переключения. Полная книга правил. — Липецк, 2026. — Официальная редакция.
Труды автора, перечисленные выше, цитируются в настоящей книге как источники авторской терминологии и эмпирического материала. Математические модели, приведённые в цикле «Хроноимператив», в настоящей книге не используются в качестве обоснования: правовая и экономическая аргументация опирается исключительно на нормативные акты, судебную практику и эмпирические данные.
УКАЗАТЕЛЬ ИМЁН, ТЕРМИНОВ И НОРМАТИВНЫХ АКТОВ
Отсылки даны к главам, приложениям и служебным разделам книги, а не к страницам: нумерация страниц устанавливается при вёрстке. Сокращения: Введ. — Введение; Заключ. — Заключение; гл. — глава; Прил. — приложение. Определения всех терминов приведены в Приложении 3, полные библиографические описания — в Библиографии.
I. Именной указатель
Форма имени приведена к именительному падежу; инициалы даны по библиографии. Указаны разделы, в которых автор или работа содержательно упоминаются; поглавные списки источников и библиография в указатель не входят.
Августин Аврелий — гл. 4, гл. 5
Агарков М. М. — гл. 4, гл. 10
Алексеев Н. Н. — гл. 1
Аристотель — гл. 1, гл. 4, гл. 5
Бенкендорф А. Х. — гл. 1, гл. 5, гл. 7, гл. 12
Буржуа Л. — гл. 7
Ватсон А. — гл. 10
Грибанов В. П. — гл. 10
Гроций Г. — гл. 4
Гудхарт Ч. — гл. 5
Дворкин Р. — гл. 4
Достоевский Ф. М. — гл. 8
Дюги Л. — Введ., гл. 5, гл. 7
Дюркгейм Э. — гл. 7
Иксскюль Я. фон — гл. 3, Прил. 3
Ильин И. А. — Введ., гл. 1, гл. 4, гл. 7, гл. 10
Кан-Фройнд О. — гл. 10
Канеман Д. — Введ., гл. 6
Канторович Э. — гл. 2, гл. 6, гл. 11
Кафка Ф. — гл. 3
Кельзен Г. — гл. 1, гл. 4
Кидланд Ф. — Введ., гл. 2, гл. 6
Конфуций — Введ., гл. 1, гл. 10, Прил. 3
Кривцов А. С. — гл. 10
Крозье М. — Введ., гл. 5
Кэмпбелл Д. — гл. 5
Лайбсон Д. — Введ., гл. 6
Мертон Р. — Введ., гл. 1, гл. 2, гл. 4, гл. 5, гл. 6, гл. 9
Михельс Р. — гл. 9
Монтескьё Ш. — гл. 10
Новгородцев П. И. — Введ., гл. 1, гл. 4, гл. 7, гл. 10
Новицкий И. Б. — гл. 4
Норт Д. — Введ., гл. 11
Ойкен В. — Введ., гл. 3, гл. 10
Олсон М. — гл. 6
Паркинсон Н. — гл. 5
Петражицкий Л. И. — гл. 1
Покровский И. А. — гл. 4
Поланьи К. — гл. 7
Прескотт Э. — Введ., гл. 2, гл. 6
Пуфендорф С. — гл. 4
Радбрух Г. — Введ., гл. 1, гл. 4, гл. 5, гл. 11, гл. 12
Радлов Э. Л. — гл. 4
Райнах А. — гл. 1
Рёпке В. — Введ., гл. 3, гл. 10
Савиньи Ф. К. — гл. 1
Саймон Г. — Введ., гл. 6, гл. 9, Прил. 3
Селигман М. — гл. 5
Сенека — гл. 6
Сервий Сульпиций — гл. 4, гл. 7, гл. 12
Скотт Дж. — Введ., гл. 2, гл. 4, гл. 5, гл. 6
Соловьёв В. С. — Введ., гл. 1, гл. 4, гл. 7, гл. 10
Тверски А. — гл. 6
Толстой Л. Н. — гл. 11, Заключ.
Туманян Ованес. — гл. 11, Заключ.
Ульпиан — гл. 4, гл. 12
Фуллер Л. — гл. 4
Харт Г. Л. А. — гл. 1, гл. 4, гл. 5
Хиршман А. — гл. 9
Цицерон — Введ., гл. 2, гл. 4, гл. 12
Чичерин Б. Н. — Введ., гл. 4, гл. 7, гл. 10
Шекспир У. — гл. 5
Эйнсли Дж. — Введ., гл. 6
Эрлих Е. — гл. 1
Юсов П. А. — гл. 1, гл. 5, гл. 7, гл. 12
II. Указатель основных понятий
Понятия расположены по алфавиту; после каждого указано, где оно вводится и применяется. Определение — в Приложении 3.
Bona fides (добросовестность) — Введ., гл. 1, гл. 3, гл. 4, гл. 10
Адрес риска — Введ., гл. 5, Заключ., Прил. 2, Прил. 4
Архитектура справедливости — Введ., гл. 12, Прил. 6
Гетероморф — гл. 9, Прил. 5, Прил. 6
Гига-логика управления (метафора, употребляется однократно) — гл. 5, гл. 9
Горизонт планирования — гл. 6
Двусторонняя добросовестность — Введ., гл. 7
Добросовестная государственность — Заключ., Прил. 6, Начальные страницы
Добросовестность как темпоральная совесть права — гл. 4
Доктринальная карта — Прил. 6
Закупка вместо ответственности — Заключ., Прил. 2
Замкнутый круг дешевизны — Предисл., Прил. 6, Начальные страницы
Зеркальный императив (принцип взаимности) — Введ., Прил. 2
И и ли (;/;, долг и выгода) — Введ.
Импульсивная миопия — Введ., гл. 4, гл. 5, гл. 6, гл. 8, Прил. 4 и др.
Инвариант права — Введ., гл. 9, гл. 11, гл. 12
Индекс стока — гл. 9, Прил. 1
Инженерия добросовестности — Введ., гл. 9, Начальные страницы
Институциональный разрыв — Введ., гл. 3, гл. 4, гл. 12, Прил. 5
Институциональный умвельт — Введ., гл. 3, Прил. 6, Начальные страницы
Исправление имён (чжэн мин) — Введ., гл. 1, гл. 10, гл. 12, Прил. 5
«Итальянская забастовка» — Введ., гл. 5
Когнитивный суверенитет — Введ., гл. 9, гл. 12, Заключ.
Межвременной арбитраж — гл. 4, гл. 5, гл. 6, гл. 12, Прил. 5
Метрика запаса — гл. 2, гл. 9, Прил. 5
Метрика потока и метрика состояния — Введ., гл. 1, гл. 3, гл. 5, гл. 6, гл. 7 и др.
Метрика процедуры вместо метрики риска — гл. 5
Механика захвата как модель синтеза — гл. 10
«Мешок монет» — Введ., гл. 5, гл. 7, гл. 12, Заключ., Прил. 5
Мост между книгами автора — Прил. 5
Наноразум ведомства (метафора, употребляется однократно) — гл. 9
Непрерывность без центра — гл. 11
Нулевая цена нарушения — гл. 5
Память и мемориализация — гл. 11
Парадокс «лохануться» — Введ., гл. 6, гл. 7, Начальные страницы
«Потолок цен» — Введ., Предисл., гл. 7, гл. 9, гл. 10, Заключ. и др.
Право знать о риске — Введ., гл. 3
Право на понимание — гл. 3
Правовой суверенный консерватизм с социальным солидаризмом — Заключ., Прил. 6, Начальные страницы
Прескриптивный вакуум — Введ., гл. 9, Прил. 5, Прил. 6, Начальные страницы
Принцип необратимости — гл. 11
Принцип соответствия формы содержанию (аксиома книги) — Введ., гл. 9, Заключ., Прил. 6
Пробирщик — гл. 5
Процедурное замещение существа — гл. 3, гл. 5, Прил. 2
Пять осей — Введ., Предисл., Как читать, гл. 12, Заключ., Прил. 4 и др.
Рассогласование формы и содержания — Введ., гл. 1, гл. 2, гл. 3, гл. 6, гл. 7 и др.
«Региональный коэффициент» — Введ., Предисл., Как читать, гл. 7, гл. 8, гл. 9 и др.
Ритуал самоуспокоения — Введ., гл. 6, Прил. 2, Начальные страницы
Символическое регулирование — Прил. 2
Симптоматическая политика — Введ., гл. 2, Начальные страницы
Синь (;, верность слову) — Введ., гл. 10, Прил. 6
Солидаризм — Введ., гл. 6, гл. 7, гл. 9, гл. 11, гл. 12 и др.
Темпоральная иррациональность — Введ., гл. 1, гл. 2, гл. 3, гл. 12, Прил. 5 и др.
Темпоральное окно — гл. 2, Прил. 5, Прил. 6
Темпоральный разрыв — Введ., гл. 2, гл. 5, гл. 6, гл. 9, Прил. 1 и др.
Тест добросовестности — Введ., Заключ., Прил. 2, Прил. 4, Прил. 6, Начальные страницы
Типология инструментов реакции на риск — гл. 2, гл. 5, гл. 6
Три вектора изменения — Как читать, гл. 1, гл. 2, гл. 3, гл. 4, гл. 5 и др.
Три состояния процесса (отчётное, фактическое, теневое) — Введ., гл. 1, гл. 3, гл. 5, гл. 6, гл. 7 и др.
Усечённая прозрачность — гл. 5
Физический референт документа — гл. 9
Формалистический фанатизм — Введ., Заключ., Прил. 4, Прил. 5, Прил. 6
Цивилизационная добросовестность — Введ., гл. 1, гл. 2, гл. 3, гл. 4, гл. 5 и др.
Человеческая мера права — Введ., гл. 8
Четыре неполноты — Введ., Как читать, Прил. 6, Начальные страницы
Четыре принципа — Введ., Предисл., Как читать, Заключ., Прил. 4, Прил. 6
Экономика сознания — Введ., гл. 2, гл. 3, гл. 5, гл. 6, гл. 7 и др.
Эффект «якоря» — Как читать, гл. 6, гл. 8
III. Указатель нормативных правовых актов и судебных решений
Перечень соответствует разделам I и II Библиографии; в скобках опущены перечни статей, на которые книга ссылается. После каждого акта указаны разделы книги, в которых он применяется.
Riggs v. Palmer, 115 N.Y. 506 — гл. 4
Арбитражный процессуальный кодекс Российской Федерации — гл. 1, гл. 4, гл. 5, гл. 8, гл. 10, гл. 12
Германское гражданское уложение §§ 138, 226, 242 — гл. 4, гл. 10
Гражданский кодекс Российской Федерации: часть первая; часть вторая; часть третья — гл. 1, гл. 2, гл. 3, гл. 4, гл. 5, гл. 6, гл. 7, гл. 8, гл. 10, гл. 11, гл. 12
Гражданский кодекс Франции, статьи 1104 — гл. 4
Гражданский процессуальный кодекс Российской Федерации — гл. 1, гл. 3, гл. 4, гл. 5, гл. 8, гл. 10, гл. 12
Закон Российской Федерации о поправке к Конституции Российской Федерации от 14 марта 2020 года № 1-ФКЗ «О совершенствовании регулирования отдельных вопросов организации и функционирования»… — гл. 1, гл. 2, гл. 4, гл. 8, гл. 11
Закон Российской Федерации от 14 января 1993 года № 4292-1 «Об увековечении памяти погибших при защите Отечества» — гл. 11
Закон Российской Федерации от 2 июля 1992 года № 3185-1 «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при её оказании» — гл. 8
Закон Российской Федерации от 26 июня 1992 года № 3132-1 «О статусе судей в Российской Федерации» — гл. 2
Закон Российской Федерации от 27 декабря 1991 года № 2124-1 «О средствах массовой информации» — гл. 12
Информационное письмо Президиума Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации от 25 ноября 2008 года № 127 «О некоторых вопросах применения статьи 10 Гражданского кодекса Российской»… — гл. 4, гл. 7
Кодекс административного судопроизводства Российской Федерации — гл. 1, гл. 2, гл. 3, гл. 4, гл. 5, гл. 8, гл. 10
Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях — гл. 5, гл. 6, гл. 12
Конвенция Организации Объединённых Наций против коррупции — гл. 6
Конституция Российской Федерации — гл. 1, гл. 2, гл. 3, гл. 4, гл. 5, гл. 6, гл. 7, гл. 8, гл. 10, гл. 11, гл. 12
Налоговый кодекс Российской Федерации: часть первая; часть вторая — гл. 4, гл. 7
Обзор по отдельным вопросам судебной практики № 1, связанный с применением законодательства и мер по противодействию распространению на территории Российской Федерации новой коронавирусной… — гл. 4, гл. 6, гл. 7, гл. 8, гл. 12
Обзор по отдельным вопросам судебной практики № 2, связанный с применением законодательства и мер по противодействию распространению на территории Российской Федерации новой коронавирусной… — гл. 4, гл. 6, гл. 7, гл. 8, гл. 12
Обзор судебной практики по делам, связанным с оценкой действий правообладателей товарных знаков — гл. 4, гл. 12
Определение Верховного Суда Российской Федерации от 3 февраля 2015 года по делу № 32-КГ14-17 — гл. 4
Определение Конституционного Суда Российской Федерации от 12 июля 2006 года № 267-О — гл. 2, гл. 4, гл. 12, Прил. 2
Определение Конституционного Суда Российской Федерации от 15 сентября 2016 года № 1742-О — гл. 4, гл. 5, гл. 12, Прил. 2
Определение Конституционного Суда Российской Федерации от 22 марта 2012 года № 624-О-О — гл. 4
Определение Конституционного Суда Российской Федерации от 26 октября 2021 года № 2167-О — гл. 8
Определение Конституционного Суда Российской Федерации от 4 июня 2007 года № 320-О-П — Введ., гл. 4, гл. 6, гл. 12, Заключ., Прил. 2
Определения Конституционного Суда Российской Федерации от 24 сентября 2013 года № 1252-О, от 17 июля 2014 года № 1808-О, от 29 января 2015 года № 99-О — гл. 4
Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 17 марта 2009 года № 5-П — гл. 2, гл. 3, гл. 4, гл. 5, гл. 8, гл. 11, гл. 12
Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 18 июля 2024 года № 38-П «По делу о проверке конституционности части 4 статьи 7, абзаца первого части 1 и части 7 статьи 18»… — гл. 5, гл. 8, Заключ., Прил. 2, Прил. 3, Прил. 6
Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 24 февраля 2004 года № 3-П — гл. 2, гл. 3, гл. 4, гл. 5, гл. 8, гл. 11, гл. 12
Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 4 октября 2016 года № 18-П — гл. 2, гл. 3, гл. 4, гл. 5, гл. 8, гл. 11, гл. 12, Прил. 2
Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 17 марта 2004 года № 2 «О применении судами Российской Федерации Трудового кодекса Российской Федерации» — гл. 2, гл. 3, гл. 4, гл. 5, гл. 6, гл. 7, гл. 8, гл. 11, гл. 12
Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 21 января 2016 года № 1 «О некоторых вопросах применения законодательства о возмещении издержек, связанных с рассмотрением дела» — гл. 2, гл. 3, гл. 4, гл. 5, гл. 6, гл. 7, гл. 8, гл. 11, гл. 12
Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 23 апреля 2019 года № 10 «О применении части четвёртой Гражданского кодекса Российской Федерации» — гл. 2, гл. 3, гл. 4, гл. 5, гл. 6, гл. 7, гл. 8, гл. 11, гл. 12
Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 23 июня 2015 года № 25 — гл. 2, гл. 3, гл. 4, гл. 5, гл. 6, гл. 7, гл. 8, гл. 11, гл. 12
Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 24 февраля 2005 года № 3 «О судебной практике по делам о защите чести и достоинства граждан, а также деловой репутации граждан»… — гл. 2, гл. 3, гл. 4, гл. 5, гл. 6, гл. 7, гл. 8, гл. 11, гл. 12
Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 9 июля 2013 года № 24 «О судебной практике по делам о взяточничестве и об иных коррупционных преступлениях» — гл. 2, гл. 3, гл. 4, гл. 5, гл. 6, гл. 7, гл. 8, гл. 11, гл. 12
Постановление Пленума Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации от 12 октября 2006 года № 53 «Об оценке арбитражными судами обоснованности получения налогоплательщиком налоговой выгоды» — гл. 4, гл. 6, гл. 12
Постановление Пленума Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации от 14 марта 2014 года № 16 «О свободе договора и её пределах» — гл. 4, гл. 6, гл. 12
Постановление Правительства Российской Федерации от 17 августа 2016 года № 851 — гл. 5
Семейный кодекс Российской Федерации — гл. 2, гл. 8
Тематический обзор Верховного Суда Российской Федерации № 14/2026 — гл. 2, гл. 6
Трудовой кодекс Российской Федерации — гл. 2, гл. 3, гл. 5, гл. 7, гл. 8
Уголовно-исполнительный кодекс Российской Федерации — гл. 8
Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации — гл. 4, гл. 5
Уголовный кодекс Российской Федерации — гл. 2, гл. 5, гл. 6, гл. 11, гл. 12
Указ Президента Российской Федерации от 2 июля 2021 года № 400 «О Стратегии национальной безопасности Российской Федерации» — гл. 1, гл. 2, гл. 6, гл. 7, гл. 9, гл. 12
Указ Президента Российской Федерации от 21 июля 2020 года № 474 «О национальных целях развития Российской Федерации на период до 2030 года» — гл. 1, гл. 2, гл. 6, гл. 7, гл. 9, гл. 12
Указ Президента Российской Федерации от 25 марта 2020 года № 206 «Об объявлении в Российской Федерации нерабочих дней»; Указ Президента Российской Федерации от 2 апреля 2020 года № 239 «О»… — гл. 1, гл. 2, гл. 6, гл. 7, гл. 9, гл. 12
Указ Президента Российской Федерации от 29 июня 2018 года № 378 «О Национальном плане противодействия коррупции на 2018–2020 годы» — гл. 1, гл. 2, гл. 6, гл. 7, гл. 9, гл. 12
Указ Президента Российской Федерации от 5 декабря 2016 года № 646 «Об утверждении Доктрины информационной безопасности Российской Федерации» — гл. 1, гл. 2, гл. 6, гл. 7, гл. 9, гл. 12
Указ Президента Российской Федерации от 7 мая 2012 года № 601 «Об основных направлениях совершенствования системы государственного управления» — гл. 1, гл. 2, гл. 6, гл. 7, гл. 9, гл. 12
Указ Президента Российской Федерации от 7 мая 2018 года № 204 «О национальных целях и стратегических задачах развития Российской Федерации на период до 2024 года» — гл. 1, гл. 2, гл. 6, гл. 7, гл. 9, гл. 12
Указ Президента Российской Федерации от 9 ноября 2022 года № 809 «Об утверждении Основ государственной политики по сохранению и укреплению традиционных российских духовно-нравственных»… — гл. 1, гл. 2, гл. 6, гл. 7, гл. 9, гл. 12
Федеральный закон «О Центральном банке Российской Федерации» — гл. 1, гл. 2, гл. 3, гл. 4, гл. 5, гл. 6, гл. 7, гл. 8, гл. 9, гл. 10, гл. 11, гл. 12, Прил. 1, Прил. 2, Прил. 3
Федеральный закон от 10 июня 2008 года № 76-ФЗ «Об общественном контроле за обеспечением прав человека в местах принудительного содержания и о содействии лицам, находящимся в местах»… — гл. 5, гл. 8, Прил. 2
Федеральный закон от 12 января 1995 года № 5-ФЗ «О ветеранах» — гл. 6, гл. 7, гл. 11
Федеральный закон от 13 марта 1995 года № 32-ФЗ «О днях воинской славы и памятных датах России» — гл. 8, гл. 11
Федеральный закон от 15 июля 1995 года № 103-ФЗ «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений» — гл. 8
Федеральный закон от 17 июля 2009 года № 172-ФЗ «Об антикоррупционной экспертизе нормативных правовых актов и проектов нормативных правовых актов» — гл. 1, гл. 2, гл. 3, гл. 5, гл. 6, гл. 9, Прил. 1, Прил. 3
Федеральный закон от 17 января 1992 года № 2202-1 «О прокуратуре Российской Федерации» — гл. 3
Федеральный закон от 18 марта 2020 года № 48-ФЗ «Об уполномоченных по правам человека в субъектах Российской Федерации» — гл. 3, гл. 6, гл. 8, гл. 9, Прил. 2
Федеральный закон от 19 мая 1995 года № 80-ФЗ «Об увековечении победы советского народа в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов» — гл. 11
Федеральный закон от 2 мая 2006 года № 59-ФЗ «О порядке рассмотрения обращений граждан Российской Федерации» — гл. 2, гл. 3, гл. 4, гл. 5, гл. 6, гл. 9, гл. 11, гл. 12, Прил. 2, Прил. 3
Федеральный закон от 21 декабря 1994 года № 68-ФЗ «О защите населения и территорий от чрезвычайных ситуаций природного и техногенного характера» — гл. 11
Федеральный закон от 21 июля 2014 года № 212-ФЗ «Об основах общественного контроля в Российской Федерации» — гл. 3, гл. 8, гл. 9, гл. 10, гл. 12, Прил. 2
Федеральный закон от 21 ноября 2011 года № 323-ФЗ «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации» — гл. 8
Федеральный закон от 21 ноября 2011 года № 324-ФЗ «О бесплатной юридической помощи в Российской Федерации» — гл. 3
Федеральный закон от 22 октября 2004 года № 125-ФЗ «Об архивном деле в Российской Федерации» — гл. 7, гл. 11
Федеральный закон от 24 июля 1998 года № 125-ФЗ «Об обязательном социальном страховании от несчастных случаев на производстве и профессиональных заболеваний» — гл. 7, гл. 11
Федеральный закон от 24 июля 2023 года № 377-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон „Об ответственном обращении с животными и о внесении изменений в отдельные законодательные акты“»… — гл. 5
Федеральный закон от 24 ноября 1995 года № 181-ФЗ «О социальной защите инвалидов в Российской Федерации» — гл. 8
Федеральный закон от 25 декабря 2008 года № 273-ФЗ «О противодействии коррупции» — гл. 6
Федеральный закон от 25 июня 2002 года № 73-ФЗ «Об объектах культурного наследия народов Российской Федерации» — гл. 6, гл. 11
Федеральный закон от 26 октября 2002 года № 127-ФЗ «О несостоятельности» — гл. 6
Федеральный закон от 27 декабря 2018 года № 498-ФЗ «Об ответственном обращении с животными и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации» — гл. 5, гл. 8, Прил. 3
Федеральный закон от 27 июля 2004 года № 79-ФЗ «О государственной гражданской службе Российской Федерации» — гл. 3, гл. 6
Федеральный закон от 27 июля 2006 года № 149-ФЗ «Об информации, информационных технологиях и о защите информации» — гл. 11
Федеральный закон от 27 июля 2006 года № 152-ФЗ «О персональных данных» — гл. 11
Федеральный закон от 27 июля 2010 года № 210-ФЗ «Об организации предоставления государственных и муниципальных услуг» — гл. 3, гл. 5, гл. 6, гл. 8, гл. 10, Прил. 2
Федеральный закон от 27 ноября 2002 года № 156-ФЗ «Об объединениях работодателей» — гл. 7
Федеральный закон от 28 декабря 2013 года № 400-ФЗ «О страховых пенсиях» — гл. 7
Федеральный закон от 28 декабря 2013 года № 442-ФЗ «Об основах социального обслуживания граждан в Российской Федерации» — гл. 8
Федеральный закон от 28 июня 2014 года № 172-ФЗ «О стратегическом планировании в Российской Федерации» — гл. 1, гл. 2, гл. 3, гл. 5, гл. 6, гл. 9, Прил. 1, Прил. 3
Федеральный закон от 3 декабря 2012 года № 230-ФЗ «О контроле за соответствием расходов лиц, замещающих государственные должности, и иных лиц их доходам» — гл. 6
Федеральный закон от 30 декабря 2012 года № 302-ФЗ «О внесении изменений в главы 1, 2, 3 и 4 части первой Гражданского кодекса Российской Федерации» — гл. 4
Федеральный закон от 31 июля 2020 года № 247-ФЗ «Об обязательных требованиях в Российской Федерации» — гл. 3, гл. 9
Федеральный закон от 31 июля 2020 года № 248-ФЗ «О государственном контроле и муниципальном контроле в Российской Федерации» — гл. 6, гл. 9
Федеральный закон от 4 апреля 2005 года № 32-ФЗ «Об Общественной палате Российской Федерации» — гл. 8, гл. 11
Федеральный закон от 5 апреля 2013 года № 44-ФЗ «О контрактной системе в сфере закупок товаров, работ, услуг для обеспечения государственных и муниципальных нужд» — гл. 6, гл. 9
Федеральный закон от 5 апреля 2021 года № 59-ФЗ «О внесении изменений в статью 354.1 Уголовного кодекса Российской Федерации» — гл. 2, гл. 3, гл. 4, гл. 5, гл. 6, гл. 9, гл. 11, гл. 12, Прил. 2, Прил. 3
Федеральный закон от 6 октября 1999 года № 184-ФЗ «Об общих принципах организации законодательных и исполнительных органов государственной власти субъектов Российской Федерации» — гл. 1, гл. 3, гл. 6, гл. 9, Прил. 1
Федеральный закон от 6 октября 2003 года № 131-ФЗ «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации» — гл. 7
Федеральный закон от 7 августа 2001 года № 115-ФЗ «О противодействии легализации доходов, полученных преступным путём, и финансированию терроризма» — гл. 6
Федеральный закон от 7 мая 2013 года № 79-ФЗ «О запрете отдельным категориям лиц открывать и иметь счета, хранить наличные денежные средства и ценности в иностранных банках, расположенных»… — гл. 3, гл. 6
Федеральный закон от 8 марта 2015 года № 42-ФЗ «О внесении изменений в часть первую Гражданского кодекса Российской Федерации» — гл. 4, гл. 8
Федеральный закон от 9 февраля 2009 года № 8-ФЗ «Об обеспечении доступа к информации о деятельности государственных органов и органов местного самоуправления» — гл. 3, гл. 5, гл. 6, гл. 8, гл. 9, гл. 11, Прил. 2, Прил. 3
Федеральный конституционный закон от 21 июля 1994 года № 1-ФКЗ «О Конституционном Суде Российской Федерации» — гл. 1, гл. 2, гл. 4, гл. 8, гл. 11
Федеральный конституционный закон от 5 февраля 2014 года № 3-ФКЗ «О Верховном Суде Российской Федерации» — гл. 7