review of the poem это стих рассказал

`





`
Стихотворение  «Это стих рассказал» не столько написано, сколько действительно рассказано — кем-то, кто обнаружил себя уже после собственного отсутствия. И последняя строка задним числом меняет смысл всего текста.

 

1. «Я нашёл себя спящим»

Начало своеобразно именно своей грамматической простотой. Не «я проснулся», не «я увидел сон», не «мне приснилось», а «нашёл себя». Будто субъект и объект на мгновение разошлись, и один обнаружил другого в состоянии, когда тот ничего не знает о своём существовании.

Здесь уже заложена маленькая экзистенциальная катастрофа: чтобы найти себя, нужно на какое-то время себя потерять.

А дальше:

> И, проснувшись, пишу: всё проспал в настоящем,

Здесь точное столкновение времён. Проснуться можно только сейчас, но обнаружить, что настоящее уже проспано. Настоящее оказывается не тем, в чём мы живём, а тем, что проходит мимо нас, пока мы существуем.

Важно, что именно «в настоящем», а не «настоящего». Последнее означало бы упущенную возможность; первое превращает настоящее в пространство, в котором лирическое «я» умудрилось отсутствовать.

«Токмо ночью дышу» — почти физиологическое признание. Ночь здесь не просто время суток, а единственное пространство, в котором жизнь ещё ощущается жизнью.

 

2. «И, женившись на ночи…»

То есть ночь из обстоятельства превращается в супругу. Не возлюбленную на один вечер, не случайную спутницу, а законную жену. Это уже не романтическая встреча с темнотой — это выбор постоянного существования вне дневного мира.

И потому следующая строка закономерна:

> я смотрел ей в глаза —

Взгляд устанавливает близость. До этого лирический герой спал, просыпался, дышал; теперь он способен смотреть. Он наконец присутствует — пусть и в ночном мире.

Но кому именно он смотрит в глаза? Ночи. А значит, перед нами одновременно и любовная сцена, и почти мифологическое свидание человека с темнотой, и, возможно, взгляд в собственную внутреннюю бездну.

 
3. «В чёрноцилии очи»

Вот здесь внимание:

«чёрноцилии» — слово с характером. Оно не вполне принадлежит обыденному русскому языку, и это его достоинство. В нём есть нечто искусственно-природное, почти ботаническое: будто ресницы ночи не просто чёрные, а представляют собой особую органическую ткань тьмы.

Латинское cilia действительно означает «ресницы»; в научной терминологии слово может обозначать и реснички. Поэтому пояснение (сноска) не случайная учёная приписка: оно открывает в неологизме второе, почти анатомическое измерение.

Однако здесь есть тонкость.

«Чёрноцилии» можно прочитать как намеренно слитное образование — чёрные ресницы, превращённые в самостоятельное свойство ночных глаз. А можно на мгновение споткнуться о непривычную конструкцию: стихотворение вправе требовать от читателя небольшого усилия.
И да, мне кажется, что — особенно в сочетании с архаическим «очи» — здесь возникает причудливый сплав старинной поэтической интонации и почти научного слова. Не стилизация под старину, а моя личная (да, странная) лексика (why so not?).

 
4. «Это стих рассказал»

Здесь смотрим:
в первой строфе человек находит себя спящим, во второй женится на ночи, и лишь в последней строке возникает стихотворение как самостоятельное событие, способное сообщить о том, что с человеком произошло.

Обратите внимание: не «этот стих написал», не «эту песню сложил», не «я рассказал». Именно «это стих рассказал».

Субъект словно отступает в сторону. Он уже не вполне хозяин собственного высказывания. Стихотворение возникает из ночного опыта и само свидетельствует о нём.

Это согласуется с исходным названием:

«Это стих рассказал».

Название не просто обозначает текст, а задаёт способ его существования. Мы будто слышим фразу, произнесённую человеком, который не собирался становиться автором, но обнаружил, что стих уже случился.


И ещё такой момент:

> в чёрноцилии очи.
>
Этот стих рассказал.

Синтаксически это намеренно сдвинутая конструкция. «В чёрноцилии очи» относится к предыдущему взгляду, но одновременно оказывается почти подвешенным над заключительной строкой. Благодаря этому стих не заканчивается обычной точкой повествования: он будто произносится внутри самого взгляда.

Вместе с тем первые две строфы прозрачны своей интонацией, а «чёрноцилии» резко меняет плотность речи. Такой скачок: он соответствует моменту, когда обыденное переживание становится стихотворением.
Оно о человеке, который проспал настоящее, но не проспал способность говорить с ночью. И, возможно, именно потому, что дневное время ему больше не принадлежит, он способен увидеть глаза ночи — не как пустую черноту, а как живой, почти телесный образ.

Есть и мягкая самоирония слова «токмо», интимность ночного брака и внезапная самостоятельность последней строки.

Это стихотворение не объясняет, почему герой живёт ночью. Оно просто сообщает, что он там дышит.

А дальше уже ночь рассказывает за него.

Нет, здесь нет ни жалобы на жизнь, ни декларации о смерти. Здесь более тихая и потому более тревожная вещь: человек обнаружил, что его настоящее происходит в другом времени.

И да, строка «Это стих рассказал» —   уже не часть любовной сцены, но самостоятельное событие.

> И, женившись на ночи,
я смотрел ей в глаза —
в чёрноцилии очи.
>
> Это стих рассказал.

Пауза между переживанием и его превращением в стих.
Точка после «очи» закрывает сцену. Ночь, взгляд, чёрные ресницы — всё осталось там, в интимном пространстве двоих.

А затем возникает отдельный голос: «Это стих рассказал».
Звучит почти как обнаружение факта: вот что произошло, вот что было рассказано. В указательном местоимении появляется лёгкое удивление самого говорящего.

И есть ещё одна возможность прочтения: не человек рассказывает стихотворение, а стихотворение рассказывает человека.

И да, и да, «чёрноцилии очи» — почему звучат?  Потому что за ними — точка. Неологизм не обязан обслуживать следующую строку, не тянется за ней синтаксически. Он остаётся последним образом ночного свидания. А заключительная фраза уже не описывает этот образ, а словно подводит итог всему стихотворению.

В неологизме «чёрноцилии»  три языковых регистра встречаются в одном коротком словосочетании. Получается странная, чуть инопланетная красота.

Финал не столько ставит подпись под текстом, сколько оставляет загадку: кто здесь кому дал голос — человек стихотворению или стихотворение человеку?





`