Акутагава Рюноскэ - Шанхайские путевые заметки

Шанхайские путевые заметки/Акутагава Рюноскэ; перевод с японского С.С. Николаева

1

В море

В день моего отъезда из Токио ко мне зашёл господин Софу Нагано. Как оказалось, он тоже собирался отправиться в путешествие по Китаю примерно через полмесяца. Тогда-то Нагано по доброте душевной поделился со мной чудодейственным средством от морской болезни. Но посудите сами, из Модзи до Шанхая всего двое суток пути. Неужели стоит тащить с собой лекарство от морской болезни ради такой короткой поездки? Видно, трусоват господин Нагано, подумал я, и, поднимаясь по трапу корабля "Чикуго-мару" днём 21 марта, глядя на взволнованный ветром и волнами порт, я вновь посетовал на боязнь моря нашего уважаемого художника, Софу Нагано.
Однако, в наказание за презрение к другу, стоило кораблю выйти в Генкайское море, как оно на глазах начало бушевать. Вместе со мной в каюте оказался господин Масуги. Мы сидели в плетёных креслах на верхней палубе, и брызги волн, разбивающихся о борт, то и дело обдавали нас с головы до ног. Море, конечно, стало совершенно белым, словно кипящим изнутри с оглушительным грохотом. Вдалеке показался силуэт какого-то острова, но это оказалась лишь земля Кюсю. А Масуги, привыкший к морским путешествиям, спокойно выпускал дым сигареты, ничуть не выказывая признаков слабости. Я же, подняв воротник пальто, засунул руки в карманы, время от времени бросая в рот мятные леденцы и, в общем, проникся глубоким уважением к господину Нагано, проявившему предусмотрительность, запасшись лекарством от морской болезни.
Вскоре мой сосед Масуги куда-то исчез. Я же остался сидеть в плетёном кресле, сохраняя видимое спокойствие. Но пусть внешне я и выглядел невозмутимо, в голове бушевала настоящая тревога. Стоило сделать малейшее движение, как тут же начинала кружиться голова. К тому же, в желудке тоже начиналось какое-то неспокойствие. Передо мной постоянно сновал по палубе матрос. (Как я узнал позже, он тоже, на самом деле, был одним из тех, кого можно было пожалеть - страдальцем от морской болезни). Это мельтешение почему-то раздражала меня. А ещё вдалеке, в бушующих волнах, небольшой пароход, изрыгая тонкую струйку дыма, шёл на пределе своих возможностей, казалось, вот-вот утонет. Какая вообще необходимость заставляла его идти сквозь такие волны? Этот корабль в тот момент вызывал у меня гневное раздражение.
Поэтому я изо всех сил старался думать только о приятном, о том, что помогло бы мне забыть о текущих страданиях. Дети, цветы, горшок с кувшинками, Японские Альпы, собачонка… что там ещё было, уже не помню. Ах да, еще кое-что. Говорят, что Вагнер в молодости, когда плыл в Англию, попал в страшный шторм. Именно тот опыт сослужил ему хорошую службу при написании "Летучего голландца". Я обдумывал всё это, но голова кружилась сильнее и сильнее. Тошнота не проходила. В конце концов, Вагнера я был готов скормить собакам.
Минут через десять, когда я лежал в своей каюте, до моего слуха донёсся звук падающей на пол посуды и столовых приборов. Однако я упорно сдерживал рвотные позывы. Возможно, мужество возникло из-за опасения, что морской болезни подвергся только я один. Тщеславие, оказывается, в такие моменты вполне может сойти за бусидо.
Но, как оказалось на следующее утро, по крайней мере, среди пассажиров первого класса, все, за исключением одного американца, пострадали от морской болезни и не вышли к завтраку. Этот же выдающийся американец, поев, в одиночестве сидел в салоне и стучал на пишущей машинке. Когда мне рассказали об этом, мне вдруг стало веселее. Одновременно с этим американец показался мне каким-то чудовищем. Действительно, оставаться совершенно невозмутимым, попав в такую качку, это что-то сверхчеловеческое. Возможно, если бы ему провели медицинский осмотр, выяснилось бы, что у него тридцать девять зубов, или что у него есть маленький хвостик, или обнаружился бы какой-нибудь другой неожиданный факт. Я же, по-прежнему, сидя в плетёном кресле на палубе вместе с господином Масуги, предавался этим пылким фантазиям. Море, словно напрочь забыв о вчерашнем шторме, синело, и лежал вдалеке у правого борта силуэт острова Чеджу.

2

Первый взгляд (Начало)

Едва мы вышли за пределы пристани, как дюжины, если не сотни, рикш мгновенно окружили нас. "Нас" -это Мурату-куна из нашей компании, Томодзуми-куна, Джонса из Международного телеграфного агентства и меня. Вообще, образ рикши, возникающий у японца, отнюдь не отталкивающий. Скорее уж, в его энергичности есть что-то от лихости в духе Эдо. Но в Китае рикша - само воплощение грязи, и это не преувеличение. К тому же, на первый взгляд, все работники выглядят весьма подозрительно. И вот они, со всех сторон и вплотную, тянут к нам свои шеи, и громко что-то выкрикивают. Японская дама, сошедшая на берег, наверняка почувствовала бы неудовольствие. Я, к примеру, когда один из них схватил меня за рукав пальто, невольно попятился за высокого Джонса.
Лишь вырвавшись из этого окружения рикш, мы наконец-то уселись в повозки. Но едва повозка тронулась, лошадь безрассудно врезалась в кирпичную стену на углу улицы. Молодой китайский кучер с раздражением стал хлестать лошадь кнутом. Лошадь же, уткнувшись носом в кирпичную стену, лишь безумно виляла задом. Повозка чуть не перевернулась. На улице тут же собралась толпа. Похоже, в Шанхае невозможно спокойно сесть в повозку, не приготовившись к смерти.
Через некоторое время повозка снова двинулась, и мы выехали к реке с железным мостом. Река была так плотно усеяна лодками, что воды не было видно. По краю реки плавно двигалось множество зеленых трамваев. Куда ни глянь, везде трех- или четырехэтажные здания из красного кирпича. По широким асфальтированным улицам торопливо шли европейцы и китайцы. И эта многонациональная толпа, стоило индийскому полицейскому в красном тюрбане подать знак, охотно уступала дорогу повозкам. Налаженность дорожного движения, даже при самом пристрастном взгляде, никак не сравнима с японскими городами вроде Токио или Осаки. Раньше я слегка побаивался отваги рикш и повозок, но, глядя на эту оживленную картину, постепенно пришел в хорошее расположение духа.
Вскоре повозка остановилась перед отелем "Восточно-Азиатская компания", где в прошлом был убит Ким Оккюн. Мурата-кун, выскочивший первым, протянул кучеру немного денег. Но кучер, видимо, посчитав это недостаточным, никак не убирал руку. Более того, брызжа слюной, он что-то яростно выговаривал. Однако Мурата-кун, сделав вид, что ничего не слышит, направился ко входу. Джонс и Томодзуми-кун, судя по всему, тоже не обращали никакого внимания на красноречие кучера. Мне стало слегка жаль этого китайца. Но, решив, что, вероятно, это такой шанхайский обычай, я поспешил за ними в здание. Обернувшись еще раз, я увидел, что кучер уже совершенно спокойно сидит на своем месте, как будто ничего и не было. Если так, то зачем тогда было столько шума?
Нас сразу же провели в темноватую, но при этом кричаще украшенную странную приемную. Действительно, здесь и Ким Оккюну пришлось бы несладко, не знаешь, из какого окна в любой момент в тебя могут запустить пулю. Пока я размышлял об этом, в комнату торопливо вошел энергичный хозяин в европейском костюме, шлепая тапочками. Как выяснилось из разговора с Муратой-куном, именно Савамура-кун из нашей компании в Осаке посоветовал поселиться в этом отеле. Но этот бравый хозяин, видимо, решил, что сдача комнаты Акутагаве Рюноскэ не принесет выгоды, если его вдруг убьют, и сообщил, что, к сожалению, передняя комната около входа занята. Когда мы пошли осмотреть эту комнату, там оказалось почему то две кровати, но стены были закопченными, шторы старыми, и даже стула приличного не было… Короче говоря, это было такое помещение, где было бы неуютно, если ты не призрак Ким Оккюна. И вот, будучи вынужденным отказаться от любезности Савамуры-куна, посоветовавшись с тремя приятелями, я решил перебраться отсюда в гостиницу "Мандзайкан", расположенную неподалеку.


3


Первый взгляд (Продолжение)

В тот вечер я вместе с Джонсом пошел поесть в ресторан под названием "Шеффеад". Это место было оформлено очень приятно, как стены, так и столы. Хотя все официанты были китайцами, среди посетителей по соседству не было ни одного жёлтого лица. Еда, по сравнению с едой на судах почтовой компании, была определенно на тридцать процентов лучше. Мне даже стало приятно немного поговорить с Джонсом по-английски, употребляя "yes" и "no".
Джонс неторопливо уплетал карри из нанкинского риса, рассказывая разные истории о жизни после разлуки. Среди них была и такая. Как-то вечером Джонс… Если я буду обращаться к нему "Джонс-кун", у меня почему-то не возникнет чувство товарищества. Он был англичанином, прожившим в Японии пять лет. На протяжении этих пяти лет (хотя мы однажды и поссорились) мы всегда были близки. Мы вместе стояли в очереди в Кабуки-дза. Мы купались в море в Камакуре. Мы даже устраивали беспорядки с опрокидыванием чашек в чайном домике в Уэно почти посреди ночи. Тогда он, не снимая праздничных хакама Кумэ Масао, внезапно прыгнул в пруд. Если я буду называть его "кун", то, возможно, я больше всего обижу его. Кстати, хочу сразу отметить, что я дружу с ним потому, что он превосходно говорит по-японски, а не потому, что я хорошо знаю английский. -Так вот, как-то вечером этот самый Джонс пошел выпить в какое-то кафе и увидел, что там сидит одна-единственная японская официантка, грустно опустив голову. Он был человеком, который часто говорил, что Китай - это его хобби, а Япония - страсть. Особенно в то время, когда он только переехал в Шанхай, он, должно быть, сильно скучал по Японии. Он, говоря по-японски, сразу же заговорил с этой официанткой. "Когда вы приехали в Шанхай?" -"Я только вчера приехала". -"Разве вы не хотите вернуться в Японию?". Когда Джонс спросил ее об этом, она вдруг заплакала. "Как же я хочу вернуться домой". Джонс вставлял это "Как же я хочу вернуться домой" между английскими фразами. И при этом он хихикал. "Я тогда ужасно размяк".
После ужина мы прогулялись по оживленной улице Сималу. А затем отправились в "Кафе Паризьен", чтобы немного посмотреть танцы.
Танцевальный зал был довольно большим. Но то, как свет от электрических ламп становился то синим, то красным в такт музыке оркестра, очень напоминало Асакусу. Единственное, что касалось мастерства оркестра, то Асакуса никак не могла тягаться с этим местом. Только здесь, даже в Шанхае, можно было почувствовать атмосферу танцевального зала для европейцев.
Мы, потягивая анисовый ликер за угловым столиком, наблюдали, как филиппинская девушка в ярко-красном платье и американский юноша в пиджаке весело танцуют. У Уитмена или у кого-то еще есть короткое стихотворение о том, что молодые мужчина и женщина прекрасны, но красота пожилых мужчины и женщины особенная. Когда пожилая английская пара подошла к нам танцевать, я, наблюдая за ними засомневался. Но Джонс, услышав это, только фыркнул и с презрением отмахнулся от моих восторгов. Ему, глядя на танец пожилой пары, независимо от того, полные они или худые, хотелось рассмеяться.


4


Первый взгляд (Конец)

Когда мы вышли из "Кафе Паризьен", на широких улицах почти не осталось прохожих. Однако, взглянув на часы, оказалось, что не прошло и одиннадцати. На удивление в Шанхае рано ложатся спать.
Но эти ужасные рикши всё ещё слонялись повсюду. И, увидев нас, они обязательно что-нибудь говорили. Днём Мурата-кун научил меня китайскому слову "пуяо" -"не нужно". Конечно, "пуяо" означает "не нужно". Поэтому, как только я видел рикшу, я тут же, словно заклинание против злых духов, начинал повторять "пуяо, пуяо". Это были мои первые памятные китайские слова. Читатель, которому непонятно, как радостно я бросал эти слова в рикш, наверняка никогда не изучал иностранный язык.
Мы шли по тихой улице, шаги наши отдавались эхом. Справа и слева от нас кирпичные дома в три-четыре этажа иногда заслоняли усыпанное звёздами небо. А иногда огни уличных фонарей освещали белые стены ломбардов, на которых толстой кистью была нарисована большая опознавательная надпись. Иногда прямо над тротуаром висела вывеска некой женщины-врача, а иногда на облупившейся штукатурке или ещё где-нибудь была приклеена реклама южных сигарет. Но сколько бы мы ни шли, до моей гостиницы было далеко. В конце концов, то ли от ликёра, то ли ещё от чего, у меня в горле пересохло.
- Эй, нет ли где выпить? У меня ужасно пересохло в горле.
- Прямо там есть одно кафе. Ещё немного потерпи.
Через пять минут мы сидели за маленьким столиком, потягивая холодную содовую.
Это кафе было гораздо хуже, чем "Паризьен". У раскрашенной в розовый цвет стены китайский мальчик с пробором играл на большом пианино. А в середине кафе три-четыре английских матроса, обнимая девиц с ярким румянцем на щеках, продолжали свои распутные танцы. Наконец, у стеклянной двери у входа китайская старуха, которой я сказал "пуяо", безучастно наблюдала за танцами. Мне стало казаться, что я смотрю иллюстрацию в газете. Название картины, конечно же, "Шанхай".
Тут снаружи ворвались человек пять-шесть таких же матросов. Больше всех досталось старухе, стоявшей у двери. Когда пьяные матросы грубо распахнули дверь, старуха уронила корзину, висевшую у неё на руке. Но и самим матросам было не до этого. Вместе с теми, кто уже танцевал, они совершенно обезумели. Старуха что-то бормотала себе под нос, собирая упавшие на пол розы. Но пока она их собирала, их топтали сапогами матросов…
-Пойдём?
Джонс, словно почувствовав отвращение, вдруг поднял своё огромное тело.
-Пойдём.
Я тут же встал. Но у наших ног повсюду валялись разбросанные розы. Направляясь к двери, я вспомнил картины Домье.
-Эй, жизнь, знаешь…
Затем, он бросил в корзину старухи серебряную монету, а потом он повернулся в мою сторону:
-…Жизнь -это что? -…Жизнь -это дорога, усыпанная розами!
Мы вышли из кафе. Там по-прежнему несколько рикш ожидали клиентов. Увидев нас, они наперебой бросились к нам со всех сторон. Рикши, конечно, пуяо. Но в этот момент я обнаружил, что у нас появился еще один докучливый спутник. К нам откуда-то привязалась эта старуха-цветочница, она что-то настойчиво бормотала, протягивая руку, словно нищенка. Похоже, она думала, что, получив серебряную монету, она снова заставит нас раскошелиться. Мне стало жалко эти красивые розы, проданные такой жадной женщиной. Эта наглая старуха и кучер, попавшийся днём… Это касалось не только моего первого взгляда на Шанхай. К сожалению, это был в то же время, конечно, и мой первый взгляд на Китай.

5

Больница

На следующий день я слёг. А ещё через день попал в больницу Сатоми-сана. Болезнь называлась, кажется, сухим плевритом. Поскольку я заболел плевритом, то от задуманного китайского путешествия, хоть и неохотно, придётся пока отказаться. От этой мысли стало очень грустно. Я сразу же отправил телеграмму в редакцию Осаки о том, что лежу в больнице. В ответ от Сусукиды-сана пришла телеграмма: «ВЫЗДОРАВЛИВАЙТЕ». Но если я пролежу в больнице месяц или два, то, конечно, в редакции тоже будут в затруднении. Я с облегчением обрадовался ответу Сусукиды, но, думая о своей обязанности вести путевые заметки, не мог не чувствовать себя все более и более неуверенно.
К счастью, в Шанхае, помимо Мураты-куна и Томозуми-куна из редакции, были ещё друзья студенческих лет, такие как Джонс и Нисимура Тэкити. И эти друзья, и знакомые, несмотря на свою занятость, постоянно навещали меня. К тому же, благодаря моей небольшой известности как писателя, я время от времени получал цветы и фрукты от незнакомых людей. Однажды банки с печеньем выстроились у подушки в таком количестве, что я даже немного затруднялся, как от них избавиться. (Спасли меня от этого затруднения, опять же, мои любимые друзья и знакомые. Все они, с точки зрения больного, были удивительно прожорливыми). Но я не только был благодарен за эти подарки. Среди незнакомых гостей появилось два-три человека, с которыми я довольно быстро перешёл на дружеское общение без всяких стеснений. Поэт Ёсоки-кун был одним из них. Исигуро Масакичи также был одним из них. Хата Хироши-кун из Шанхайского отделения информационного агентства "Тохо" также был одним из них.
Но поскольку температура около 37,5 градусов никак не спадала, беспокойство по-прежнему оставалось беспокойством. Иногда даже среди бела дня мне становилось настолько страшно умереть, что я просто не мог лежать на месте. Стремясь, во что бы то ни стало, избежать этого нервного расстройства, днём я читал всё подряд, более двадцати книг на иностранных языках, которые любезно одолжили Икава-сан из Южно-маньчжурской железной дороги и Джонс. Именно в это время я читал рассказы Ла Мотт, стихи Титченса и рассуждения Джайлса. Ночью же, -это было тайной от Сатоми-сана, -я, боясь бессонницы, каждый вечер, без исключения, принимал кармотин. Но даже при этом я раздражался, когда иногда просыпался перед рассветом. Помню, в сборнике стихов О Чжикая "Уюй-цзи" была строчка: «Лекарства не помогают, кошмары часты». Это не о поэте, который болел. Это стихотворение, оплакивающее серьезную болезнь его жены, но даже если бы оно было написано обо мне в тот момент, оно было бы буквально пронзительным. "Лекарства не помогают, кошмары часты" - сколько раз я произносил эту фразу, лёжа в постели!
Тем временем весна, не стесняясь, всё углублялась и углублялась. Нисимура рассказывал о персиках в Лунхуа. Монгольский ветер, поднимая в воздух желтую пыль, делал так, что солнца совсем не было видно. Кто-то приносил в качестве гостинца манго. Казалось, наступила лучшая погода для того, чтобы посмотреть Сучжоу и Ханчжоу. Через день мне делали инъекцию доиозикала, и я думал о том, когда же наступит тот день, когда я больше не буду лежать в этой постели…
Если бы я стал писать о том, что было в больнице, я, наверное, мог бы написать ещё много чего. Но поскольку это не имеет большого отношения к Шанхаю, я думаю, что ограничусь этим. Единственное, что я хотел бы добавить, это то, что Сатоми-сан был поэтом нового направления. И кстати, позвольте мне привести один пример его стихов:

Вс; подкладываю дрова,
рассказывая о внутриутробных
толчках

6

Внутри города (Начало)

Со мной пошёл осматривать Шанхай изнутри поэт Ёсоки.
Был пасмурный дождливый полдень. Запряжённая лошадьми повозка помчалась по оживлённой улице. Там была лавка, где целые ряды круглых жареных цыплят цвета киновари свисали вниз. Была лавка, где в зловещем порядке висели разнообразные лампы. Была, казалось бы, богатая ювелирная, где ярко сияли изящные изделия из серебра, и была бедная винная лавка с ветхой вывеской в стиле Тай-Бо. Любуясь этими китайскими лавками, повозка вдруг сбавила скорость и свернула в переулок, видневшийся впереди. Ёсоки объяснил, что раньше вдоль этой широкой улицы возвышалась городская стена.
Спрыгнув с повозки, мы тут же свернули в узкий переулок. Это был даже не переулок, а скорее проход. По обеим сторонам этого узкого прохода тесно стояли лавки, продававшие принадлежности для мацзяна и изделия из сандалового дерева. Под нависающими карнизами висело бесчисленное множество вывесок, так что увидеть небо было затруднительно. И народу было очень много. Стоило только засмотреться на дешёвые печати, выставленные у лавки, как тотчас же на кого-нибудь натыкался. Более того, эти суетливые прохожие были в основном китайскими простолюдинами. Следя за Ёсоки, я шёл по каменным плитам очень осторожно, стараясь не смотреть по сторонам.
Выйдя к концу этого прохода, мы увидели знаменитую Чайную беседку посреди озера. Хотя она и называется Чайной беседкой посреди озера, на самом деле это заброшенная чайная, которая вот-вот развалится. Более того, если посмотреть на пруд за её пределами, то там плавает густая синяя тина, так что цвет воды почти не виден. Пруд окружает каменная ограда, тоже довольно подозрительного вида. Когда мы как раз подошли туда, китаец с косой, в длинной одежде из светло-голубого хлопка… -Кстати, вставлю в этот момент: по мнению Кикути Кана, я часто использую в своих романах вульгарные слова, такие как "отхожее место" и тому подобное. И это потому, что я пишу стихи и, естественно, подвергся влиянию конского навоза Бусона и конской мочи Басё. Я, конечно, не собираюсь игнорировать мнение Кикути. Но когда пишешь очерк о Китае, где само место по себе низкопробно, время от времени приходится нарушать приличия, иначе невозможно создать живое описание. Если вам кажется, что это ложь, пусть кто-нибудь попробует написать сам. -Так вот, вернёмся к тому, с чего начали: этот китаец неторопливо мочился в пруд. Пытается ли Чэнь Шуфань поднять знамя восстания, угасает ли мода на стихи на разговорном языке, всплывает ли англо-японский союз -ничто из этого совершенно не интересует этого человека. По крайней мере, в его взгляде и поведении было такое безмятежное спокойствие, которое наводило именно на такую мысль. Китайская беседка, возвышающаяся на фоне пасмурного неба, пруд, распространяющий болезненный зелёный цвет, косая струйка мочи, льющаяся в пруд, -это не совсем унылый и милый пейзаж. Это горький и ужасный символ нашей великой державы. Я внимательно вглядывался в этого китайца. Но Ёсоки, к сожалению, это не показалось чем-то новым, заслуживающим восхищения.
-Смотрите, всё, что течёт по этим плитам, -это моча.
Ёсоки, усмехнувшись, быстро свернул за угол пруда. И действительно, в воздухе витал тяжёлый запах. Как только я почуял этот запах, магия тут же рассеялась. Беседка посреди озера оказалась просто беседкой посреди озера, а моча -просто мочой. Поднимая ноги, я поспешил за Ёсоки. Нельзя предаваться бессмысленным восторгам.

Тай Бо - легендарный мудрец,символизирующего простоту и мудрость.
Чэнь Шуфань - военный деятель периода Китайской Республики.
Англо-японский союз - альянс между Великобританией и Японией, существовавший с 1902 по 1923 год, играл значительную роль в политике обеих стран.


7

Внутри города (Продолжение)
Пройдя немного дальше, мы увидели сидящего слепого старика-попрошайку. По сути, нищий -это что-то романтичное. Романтизм - предмет бесконечных споров, но, по крайней мере, одной из его характерных черт, кажется, является стремление к чему-то всегда непознанному, такому как Средневековье, призраки, Африка, мечты, женская логика. Если так, то вполне естественно, что нищий романтичнее, чем офисный служащий. Но когда дело доходит до китайского попрошайки, непознанное становится не простым или двойным. Лежать на улице под дождем, носить только огрызки газетной бумаги, лизать коленные чашечки, гноящиеся, словно гранат -в общем, они становятся настолько романтичными, что становится немного не по себе. Если почитать китайские романы, то часто встречаются истории о том, как даосский отшельник или небожитель, из прихоти, превращался в нищего. Это романтизм, естественно развившийся из образа китайского попрошайки. Японский попрошайка не обладает такой сверхъестественной нечистотой, как китайский, поэтому такие истории не рождаются. Максимум, на что он способен, -запустить ружьём в носилки генеральской семьи или напоить чаем из горного ручья мастера чайной церемонии, и это всё, на что он может рассчитывать. -Я слишком ушёл в сторону, но этот слепой старик-попрошайка выглядел так, будто в него превратился бессмертный с красными ногами или железной тростью. Особенно если посмотреть на каменные плиты перед ним, то вся его трагическая жизнь была красиво написана мелом. Пишет, похоже, даже лучше, чем я. Я задался вопросом, кто делает надписи для этих попрошаек.
Когда мы вышли на следующий проход, там оказалось много антикварных лавок. В какую бы лавку ни заглянул, повсюду были медные курильницы, глиняные лошади, эмалированные чаши, бутыли с драконьей головой, нефритовые пресс-папье, шкафы с перламутром, ширмы из мрамора, чучела фазанов, ужасные работы Цю Ина -всё это в беспорядке загромождало пространство, а хозяин в китайской одежде, попыхивая водяной трубкой, как ни в чём не бывало ожидал покупателей. Я немного поинтересовался ценами, но, даже если отбросить половину от заявленной цены, они не оказались особенно низкими. Как сказал мне Ходзума Катори после моего возвращения в Японию, для покупки антиквариата лучше бродить по улице Накатори в районе Нихонбаси в Токио, чем ехать в Китай.
Пройдя сквозь ряды антикварных лавок, мы вышли к большому храму. Это был Храм городского божества, хорошо знакомый по почтовым открыткам. В храме паломники приходили, сменяя друг друга, совершая земные поклоны. Конечно, людей, подносящих благовония и сжигающих бумажные деньги, было больше, чем можно себе представить. Из-за дыма лаки на табличках и колоннах выглядели странно засаленными. Возможно, единственное, что не закоптилось, это висящие под потолком бумажные деньги из золота и серебра и спиральные благовония. Уже одного этого было достаточно, чтобы вызвать во мне, как и в случае с попрошайкой, воспоминания о читанных в прошлом китайских романах. Тем более, когда дело доходило до статуй, похожих на судей, стоящих слева и справа, или статуи, похожей на Городского Бога, восседающего прямо в центре, -это было почти то же самое, как смотреть иллюстрации к книгам вроде "Ляо Чжай Чжи И" или "Синь Ци Се". Я с большим почтением оставался там очень долго, не обращая внимания на дискомфорт Ёсоки.
• Ходзума Катори - известный японский скульптор и специалист по металлу.
• Цю Ин - выдающийся китайский художник эпохи Мин.
• Ляо Чжай Чжи И (Новеллы Пу Сун-лина «Рассказы Ляо Чжая о необычайном») и Синь Ци Се («Новые записи Ци Се» Юань Мэя) - знаменитые сборники китайских рассказов о сверхъестественном.


8

Внутри города (Конец)

Уже и говорить нечего, но в китайских романах, много рассказов о демонах и лисах, у Городского Бога и всех его помощников-судей и демонов-слуг нет ни минуты покоя. Городской Бог открывает судьбу студента, проведшего ночь под его крышей, а судья пугает насмерть вора, который рыщет по городу. Кажется, что всё хорошо, но есть Городской Бог-разбойник, который принимает сторону злодеев, если ему подносят собачье мясо в качестве жертвы. Поэтому нередки случаи, когда служивый или демон-слуга, преследуя жену человека, ломает себе локоть, теряет голову и выставляет себя прилюдно на посмешище. Читая об этом только в книгах, трудно составить себе чёткое представление. То есть, хотя суть и понятна, ощущения не совпадают. Это немного раздражает, но, увидев этот Храм городского бога своими глазами, понимаешь, что, как бы абсурдно ни были написаны китайские романы, можно согласиться с причинно-следственной связью, из которой родились эти фантазии. Да, такой краснолицый судья вполне мог бы подражать выходкам злодеев. Такому бородатому городскому богу и подобает восходить в ночное небо, окружённому внушительным почётным караулом.
Подумав об этом, я снова вместе с Ёсоки осмотрел различные уличные лавки, стоящие перед храмом. Носки, игрушки, стебли сахарного тростника, перламутровые пуговицы, платки, арахис и ещё множество грязных продуктовых лавок. Конечно, здесь было столько же народу, сколько на японском празднике. Там идёт китайский модник в ярком полосатом костюме и галстуке с аметистовой булавкой. А тут идёт старушка с серебряным кольцом на запястье, в старинной одежде с перебинтованными ногами, на которых с трудом держатся миниатюрные башмачки. Чэнь Цзинцзи из "Цзинь Пин Мэй", Си Шии из "Пин Хуа Бао Цзянь" - среди такого множества людей наверняка найдутся герои, подобные им. Но вряд ли где-то поблизости окажутся Ду Фу, Юэ Фэй, Ван Янмин или Чжугэ Лян. Другими словами, современный Китай - это не тот Китай, который можно найти в стихах и литературе. Это Китай непристойный, жестокий, жадный и похожий на тот, что изображён в романах. Дешёвый ориентализм, восхищавшийся фарфоровыми пагодами, водяными лилиями и вышитыми птицами, постепенно выходил из моды даже на Западе. И японской любви к китаизмам, знающим Китай только по "Вэнь Чжан Гуй Фань" и "Сокровищнице стихов эпохи Тан", тоже пора исчезнуть.
Затем мы вернулись и прошли мимо большой чайной, расположенной рядом с прудом. Внутри чайной, похожей на буддийский монастырь, посетителей оказалось на удивление немного. Но как только мы вошли туда, звуки жаворонков, рисовых птичек, попугаев - всех видов мелких птиц - обрушились на мои уши, как невидимый ливень. Оказывается, под тёмным потолком повсюду висели клетки с птицами. То, что китайцы любят птиц, я узнал не сегодня. Но я и представить себе не мог, что они будут выстраивать так много клеток и заставлять птиц так сильно шуметь. Вместо того чтобы наслаждаться пением птиц, мне пришлось зажать уши, чтобы не лопнули барабанные перепонки. Я почти убежал, подгоняя Ёсоки, и выскочил из этой ужасной чайной, наполненной пронзительными криками.
Но пение птиц было не только внутри чайной. Даже выбравшись наружу, с клеток, висевших рядами справа и слева вдоль узкой улицы, доносилось непрерывное щебетание. Впрочем, это были не просто бездельники, забавляющиеся пением птиц. Это были специализированные магазины по продаже маленьких птичек выстроившиеся в ряд, но по правде говоря, я до сих пор не могу понять, были ли это магазины по продаже птичек или клетки для птиц.
"Подождите немного. Я куплю одну птичку", - сказал мне Ёсоки и вошёл в один из этих магазинов. Немного дальше находилась фотостудия, покрашенная краской. Пока я ждал Ёсоки, я любовался фотографиями Мэй Ланьфана, выставленными в витрине и думал о детях, ждущих возвращения Ёсоки.
Чэнь Цзинцзи - персонаж эротического романа "Цзинь Пин Мэй" ("Слива в золотой вазе").
Си Шии - имя главного героя эротического романа "Пин Хуа Бао Цзянь", из эпохи династии Цин.
Вэнь Чжан Гуй Фань - учебник по китайской литературе, использовавшийся в Японии (Бунсё кихан).
Мэй Ланьфан -китайский актёр, роли женского амплуа «дань» в пекинской опере.

9

Театральная сцена (Начало)

В Шанхае у меня было всего два-три раза возможность посмотреть спектакль. Я стал знатоком театра "в ускоренном темпе" уже после поездки в Пекин. Но среди актеров, которых я видел в Шанхае, были такие знаменитые мастера ушэн (мужское амплуа, военный), как Гай Цзяотянь, и хуадань (женское амплуа), как Люй Мудань и Сяо Цуйхуа - в общем, были самые именитые артисты того времени. Но прежде чем говорить об актерах, нужно описать сцену в театре. Иначе, возможно, читателю не будет ясно, что из себя представляет китайский театр.
Один из театров, куда я ходил, назывался "Тяньчэн Утай". Это трёхэтажное здание, недавно построенное и выкрашенное белой штукатуркой. Второй и третий этажи, с полукруглыми балконами, окружёнными латунными перилами, конечно же, были подражанием современной западной моде. На потолке висели три большие, ярко горящие электрические люстры. В зрительном зале на кирпичном полу стояли плетёные кресла в ряд. Но, поскольку это Китай, даже с плетёными креслами нельзя расслабляться. Однажды я сидел в таком кресле с господином Мурата, и, как я и опасался, клопы в нескольких местах покусали меня за запястье. Но в основном в театре довольно чисто, чтобы не чувствовать дискомфорта.
По обеим сторонам сцены висели большие часы (правда, одни из них стояли). Под ними располагалась реклама сигарет с яркими цветами. Над сценой, среди гипсовых роз и акантов крупными буквами было написано "Тяньшэн Жэньюй" ("Голоса небес и людей"). Сцена была, возможно, шире сцены театра "Юракудза". Здесь тоже уже были установлены западные софиты. Что касается занавеса - ну, что касается занавеса, то его вообще не использовали для обозначения отдельных действий. Но для смены декораций - вернее, в качестве самих декораций - иногда использовался дешёвый рекламный плакат "Сучжоуского банка" и "Сигарет Саньпаотай", то есть "Three Castles". Во всех театрах плакат, как правило, раздвигался в обе стороны от центра. В остальное время задний фон был закрыт. На заднем плане было написано маслом изображение интерьеров и экстерьеров, как новых, так и старых. Но поскольку таких фонов было всего два-три вида, то пейзаж не менялся, даже когда Цзян Вэй скакал на коне или У Сун совершал убийство. В левой части сцены находились китайские музыканты с хуцинем (двухструнная скрипка), юэцинем (круглая лютня) и гонгами. Среди них можно было увидеть одного-двух музыкантов в кепках.
Если говорить о порядке просмотра спектакля, то можно было смело заходить куда угодно, независимо от того, какой у вас билет - первого или второго класс. В Китае принято платить за место после того, как его заняли, так что в этом плане было очень удобно. Как только вы находите место, вам приносят горячее полотенце и печатную программу. Конечно, вам обязательно принесут большой керамический чайник. А вот насчёт семечек арбуза или дешёвых конфет вы можете решить, нужны они вам или нет. Однажды я отказался от горячего полотенца на некоторое время после того, как увидел, как солидный китаец, сидевший рядом со мной, тщательно вытер лицо, а затем высморкался в него. Что касается оплаты, то, включая чаевые официанту, стоимость первого класса, думаю, составляла от двух до полутора юаней. Я говорю "думаю", потому что господин Мурата всегда платил за меня.
Особенностью китайского театра является то, что шум музыки превосходит все самые смелые ожидания. Особенно в военных пьесах (бугэ) с большим количеством поединков. Несколько здоровенных мужиков в углу сцены, как будто участвуя в настоящем поединке, отчаянно колотят в гонги. Так что это совсем не "Небесные голоса и человеческие речи". На самом деле, пока я не привык, я не мог усидеть на месте, не зажав уши руками. А господин Мурата, наоборот, чувствовал себя неуютно, когда музыка стихала. Более того, он утверждал, что, даже находясь вне театра, он мог, услышав звук музыки, примерно понять, какую пьесу играют. "Мне нравится это шумное место", - говорил он. И каждый раз, когда он это говорил, я начинал сомневаться в его здравомыслии.

10

Театральная сцена (Конец)

Взамен на это, в китайском театре неважно, разговаривают ли зрители, плачут ли дети -это абсолютно не мешает и не раздражает. Это очень удобно. Возможно, в Китае, чтобы шум не мешал слушать пьесу, даже если зрители не тихие, придумали такую громкую музыку. На самом деле, когда я смотрел спектакль, Мурата рассказывал мне про сюжет, имена актеров и смысл песен, но ни один из зрителей в трех домах по обе стороны от нас ни разу не выказал недовольства.
Второй особенностью китайского театра является то, что он крайне редко использует реквизит. Декорации, как я уже говорил, появились недавно. Изначально в китайском театре использовали только стулья, столы и занавеси. Чтобы изобразить горы, моря, дворцы или дороги, единственное, что делалось, это расставлялись эти предметы. Ни одного дерева не использовалось. Если актер делает вид, что с трудом открывает засов, зрители должны признать наличие двери в этом пространстве. Если актер энергично размахивает плетью с кисточкой, нужно думать о том, что под ногами у актера гордо ржёт конь или что-то в этом роде. Но японцам, знакомым с театром Но, легко понять этот принцип. Если вам говорят, что нагромождение стульев и столов -это гора, вы сразу соглашаетесь. Даже если вам скажут, что актер, слегка приподняв одну ногу, указывает на наличие порога, разделяющего внутреннее и внешнее пространство, это нетрудно представить. Более того, в этом мире условностей, который находится всего в одном шаге от реализма, можно даже увидеть неожиданную красоту. Не могу забыть, как Сяо Цуйхуа исполнял "Мэйлунчжэнь". Каждый раз, переступая через порог в роли дочери хозяина трактира, он обязательно показывал край маленькой подошвы из-под шафранового халата. Если бы этого воображаемого порога не было, этот маленький кончик подошвы никогда бы не вызвал такого очарования.
То, что реквизит используется редко, нас совершенно не беспокоит. Меня скорее раздражало то, насколько убого выглядели обычные предметы реквизита, такие как подносы, тарелки или подсвечники. Например, в том же "Мэйлунчжэне", если проанализировать пьесу, то действие происходит не в наши дни. Сюжет заключается в том, что император Уцзун из династии Мин, путешествуя инкогнито, в трактире Мэйлунчжэнь влюбляется в дочь трактирщика Фэнцзе. Но поднос, который она держит, представляет собой керамическую тарелку с изображением роз и серебряной оправой. Я уверен, что он был куплен в каком-то универмаге.
Третьей особенностью китайского театра является большое разнообразие масок и грима. Существует около шестидесяти видов грима для одного только Цао Цао, так что актёры школы Итикава даже рядом не стоят. Причем грим бывает настолько ярким, что красные, синие и охристые цвета покрывают все лицо. С первого взгляда это никак не воспринимается как макияж. Когда Шомонжин вышел на сцену в военном спектакле У Сун, я, сколько бы Мурата ни объяснял, продолжал думать, что это маска. Считается, что тот, кто сразу же сможет понять, что так называемое раскрашенное лицо на самом деле не маска, обладает даром ясновидения.
Четвертой особенностью китайского театра является то, что драки чрезвычайно жестоки. Особенно активны актеры из массовки, которых правильнее называть акробатами, чем актёрами. Они делают два сальто подряд от одного края сцены к другому, спрыгивают с головы вниз со стола, поставленного перед ними. При этом они, как правило, одеты в красные штаны, а верхняя часть тела обнажена, что делает их похожими на родственников цирковых артистов или гимнастов. Конечно, хорошие актеры военного плана действительно создают ветер, взмахивая алебардой или чем-то подобным. Говорят, что актеры военного жанра изначально очень сильны, а без силы это дело не имеет смысла. Но если актер является мастером военного жанра, то, помимо этих трюков, в нем есть какое-то своеобразное достоинство. Доказательством этого является то, что даже когда Гай Цзяотянь выглядел как японский рикша и играл У Суна в штанах, он был гораздо более похож на монаха У Суна и внушал благоговейный трепет, не столько размахивая мечом, сколько в те моменты, когда он молча смотрел на своего соперника.
Конечно, все эти особенности присущи китайскому старому театру. В новом театре не используют ни грим, ни акробатические трюки. Но значит ли это, что он полностью новый? В пьесах вроде Бай Шинь Ту Као, которую ставили в Экибутаи, даже если бы на сцену вынесли незажженную свечу, зрители все равно должны были бы вообразить, что она горит. Другими словами, символизм старого театра по-прежнему оставался на сцене. Я видел новый театр два или три раза и вне Шанхая, но, к сожалению, в этом отношении все они были примерно на одинаковом уровне. По крайней мере, такие вещи, как дождь, молния или наступившая ночь, целиком и полностью полагались на воображение зрителей.
Наконец, что касается актеров - поскольку Гай Цзяотянь и Сяо Цуйхуа уже были упомянуты, сейчас нечего добавить. Но я хотел бы написать только об одной вещи — о Люй Мудане в гримерке. Вернее, это скорее было за кулисами сцены, чем гримеркой. Во всяком случае, это было ужасное место за сценой с облупившимися стенами и запахом чеснока. По словам господина Мураты, когда Мэй Ланьфан приехал в Японию, его больше всего поразила чистота гримерки, и по сравнению с такими гримерками, гримерка Императорского театра действительно должна быть удивительно чистой. Кроме того, за кулисами китайского театра ходили неопрятные актеры, на лицах которых уже был нанесен грим. Их вид, блуждающих туда и сюда в свете электрических ламп, купающихся в ужасной пыли, был похож на шествие сотни демонов. В укромном уголке рядом с проходом этих людей были раскиданы китайские чемоданы. Люй Мудань снял парик и в образе куртизанки Су Сань пил чай. На сцене его лицо казалось тонким, но сейчас я вижу, что он совсем не хрупкий. Скорее, это был отлично развитый молодой человек с сильным чувственным впечатлением. Он был определенно выше меня ростом. Господин Мурата, который был со мной в ту ночь, представил меня ему, и этот умный исполнитель женских ролей поделился со мной воспоминаниями о прошлом. Оказывается, Мурата был одним из его самых преданных поклонников с тех пор, как Люй Мудань был еще безымянным ребенком-актером. Я передал ему, что одна из ролей была интересна. К моему удивлению, он произнес по-японски «Спасибо».
И что он потом сделал? Отвернулся, взмахнул красивым рукавом, вышитым багряным шелком и серебром, и великолепно высморкался на пол.

11

Господин Чжан Бинлинь

В кабинете господина Чжан Бинлиня, не знаю, из-за какого увлечения, к стене животом прикреплён большой крокодил. Но этот кабинет, заваленный книгами, настолько пронизывающе холодный, что крокодил кажется тут ироничным. Действительно, погода в тот день, если воспользоваться поэтическим оборотом, была леденящей дождевой. В комнате, выложенной черепицей, не было ни ковра, ни печки. Сидели мы, конечно, на угловатых стульях из палисандра без подушек. К тому же на мне был надет тонкий халат. Когда я вспоминаю, как сидел в том кабинете, мне кажется чудом, что я не простудился.
Но господин Чжан был одет в серую длинную китайскую куртку, а сверху -черную куртку с толстой меховой подкладкой. Поэтому, конечно, ему не было холодно. К тому же он сидел в плетёном кресле, застеленном мехом. Я, увлечённый его красноречием, даже забыл закурить, и не мог сдержать зависти, когда он вальяжно вытягивал ноги, чувствуя себя в тепле.
По слухам, господин Чжан Бинлинь считал себя учителем правителей. Говорили, что одно время он выбрал в ученики Ли Юаньхуна. В подтверждение этих слов, на стене рядом со столом, под тем самым чучелом крокодила, висел горизонтальный свиток с надписью: "Покорение юго-восточной науки, учитель Чжан, Юаньхун". Однако, если говорить без стеснения, то лицо у него совсем не представительное. Цвет кожи почти жёлтый. Усы и борода до смешного редкие. Лоб, вздымающийся уступом, кажется даже шишкой. Но только его глаза - всегда холодно улыбающиеся глаза за элегантными безоправными очками -это точно не дешёвая подделка. Из-за этих глаз Юань Шикай мучил учителя в тюрьме. И из-за этих же глаз не смог его убить, даже заключив под стражу.
Темой разговора были исключительно политические и социальные проблемы современного Китая. Конечно, мне, не знающему ни слова по-китайски, кроме "буяо" ("не нужно") и "танъитан" ("подождите немного") и прочих фразочек для общения с рикшами, не было никакого смысла пытаться понять его аргументы. Всё, что я узнал о его доводах, и даже мои дерзкие вопросы, появились исключительно благодаря главному редактору «Шанхайской еженедельника» господину Нисимото Сэйдзо. Господин Нисимото сидел на стуле рядом со мной, с гордо расправленной грудью, и усердно переводил мне любой, самый сложный довод (особенно учитывая, что тогда приближался срок сдачи еженедельника, поэтому я ещё больше благодарен ему за его труд.)
"К сожалению, современный Китай политически деградирует. Коррупция настолько распространена, что, возможно, превосходит даже конец правления династии Цин. В сфере науки и искусства застой ещё более заметен. Но китайский народ, в целом, не склонен к крайностям. Пока сохраняется эта черта, китаизация невозможна. Конечно, некоторые студенты приветствовали трудовую крестьянскую идеологию. Но студенты -это ещё не народ. Даже они, однажды ставшие красными, обязательно выкинут это учение в какой-то момент. Потому что национальный характер… национальный характер, любящий умеренность, сильнее сиюминутных увлечений".
Чжан Бинлинь, непрерывно размахивая рукой с длинными ногтями, произносил свои оригинальные теории. А мне… мне было просто холодно.
"Тогда какие шаги следует предпринять для возрождения Китая? Решение этой проблемы, как бы конкретно его ни формулировать, не должно родиться из кабинетных теорий. Древние говорили, что тот, кто знает текущие дела, -герой. Не выводить из единого утверждения, а делать выводы из бесчисленных фактов -вот что значит знать текущие дела. Определить план после знания текущих дел -следовать времени и устанавливать подходящее, в конечном счёте, означает только это…"
Слушая его, я время от времени поглядывал на крокодила на стене. И, не имея никакого отношения к китайской проблеме, меня посещали такие мысли: "Этот крокодил наверняка знает запах кувшинок, солнечный свет и тёплую воду. Если так подумать, то мой нынешний холод должен быть ему понятнее всего. Крокодил, тебе, чучелу, повезло. Сжалься надо мной. Надо мной, который всё ещё жив…"



12

Запад

Вопрос: Шанхай -это не просто Китай. Это еще и Запад, поэтому, пожалуйста, посмотри на него со всех сторон. Даже одни только парки здесь куда более развиты, чем в Японии…
Ответ: Я осмотрел парки, какие смог. Французский сад и Джесфилд-парк идеально подходят для прогулок. Особенно красив Французский сад, где западные мамы и няни играют с детьми среди молодых платанов. Но я не думаю, что они намного более развиты, чем в Японии. Просто эти парки оформлены в западном стиле, разве нет? Нельзя же считать, что всё, что сделано в западном стиле, автоматически становится "развитым".
Вопрос: Ты был в Новом парке?
Ответ: Конечно. Но это скорее спортивная площадка. Я бы не назвал ее парком.
Вопрос: А Паблик Гарден?
Ответ: Этот парк был интересен. Иностранцам входить можно, а китайцам -ни одному. Называется "Паблик", то есть "общественный". Искусство названия достигло совершенства.
Вопрос: Но даже просто гуляя по улицам, где много иностранцев, чувствуешь себя как-то иначе, разве нет? Этого в Японии не увидишь…
Ответ: Да, кстати, я однажды увидел иностранца без носа. В Японии такого встретить сложно.
Вопрос: Это того, который первым надел маску во время эпидемии гриппа? Но, гуляя по улицам, все равно чувствуешь, что японцы выглядят бедными на фоне иностранцев.
Ответ: Японцы, одетые в европейскую одежду -да.
Вопрос: А те, кто одет в традиционную одежду, еще хуже. Японцы вообще не стесняются показывать свою кожу, разве нет?
Ответ: Если и стесняются, то только чего-то непристойного. Кумэ-но Сэннин из-за этого с небес упал, разве нет?
Вопрос: Значит, западные люди непристойные?
Ответ: Конечно, с этой точки зрения они непристойные. Но, к сожалению, обычаи всегда решаются большинством голосов. Поэтому скоро японцы будут считать постыдным выходить на улицу босиком. То есть, постепенно становятся более непристойными, чем раньше.
Вопрос: Но когда японские гейши разгуливают по улицам средь бела дня, становится стыдно перед иностранцами.
Ответ: Не беспокойся об этом. Западные гейши тоже разгуливают по улицам… Просто ты их не различаешь.
Вопрос: Это довольно жестко. Ты был во Французской концессии?
Ответ: В этом жилом районе было приятно. Ива уже дымится, голуби тихо воркуют, персики еще цветут, остались китайские дома…
Вопрос: Этот район почти полностью западный. Дома иностранцев с красной черепицей и белым кирпичом тоже хороши, разве нет?
Ответ: Дома иностранцев в основном плохие. По крайней мере, дома, которые я видел, были низкого качества.
Вопрос: Я никогда не думал, что ты так не любишь Запад…
Ответ: Я не не люблю Запад. Я не люблю пошлость.
Вопрос: Конечно, я тоже.
Ответ: Не строй из себя святошу. Ты больше хочешь носить европейскую одежду, чем японскую. Ты больше хочешь жить в бунгало, чем в доме с парадными воротами. Ты больше хочешь есть макароны, чем удон. Ты больше хочешь пить бразильский кофе, чем чай "Ямамотояма"…
Вопрос: Я понял, понял. Но кладбище-то должно быть неплохим, западное кладбище на улице Цзинъаньсы?
Ответ: Кладбище? Ну да, это ты загнал меня в угол. Да, это кладбище было интересным. Но, если честно, я бы лучше лежал под земляным холмом, чем под мраморным крестом. А уж под каким-нибудь подозрительным ангелом -ни за что на свете.
Вопрос: Значит, тебя вообще не интересует Запад в Шанхае?
Ответ: Нет, очень даже интересует. Шанхай, как ты и говоришь, в любом случае, это Запад с одной стороны. Плохо это или хорошо, но наблюдать за Западом интересно, разве нет? Просто этот Запад, даже в моих глазах человека, не видевшего оригинала, все равно кажется чем-то неуместным.

Кумэ-но Сэннин - легендарный японский отшельник, упавший с облака, когда увидел женщину стирающую белье и потерял свою концентрацию.


13

Господин Чжэн Сяосюй

По слухам, г-н Чжэн Сяосюй живет в тихом уединении, оставаясь бедным. Но когда мы с Муратой и Хатой подъехали к его дому на автомобиле в пасмурное утро, оказалось, что этот дом человека, живущего в нищете, был гораздо более внушительным, чем я ожидал — серым трехэтажным зданием. Во дворе, за воротами, виднелся сад, и перед немного поблекшей бамбуковой рощей благоухали цветы. Я подумал, что и сам был бы не прочь пожить в такой "бедности".
Через пять минут нас троих провели в гостиную. Здесь почти не было украшений, кроме висящего на стене свитка. Но на каминной полке пара фарфоровых ваз обрамляла маленький желтый драконий флаг. Господин Чжэн не политик Китайской Республики, а сторонник великой империи Цин. Глядя на этот флаг, я вспомнил обрывок фразы, которой кто-то оценил его: "Того, кто отступает, не скрываясь, почти невозможно сравнивать с другими".
Тут в комнату вошел невысокий, плотный юноша, не издав ни звука. Это был сын хозяина, Чжэн Чуй, который учился в Японии. Господин Хата, хорошо знакомый с ним, сразу же представил меня. Чжэн Чуй свободно говорил по-японски, так что нам не понадобился перевод господ Хаты и Мураты.
Вскоре появился и сам Чжэн Сяосюй. На первый взгляд он отличался не по годам хорошим цветом лица. Его глаза сияли ярким светом, почти как у молодого человека. Особенно энергично он держался прямо, и живо жестикулировал, что делало его даже моложе, чем Чжэн Чуя. На нем была черный, а поверх — серый халат с легким оттенком индиго. Как и подобает талантливому человеку, он выглядел очень элегантно. Кажется, даже сейчас, когда дни его наполнены досугом и покоем, он полон жизни. Нетрудно представить, насколько блестящим и остроумным он был во времена театральных событий, таких как реформы Усюй во главе с Кан Ювэем.
Мы поговорили о китайских проблемах. Конечно, я без стеснения нес все, что придет в голову, о том, что китайское общественное мнение о Японии после создания нового консорциума кредиторов, и тому подобное. Это может показаться очень несерьезным, но в тот момент я совсем не говорил всякую чушь. Я искренне излагал свое мнение. Но теперь, оглядываясь назад, я думаю, что тогда я был немного не в себе. Впрочем, в этом помешательстве виновата не только моя легкомысленная натура, но и современный Китай. Если вы сомневаетесь, съездите в Китай. Обязательно через месяц вам захочется рассуждать о политике. Видимо, современный китайский воздух пропитан политическими проблемами последних двадцати лет. Меня лихорадило, пока я путешествовал по району Цзяннань. И вместо того, чтобы думать об искусстве, которое во много раз хуже, я все время думал о политике, хотя меня никто об этом не просил.
Чжэн Сяосюй был политически разочарован современным Китаем. Пока Китай цепляется за республиканское устройство, беспорядков не избежать. Но даже если восстановить монархию, для преодоления нынешних трудностей остается только ждать появления героя. Но этот герой должен одновременно справляться со сложными международными отношениями, где сталкиваются интересы. Получается, что ожидание героя равносильно ожиданию чуда.
Пока мы разговаривали, я закурил сигарету, и господин Чжэн сразу же встал и поднес мне огонь спички. Я был очень тронут и подумал, что японцы — самые неуклюжие хозяева по сравнению с благородными людьми из соседней страны.
После чаепития он проводил нас в большой сад за домом. Вокруг аккуратного газона были посажены сакуры и сосны с белыми стволами, привезенные им из Японии. А за ними стоял еще один серый трехэтажный дом, как говорили, недавно построенный для семьи Чжэн Чуя. Прогуливаясь по этому саду, я посмотрел на кусочек голубого неба, которое только что выглянуло из-за туч над бамбуковой рощей. И еще раз подумал, что и я был бы не прочь пожить в такой "бедности".
Когда я писал это, ко мне принесли свиток из переплетной мастерской, свиток с семистишием в стиле цзюэцзюй, который хозяин сложил для меня во время нашего второго визита: "Что может сравниться с силой истории, на которую надеялся Мэн Дянь? Надпись Усина уступает Юань Чжану. Меч Яньпина хвастается своей божественной силой. Верну жемчужину Хэпу и спрячу её". Видя, как эти слова летят и танцуют кистью, я все еще чувствую тоску по тем немногим минутам, что провел с ним. В течение этих нескольких минут я не только общался со знаменитым слугой прежней династии, но и наслаждался кашлем и дыханием основателя современной китайской поэзии, автора "Сборника стихов Хайцзанлоу".
Чжэн Сяосюй - китайский каллиграф, государственный деятель, сторонник монархии и коллаборационист во время японской оккупации.
Кан Ювэй - китайский ученый, философ и реформатор конца XIX века, лидер реформ Усюй.
Реформы Усюй - краткосрочная реформаторская кампания в Китае в 1898 году.



14

Преступность

Приветствую вас. Шанхай называют "городом греха номер один" в Китае. В конце концов, это место, где собираются люди из разных стран, так что это вполне естественно. По тому, что я видел и слышал, нравы здесь действительно плохие. Например, в газетах постоянно пишут о том, как китайские рикши превращаются в грабителей. А по словам людей, здесь как само собой разумеющееся во время поездки в рикше могут украсть шляпу. Самое ужасное, говорят, что для того, чтобы украсть серьгу, даже отрезают ухо женщине. Возможно, это уже не просто воровство, а еще и вид половой психопатии. Одним из таких преступлений, о котором уже несколько месяцев говорят в пьесах и романах, является убийство Лянь Ин. Здесь это называют "Разрушители белого" - преступление, совершенное одним из членов банды хулиганов, который убил гейшу по имени Лянь Ин, чтобы украсть бриллиантовое кольцо. Убили ее, посадив в машину, отвезли в окрестности Сюйцзяхуэй и задушили. Так что это, вероятно, неслыханное ранее преступление, своего рода новый поворот. По общему мнению, как я часто слышал и в Японии, дурное влияние оказали детективные фильмы. Впрочем, если судить по фотографиям, Лянь Ин, мягко говоря, нельзя назвать красавицей.
Конечно, проституция здесь процветает. Если пойти в чайный дом под названием "Зеленая лилия", то ближе к вечеру там собираются бесчисленные продажные женщины. Их называют "Дикими фазанами", и на вид им всем не больше двадцати лет. Как только они видят японских мужчин, то сразу же окружают их, говоря: "Аната, Аната" (Ты, ты). Помимо "Аната", эти дамы еще говорят "Сайго, Сайго". Означает ли "Сайго" что-то? Предположительно, начало этому положили японские солдаты, которые во время русско-японской войны хватали китайских женщин и говорили им: "Пошли, пошли" по дороге на поля гаоляна. Происхождение этого слова похоже на ракуго, но в любом случае для нас, японцев, это не очень приятная история. А ночью на улице Сымалу можно увидеть множество "диких фазанов" на рикшах. Говорят, что у них обычай, когда есть клиент, они сажают его в свою коляску, а сами пешком ведут его к себе домой. Не знаю, что у них в голове, но они обычно носят очки. Возможно, в нынешнем Китае носить очки женщинам просто дань моде.
Опиум тоже курят почти открыто повсюду. В опиумном логове, куда я ходил, проститутка и клиент вместе курили длинную трубку при тусклом свете керосиновой лампы. Кроме того, по словам людей, есть еще такие вещи, как "Партия полировки зеркал" и "Мальчики-куртизанки". "Мальчики-куртизанки" — мужчины торгуют своим обаянием для женщин, а "Партия полировки зеркал" —женщины, показывающие непристойные действия для клиентов. Слушая такие истории, мне кажется, что среди проходящих по улице китайцев, с их косами, наверняка есть маркизы де Сады. И, вероятно, действительно есть. Один датчанин рассказывал, что он прожил шесть лет в Сычуани и Гуандуне, но не слышал ни об одном случае некрофилии, а в Шанхае за последние три недели обнаружил два реальных случая.
Более того, в последнее время из Сибири приезжает много подозрительных европейцев, как мужчин, так и женщин. Однажды, когда я шел с другом по Паблик Гарден, ко мне навязчиво приставал один плохо одетый и выпрашивал деньги. Возможно, это был просто нищий, но он был не очень-то приятен. Впрочем, благодаря строгости Муниципального совета, нравы в Шанхае в целом постепенно улучшаются. По крайней мере, в районе европейцев стало меньше сомнительных кафе, таких как "Эльдорадо" и "Палермо". Но в Дель-Монте, который находится дальше на окраине, все еще собирается множество дельцов.
"Зеленый атлас, танцы, белое вино и сверкающий смех, и две кивающие сережки - это Лотус."
Это отрывок из стихотворения Юниса Тиченса о проститутке Лотус в Шанхае. "Белое вино и сверкающий смех" - это не только Лотус, но и женщины, которые сидят за столиком в Дель-Монте, слушая звуки оркестра с индийцами, по сути, ничем не отличаются от Лотус.


15

Красавица из Южной страны (Начало)

Я видел много красавиц в Шанхае. По какой-то странной причине, это всегда происходило в ресторане "Сяо Ю Тянь". Говорят, что этот ресторан был любимым местом покойного даоиста Цин Ли Жуйцина. "Путь, которым можно идти, - это путь необычный, Небо, что над небом, - это малое небо" -говорят, что даже такая шутка приписывается ему. Значит, он был большим поклонником этого места. Известно, что этот знаменитый литератор мог съесть семьдесят крабов за один присест, таким был его недюжинный аппетит.
Вообще, рестораны в Шанхае не очень уютные. Даже в изысканном "И Пин Шан", где чистота и опрятность — это вывеска, границы между комнатами — простые деревянные стены. А посуда на столах не отличается от той, что в японских ресторанах западной кухни. Ни в "Я Ши Юань", ни в "Син Хуа Лоу", ни даже в "Син Хуа Чуань Цай Гуань", ни один из органов чувств, кроме вкуса, не получает удовлетворения. Скорее, они вызывают шок. Однажды господин Хата угостил меня в "Я Ши Юань", и когда я спросил официанта, где туалет, он сказал, чтобы я шел к раковине на кухне. Там, действительно, уже стоял передо мной повар, перепачканный маслом, и показывал пример. Я был немного потрясен этим.
С другой стороны, еда там вкуснее, чем в Японии. Сделав вид, что я немного разбираюсь в этом, я заметил, что чайные дома в Шанхае, которые я посетил, например, "Жуй Цзи" или "Хоу Дэ Фу", уступают пекинским. Но, несмотря на это, даже в "Сяо Ю Тянь" еда определенно вкуснее, чем в китайских ресторанах в Токио. Более того, цены примерно в пять раз ниже японских.
Я сильно отвлекся от темы, но больше всего красавиц я увидел, когда делил трапезу с господином Юй Сюнем, президентом газеты "Шэньчжоу Жибао". Как я уже говорил, мы находились в зале ресторана "Сяо Ю Тянь". Поскольку "Сяо Ю Тянь" расположен на оживленной улице Саньмалу, шум от транспорта за окном не прекращался ни на минуту. В зале, конечно, непрерывно слышались разговоры, смех и звуки китайской скрипки, аккомпанирующей пению. Я пил чай Майкай в этой суматохе и наблюдал, как господин Юй Гумин строчит письмо на бланке, и чувствовал, что я скорее жду на скамейке в почтовом отделении.
На бланке напечатано жирным красным шрифтом: "Срочно прибыть в ресторан 'Сяо Ю Тянь' к востоку от Большой сцены Саньмалу — убедительно просим не задерживать приглашенную гейшу". Я помню, что на бланке "Я Ши Юань" в углу был лозунг "Не забывайте национальный позор", полный антияпонского пыла. К счастью, здесь я не увидел ничего подобного. (Бланк — это листок для вызова гейши, как в Осаке). Господин Юй написал на одном из них мою фамилию, а затем добавил три иероглифа: Мэй Фэнчунь.
"Это та самая Линь Дайюй. Ей уже пятьдесят восемь лет. Говорят, что, кроме президента Сюй Шичана, она единственная знает тайны политической ситуации последних двадцати лет. Я приглашу ее по вашему поручению, посмотрите для справки."
Господин Юй ухмыльнулся и начал писать следующее письмо. Он так хорошо говорил по-японски, что однажды устроил устную речь на сцене на обоих языках и восхитил господина Токутоми Сохо.
Вскоре мы — господин Юй, господин Хата, господин Мурата и я — уселись за стол, и самой первой пришла красавица по имени Айчунь. Это была очень умная гейша с круглым лицом, немного похожая на японскую студентку, с хорошими манерами. На ней была белая с тканым рисунком фиолетовая одежда, поверх которой был надет селадонский плащ с каким-то узором. Волосы были заплетены в косу, как у японских девочек, и перевязаны синей лентой у основания, свисая длинной косой на спине. Челка на лбу тоже делала ее похожей на японскую девочку. На груди у нее была нефритовая бабочка, в ушах — золотые серьги с жемчугом, а на запястье — золотые часы, все это сверкало и искрилось.

Ли Жуйцин - китайский каллиграф, художник и педагог конца династии Цин.
Линь Дайюй - одна из главных героинь романа "Сон в красном тереме".
Сюй Шичан - президент Китайской республики в 1918-1922 гг.
Токутоми Сохо - Японский журналист и историк.


16

Красавица из южной страны (Продолжение)

Я был очень впечатлен и, пока орудовал длинными палочками из слоновой кости, все время любовался этой красавицей. Но, как блюда одно за другим появлялись на столе, так и красавицы продолжали прибывать. Совершенно невозможно продолжать восторгаться только Айчунь. Я переключил свое внимание на гейшу по имени Ши Хун, которая вошла следующей.
Ши Хун не такая красавица, как Айчунь. Но в целом у нее сильное, какое-то деревенское лицо, полное индивидуальности. Лента, которой она завязывала косу, была розовая, но в остальном она ничем не отличалась от Айчунь. На ней было темно-фиолетовое атласное платье с серебряной и синей отделкой шириной около 1,5 см. По словам господина Юй Гумина, эта гейша родом из Цзянси, поэтому ее наряд не соответствует современным тенденциям и сохраняет старомодный вид. Говорят, что румяна и пудра на ее лице гораздо ярче, чем у Айчунь, которая гордится своим естественным видом. Я любовался ее часами, (алмазной) бабочкой (на ее левой груди), крупным жемчужным ожерельем, кольцами с драгоценными камнями на правой руке и подумал, что даже гейши в Симбаси не одевались так ослепительно.
После Ши Хун вошла… Так, перечисляя всех, я сам устану, расскажу только о двух. Одна из них, Ло Э, собиралась выйти замуж за губернатора провинции Гуйчжоу Ван Вэньхуа, но Ван был убит, и она до сих пор работает гейшей. Это была очень несчастная красавица. На ней было черное шелковое платье и гардения в волосах, и больше никаких украшений. Скромный наряд, учитывая ее возраст, и прохладный взгляд делали ее вид очень чистым и невинным. Другой была тихая девочка лет двенадцати-тринадцати. Золотые браслеты и жемчужное ожерелье казались игрушками на этой гейше. А когда ее начинали дразнить, она смущалась, как обычная девушка.
Эти красавицы одна за другой занимали места между нами, как и было написано в приглашениях. Но Линь Дайюй, чья красота затмила целую эпоху, все никак не появлялась. Тем временем гейша по имени Цинь Лоу, держа в руке недокуренную сигарету, начала петь мелодичную песню, называемую Фэнь Хэ Вань. Кажется, что когда гейша поет, ее обычно сопровождают на китайской скрипке. Скрипач, почему-то, обычно носит шляпу, несмотря на неприглядный вид. У многих скрипок были бамбуковые корпуса, обтянутые змеиной кожей. Цинь Лоу закончила свою песню, и теперь настала очередь Ши Хун. Она сама играла на лютне и пела какую-то печальную песню. Родиной ее была провинция Цзянси, равнина на реке Сюньян. Предаваясь подростковым чувствам, в осеннюю пору красных кленов и цветущего тростника, Цзянчжоуский чиновник Бай Цзюйи мог сочинить ее песню под звуки лютни, подобной этой. После Ши Хун пела Пин Сян,… Господин Мурата внезапно встал и начал петь отрывок из оперы "У Цзя По": "Пятнадцатая луна августа, лунный свет яркий" -это меня удивило. Впрочем, без такого мастерства, возможно, ему не удалось бы понять все тонкости сложной китайской жизни.
Мэй Фэнчунь, она же Линь Дайюй, наконец присоединилась к нашей компании после того, как суп из акульих плавников уже почти доели. Она оказалась гораздо ближе к типу проститутки, чем я себе представлял, полная и тучная женщина. Ее лицо сейчас нельзя назвать красивым. Несмотря на румяна и подводку для бровей, только яркий блеск в ее узких глазах напоминал о былом великолепии. Но, учитывая ее возраст, - неужели ей действительно пятьдесят восемь лет? На первый взгляд ей можно дать не больше сорока. Особенно ее руки, похожие на детские, с пухлыми костяшками. На ней было черное атласное платье с серебряной отделкой и такой же плащ. И в серьгах, и в браслетах, и в медальоне на груди — всюду в золотую основу были вставлены нефрит и бриллианты. Бриллиант на ее кольце был размером с воробьиное яйцо. Ей не место в этом обычном ресторане. Ее образ, переплетающий грех и роскошь, должен был предстать в романе Дзюнъитиро Танидзаки, например, в "Бархатном сне".
Но, несмотря на свой возраст, Линь Дайюй все еще Линь Дайюй. По тому, как она говорила, можно было сразу догадаться, насколько она остроумна. Более того, когда через некоторое время она запела песню Цинь при аккомпанементе флейты и гонга, сила, бурлившая вместе с ее голосом, определенно превосходила всех других гейш.

Бай Цзюйи - китайский поэт эпохи династии Тан, известный своими печальными стихами.
Дзюнитиро Танидзаки - японский писатель


17

Красавица из южной страны (Конец)

-Ну что, как вам Линь Дайюй? -спросил меня г-н Юй после того, как она ушла со своего места. -Героиня! И, прежде всего, я удивлен, какая она молодая. -Говорят, она еще в молодости начала пить жемчужный порошок. Жемчуг -эликсир молодости. И если бы она не курила опиум, она выглядела бы еще моложе.
В то время на месте Линь Дайюй уже сидела новая гейша. Белокожая, миниатюрная, как юная леди. Узор "сокровищ" на ее бледно-фиолетовом шелковом платье и хрустальные серьги еще больше подчеркивали ее изысканность. Я сразу же спросил ее имя, и она ответила: "Хуа Бао Юй". Хуа Бао Юй… как будто воркование голубя, когда эта красавица произносила свое имя. Угощая ее сигаретой, я вспомнил стихотворение Ду Фу: "Кукушка зовет, торопит посев".
-Господин Акутагава! -обратился ко мне г-н Юй, угощая рисовой водкой и словно с трудом произнося мое имя. -Ну что, как вам китайские женщины? Они вам нравятся? -Мне нравятся все женщины, но китайские женщины прекрасны. -Что вам в них больше всего нравится? -Ну… Я думаю, самое красивое -это уши.
Действительно, я очень уважал китайские уши. Когда дело доходило до этого, японские женщины не могли тягаться с китайскими. У японских женщин слишком плоские уши и слишком много мяса. У некоторых вместо ушей, неизвестно почему, на лице вырастают какие-то грибы. Вероятно, это то же самое, что случается с глубоководными рыбами, которые слепнут. Японские уши с давних времен скрывались за напомаженными висками. Но китайские женские уши всегда обдувались весенним ветром, и в них даже вставляли серьги с драгоценными камнями. Из-за этого японские женские уши деградировали, как они есть сегодня, но китайские, похоже, естественно стали красивыми и ухоженными. Даже если посмотреть на эту Хуа Бао Юй, у нее прелестные ушки, похожие на маленькие ракушки. Уверен, что у героини романа "Западный флигель" были именно такие уши, когда она говорила: "Заколка вот-вот упадет с ее прически. Локоны небрежно спадают. Даже в полдень ее глаза все еще не в настроении. Она лениво поднимается, несколько раз почесывает ухо и издает долгий вздох". Лю Вэн когда-то подробно описывал красоту китайских женщин, но ни разу не упомянул об ушах. В этом отношении автор великой "Десятки песен" должен уступить честь открытия Акутагаве Рюноскэ.
После того, как я изложил свою теорию об ушах, я вместе с другими тремя господами съел кашу с сахаром. Затем мы отправились осматривать публичные дома на оживленной улице Саньмалу.
Публичные дома в основном расположены по обе стороны узких каменных переулков. Г-н Юй, ведя нас, читал названия на световых фонарях, и вскоре мы оказались перед одним домом, куда он тут же и вошел. Там, в неприглядном вестибюле, какие-то китайцы с плохими манерами ели или что-то делали. Если бы вы не знали заранее, что это дом с гейшами, любой счел бы это ложью. Но, поднявшись по лестнице, мы оказались в небольшой китайской гостиной, освещенной яркими электрическими лампами. Расставленные там стулья из сандалового дерева и большие зеркала наводили на мысль о первоклассном публичном доме. На стенах, оклеенных синей бумагой, висело множество картин в рамках за стеклом.
-Нелегко стать покровителем китайской гейши. Ведь приходится покупать даже всю эту мебель. -пояснил г-н Юй, пока мы пили чай. -Чтобы стать покровителем гейши, как те, что были сегодня вечером, нужно потратить около 500 юаней.
В это время Хуа Бао Юй ненадолго показалась из соседней комнаты. Китайские гейши, даже если они приходят на прием, возвращаются обратно минут через пять. Неудивительно, что Хуа Бао Юй, которая только что была в Сяо Ю Тянь, уже здесь. Более того, о том, что означает быть покровителем в Китае, можно прочитать в книге Иноуэ Комэя "Китайские обычаи, том 1, словарь цветочного мира".
Мы общались с несколькими гейшами, выплевывали семечки арбуза и курили "осаки табако", проводя время в пустых разговорах. Хотя и приходилось молчать. Г-н Хата, указывая на меня, с озорством говорил гейше: "Он не тонянрен (японец), а кантонрен (кантонец)". Гейша спрашивала г-на Мурату, правда ли это. Г-н Мурата отвечал: "Да, да". Слушая этот разговор, я в одиночестве думал о всякой ерунде: в Японии есть песня "Токотон Ярена". Может быть, это просто трансформация "тонянрен".
Минут через двадцать, почувствовав некоторую скуку, я бесцельно побродил по комнате и заглянул в соседнюю комнату. Под электрической лампой та нежная Хуа Бао Юй вместе с пухлой Айи сидела за обеденным столом. На столе было всего две тарелки, одна из них с овощами. И все же Хуа Бао Юй усердно пользовалась чашкой и палочками. Я невольно улыбнулся. Хуа Бао Юй, которая была в Сяо Ю Тянь, действительно могла быть красавицей южной страны. Но эта Хуа Бао Юй… Хуа Бао Юй, жующая овощи, - это нечто большее, чем просто красавица, отданная на откуп повесам. В этот момент я впервые почувствовал женское тепло по отношению к китайской женщине.

Лю Вэнь - китайский писатель, драматург и издатель эпохи династии Цин

Айи - уважительное обращение к женщине старшего возраста, часто служанка или няня.


18

 Г-н Ли Жэньцзе

"Вместе с г-ном Муратой посетил г-на Ли Жэньцзе. Г-ну Ли всего двадцать восемь лет, по убеждениям - социалист, один из тех, кто должен представлять "Молодой Китай" в Шанхае. По пути из окна трамвая увидел зеленеющие деревья на улице, лето уже наступило. Небо пасмурное, редко проглядывает солнце. Ветер дует, но пыль не поднимает".
Это заметки, которые я оставил после посещения г-на Ли. Когда я открываю свой дневник сейчас, вижу, что многие из поспешно написанных карандашом слов почти стерлись. Текст, конечно, грубый. Но мои чувства в то время, возможно, ясно выражены в этой грубости.
"Слуга сразу же проводил нас в гостиную. Один прямоугольный стол, два-три европейских стула, на столе тарелка. На ней лежат фрукты из керамики. Эта груша, этот виноград, это яблоко - кроме этого неумелого подражания природе, нет украшений, которые могли бы радовать глаз. Однако в комнате нет пыли. Приятно видеть простоту".
"Через несколько минут приходит г-н Ли Жэньцзе. Г-н Ли - молодой человек небольшого роста. С несколько длинными волосами. Узким лицом. Цвет лица не очень хороший. Умные глаза. Маленькие руки. Его отношение довольно искреннее. Эта искренность также позволяет представить себе острое нервное переживание. Первое впечатление неплохое. Как будто коснулся тонкой, но прочной часовой пружины. Сижу напротив него за столом. На нем серое пальто".
Г-н Ли был в университете в Токио, поэтому его японский язык доведен до совершенства. Особенно сложные аргументы он четко объясняет собеседнику, возможно, даже лучше, чем я сам. В моих записях этого нет, но в гостиную, куда нас провели, лестница на второй этаж упиралась прямо в угол комнаты. Поэтому, когда спускаются по лестнице, гости сначала видят ноги. Что касается фигуры г-на Ли Жэньцзе, то первым делом я увидел китайские туфли. Я еще никогда не встречался с ноги ни с одним из знаменитых людей, кроме г-на Ли.
"Г-н Ли говорит: "Что делать с современным Китаем? То, что решит эту проблему, - это не республика и не реставрация. То, что эти политические революции неспособны реформировать Китай, было доказано в прошлом и доказывается в настоящее время. Поэтому мы должны стремиться только к социальной революции". Это утверждение, которое поддерживают все мыслители "Молодого Китая", пропагандирующие культурное движение. Г-н Ли также говорит: "Чтобы осуществить социальную революцию, мы должны полагаться на пропаганду. Поэтому мы пишем. И образованные китайцы не равнодушны к новым знаниям. Нет, они жаждут знаний. Но как мало книг и журналов, которые могут утолить этот голод! Я вам говорю, актуальная задача - это писательство". Возможно, г-н Ли прав. В современном Китае нет общественного мнения. Если нет общественного мнения, не будет революции. Не говоря уже о ее успехе. Г-н Ли также говорит: "Семена в руках. Только боюсь, что не хватит сил на огромную пустыню. Не могу не беспокоиться, выдержит ли мое тело этот труд". Сказав это, он нахмурился. Я ему посочувствовал. Г-н Ли также говорит: "В последнее время следует обратить внимание на силу Китайской банковской группы. Независимо от сил, стоящих за ней, нельзя отрицать тот факт, что Пекинское правительство имеет тенденцию подчиняться Китайской банковской группе. Но это не обязательно повод для грусти. Потому что наш враг - цель, на которую мы должны сосредоточить наш огонь, - это одна банковская группа". Я говорю: "Я разочарован в китайском искусстве. Роман и живопись, которые попадают в мое поле зрения, не заслуживают обсуждения. Но, видя текущую ситуацию в Китае, надеяться на расцвет искусства на этой земле, кажется, скорее ошибочным. Я вас спрашиваю, есть ли у вас возможность обращать внимание на искусство, кроме пропаганды". Г-н Ли говорит: "Мало".
Это все, что есть в моих записях. Но речь г-на Ли была очень оживленной. Неудивительно, что г-н Мурата, с которым я пошел, был впечатлен: "У этого парня голова хорошо работает". Более того, г-н Ли во время учебы читал одну-две мои работы. Это, безусловно, усилило симпатию к г-ну Ли. Даже у такого высоконравственного человека, как я, сердце, жаждущее тщеславия, развито в писателях.

19

Японцы

Однажды меня пригласили на ужин к г-ну Кодзиме в Шанхайскую текстильную компанию. В саду перед его домом было посажено маленькое вишневое дерево. Тогда г-н Соёги, который был со мной, сказал: "Посмотрите! Цветут вишни!" В его голосе была удивительно радостная интонация. Г-н Кодзима, вышедший к нам на крыльцо, выглядел так, словно вернувшийся из Америки Колумб, показывающий сувениры. Но вишня была с тонкими, засохшими ветвями и скудными цветами. В то время я не понимал, почему оба господина так радуются, и в душе чувствовал себя странно. Но прожив в Шанхае около месяца, я понял, что так ведут себя не только эти двое, а все. Что такое японцы за народ, я не знаю. Но как бы то ни было, за границей, независимо от того, махровые или простые, если они видят цветок вишни, то сразу становятся счастливыми.
*
Когда я пошел посмотреть в Дунвэнь Шуюань, и шел по второму этажу общежития, то в конце коридора увидел из окна голубое море колосьев пшеницы. Там и тут виднелись обычные поля цветущей горчицы. И, наконец, далеко за ними, над вереницей низких крыш, виднелся большой карп-коинобори (традиционный японский воздушный змей в виде карпа). Карп трепетал на ветру, ярко развеваясь в небе. Этот один карп мгновенно изменил пейзаж. Я почувствовал, что нахожусь не в Китае, а в Японии. Но когда я подошел к этому окну, то увидел, что прямо под ним, в пшеничном поле, работает китайский крестьянин. Это почему-то вызвало во мне странное чувство раздражения. Я тоже испытал некоторое удовольствие, глядя на японский коинобори в далеком шанхайском небе. Над историей с вишней, возможно, смеяться не приходится.
*
Однажды меня пригласили в Японский женский клуб в Шанхае. Местом был, кажется, дом госпожи Мацумото во Французской концессии. Круглый стол, покрытый белой тканью. На нем -горшок с цинерарией, чай, сладости и сэндвичи. Женщины, собравшиеся вокруг стола, все оказались более кроткими и добродетельными, чем я ожидал. Я говорил с этими женщинами о романах и пьесах. Тогда одна из женщин обратилась ко мне:
"Роман "Ворона", который вы опубликовали в этом месяце в "Тюо Корон", был очень интересным".
"Нет, это плохая работа".
Делая скромный ответ, я хотел, чтобы автор "Вороны" Уно Кодзи услышал этот разговор.
*
Капитан корабля "Нанъё Мару" Такеути рассказывал, что, когда он шел по Банду в Ханькоу, на скамейке под аллеей платанов сидел моряк, то ли англичанин, то ли американец, с японской женщиной. С первого взгляда было ясно, чем эта женщина занимается. Мистер Такеути сказал, что, увидев это, почувствовал себя неприятно. После того, как я услышал эту историю, я шел по улице Северной Сычуани и увидел приближающуюся машину, в которой трое или четверо японских гейш, обнимая одного европейца, постоянно бурно веселились. Но я не почувствовал такой неприязни, как г-н Такеути. Но я вовсе не нахожу трудным понять, почему возникает неприязнь. Нет, скорее, я не могу не испытывать интерес к этой психологии. В данном случае это только неприятное чувство, но если его усилить, то это, несомненно, будет патриотическое негодование, не так ли?
*
Был такой японец, назовем его X. Х прожил в Шанхае двадцать лет. Женился тоже в Шанхае. Дети тоже появились в Шанхае. И разбогател тоже в Шанхае. Возможно, поэтому Х питал горячую привязанность к Шанхаю. Когда время от времени приезжали гости из Японии, он всегда хвастался Шанхаем. Архитектура, дороги, кухня, развлечения - Япония ни в чем не ровня Шанхаю. Шанхай -это все равно что Запад. Вместо того чтобы суетиться в Японии, приезжайте в Шанхай как можно скорее. - Он даже уговаривал гостей. Когда Х умер, оказалось, что в завещании было написано неожиданное: "Как бы ни сложились обстоятельства, мой прах должен быть похоронен в Японии…"
Однажды, сидя у окна отеля с зажженной гаванской сигарой, я представил себе такую историю. Смеяться над противоречием Х не стоит. В этом отношении мы все, как правило, являемся товарищами Х.


20

Эпоха правления Ваньли династии Мин.
За оградой кое-где растут ивы. Видна крыша католической церкви. Золотой крест на вершине сверкает в лучах заходящего солнца. Монах-паломник выходит вместе с деревенским мальчиком.
Паломник. Там ли находится поместье господина Сюя?
Мальчик. Да, там. Но даже если ты пойдешь туда, дядя, тебя не угостят, потому что господин терпеть не может монахов.
Паломник. Ладно, ладно. Я знаю об этом.
Мальчик. Если знаешь, то не следовало бы и идти.
Паломник. (С горькой улыбкой) Ты довольно грубый. Я иду не искать пристанища, а поспорить с католическим священником.
Мальчик. Вот как? Делай что хочешь. Только не говори, что тебя не предупреждали, если слуги побьют.
Мальчик убегает. Паломник: (В одиночестве) Кажется, там видна крыша церкви, но где же ворота?

Едет католический миссионер на осле. Сзади следует слуга.
Паломник. Эй, эй!
Миссионер останавливает осла.
Паломник. (Взволнованно) Откуда прибыл?
Миссионер.(Подозрительно) Я посетил дом верующего.
Паломник. После того как Хуан Чао прошло, возвращаешь ли ты меч в ножны? (Хуан Чао - лидер крестьянского восстания, направленного против династии Тан, в конце 9 века).
Миссионер в замешательстве.
Паломник. Возвращаешь ли ты меч в ножны? Отвечай! Отвечай! Если не ответишь…
Паломник замахивается своим посохом, собираясь ударить миссионера. Слуга толкает паломника на землю.
Слуга. Сумасшедший! Не обращайте на него внимания, уезжайте!
Миссионер. Бедняга. Я заметил, что с его глазами что-то не так.
Миссионер и слуга уходят. Паломник встаёт.
Паломник. Проклятый еретик! Даже сломал мой посох. Где же моя чаша?

Из-за ограды тихо слышится пение.
*****

Эпоха правления Юнчжэн династии Цин.
Степь. Кое-где растут ивы. Среди них виднеется разрушенная часовня. Три деревенские девушки, каждая с корзиной в руках, собирают полынь и другие травы.
А. Голос жаворонка оглушает.
Б. Да. А, какая противная ящерица!
А. Сестра, когда твоя свадьба?
Б. Наверное, в следующем месяце.
В. Ой, смотрите, что это? (Поднимает из земли крест, испачканный грязью. В. меньше всех из трех). Вырезана фигура человека…
Б. Где? Дай-ка взглянуть. Это крест.
В. Крест? Что это такое?
Б. Это то, что носят католики. Может, это золото?
А. Перестань! Если ты будешь носить такое, тебя казнят, как дядю Чжана.
В. Может, закопаем его обратно?
А. Как думаешь, так будет лучше?
Б. Да, наверное, так будет безопаснее.
Девушки уходят. Через несколько часов сумерки постепенно надвигаются на степь. В. приходит со слепым стариком.
В. Где-то здесь было, дедушка.
Старик. Тогда поторопись найти. Нельзя, чтобы нам помешали.
В. Вот, здесь было, это оно?
В свете новолуния старик, держа крест в руке, медленно склоняет голову в безмолвной молитве.

*****

Десятый год Китайской республики.
В пшеничном поле стоит гранитный крест. Над ивами возвышается шпиль католической церкви, кажется, касаясь облаков. Пять японцев идут, пробираясь сквозь пшеничное поле. Один из них - студент Дунвэнь Шуюань.
А. Когда примерно построили эту церковь?
Б. Говорят, в конце эпохи Даогуан. (Читает из путеводителя). Длина 250 футов, ширина 127 футов, высота этой башни 169 футов.
Студент. Это могила. А этот крест…
А. Понятно, если судить по оставшимся каменным колоннам и животным, раньше здесь было более внушительно.
Г. Да, наверное. Все-таки это могила министра.
Студент. Видите, на этом кирпичном основании высечен камень. Это надгробная надпись Сю.
Г. Здесь написано: "Надпись перед могилой господина Сюй Вэньдина, заслуженного министра малого двора, посмертно удостоенного звания великого защитника, главы управления обрядов и академика Зала Вэньюань".
А. А могила была отдельно?
Б. Не знаю, думаю, да…
А. На кресте тоже есть надпись. "Святой крест, вечное поклонение".
В. (Кричит издалека.) Подождите, не двигайтесь. Сделаю фотографию.
Четверо становятся перед крестом. Неестественная тишина на несколько секунд.
 
21

Последний взгляд

После того как господин Мурата и господин Хата ушли, я, держа сигарету во рту, вышел на палубу корабля "Фэнъян-мару". На ярко освещенной доке почти не было видно людей. За ней, на улице, поднимались в ночное небо трех- или четырехэтажные кирпичные здания. Затем кули, отбрасывая яркую тень, прошел мимо меня. Если бы я следовал вместе с этим кули, то, несомненно, оказался бы у ворот японского консульства, куда ходил за паспортом.
Я пошел по тихой палубе в направлении кормы. Если смотреть отсюда вниз по реке, то на набережной сверкают огоньки. Интересно, видно ли Гаден-Бридж, перекинутый через устье реки Сучжоу, по которому днем не прекращается движение? Не видно цвета молодой листвы в парке у моста, но кое-где виднеются группы деревьев. Когда я был там в прошлый раз, на зеленой лужайке, где поднимался белый фонтан, сидел китаец, похожий на горбуна, в красной куртке и собирал окурки. Интересно, цветут ли сейчас тюльпаны и желтые нарциссы на клумбах этого парка в свете фонарей? Если пройти через него, то должны быть видны английское консульство с большим садом и банк "Сёдзин". Если идти вдоль реки, то в переулке, поворачивающем налево, будет виден "Лисеум-театр". На каменных ступенях у входа, возможно, все еще висит рекламный щит комической оперы, но, возможно, публика уже разошлась. В этот момент машина выезжает прямо на набережную. Цветы роз, шелк, ожерелье из янтаря - мне показалось, что я увидел все это мельком, и сразу же все исчезло из виду. Это, должно быть, они ехали на танцы в "Карлтон-кафе". Затем, в тишине улицы, кто-то напевал песенку, стуча каблуками по мостовой. Chin, chin, Chinaman… Я бросил окурок в темные воды реки Хуанпу и медленно вернулся в салон.
В салоне тоже никого не было. Только листья орхидей в горшках блестели на ковре. Я откинулся на кушетку и погрузился в воспоминания. Когда я встретил господина У Цзинляня, у него была бритая голова и фиолетовый пластырь. При этом он, беспокоясь, жаловался: "У меня появилась опухоль…" Интересно, эта опухоль прошла? Когда мы шли c пьяным господином Соёги по темной улице, прямо над нашими головами было квадратное окошко. Окно косо освещало небо, затянутое дождевыми тучами. Из него, как птичка, на нас смотрела молодая китаянка. Господин Соёги, указывая на нее, сказал: "Вот, Гуaндун [на японском"дурная баба"]". Возможно, и сегодня эта девушка по-прежнему смотрит в это окно. Когда мы ехали в легкой карете по Французской концессии с множеством деревьев, то впереди увидели китайского конюха, ведущего двух белых лошадей. В какой-то момент одна из лошадей внезапно упала на землю. Тогда господин Мурата, развеяв мои сомнения, сказал: "У нее, наверное, спина чешется". Вспоминая все это, я потянулся в карман пиджака за пачкой сигарет. Но вытащил не желтую египетскую пачку, а китайский театральный буклет, который забыл положить туда прошлой ночью. И в то же время из буклета что-то со звоном упало на пол. Что-то… Мгновение спустя я поднял с пола увядшую гардению. Я понюхал гардению, но от нее не осталось даже запаха. Лепестки тоже стали коричневыми. "Пале-хоо, пале-хоо", - услышав голос продавца цветов, я понял, что и это воспоминание ушло в прошлое. Наблюдать за тем, как этот цветок благоухает на груди южной красавицы, сейчас все равно, что видеть сон. Чувствуя опасность скольжения в банальную сентиментальность, я бросил увядшую гардению на пол. Затем, закурив сигарету, я начал читать книгу Мэри Стоупс, которую подарил мне господин Кодзима перед отъездом.