Сказка о Жар-птице

В тридевятом царстве, за семью лесами да за семью морями, летает дивная птица — Жар;птица.
Перья у неё — словно языки живого пламени: одни — ярко;золотые, другие — огненно;алые, третьи — багряные, будто закат над рекой. Каждое пёрышко светится так, что и в тёмной горнице светло, как от тысячи свечей, а если перо обронит птица — оно и в сундуке запертом светить будет, не угасая.
Крылья у Жар;птицы широкие, сильные: махнёт — и ветер тёплый по лесу пронесётся, а воздух наполнится запахом мёда и цветущего луга. Хвост длинный, пышный, будто соткан из рассветных лучей: перья в нём переливаются, играют всеми цветами — от янтарного до рубинового. Глаза у птицы — как два самоцвета: горят тихим светом, видят и явное, и тайное. Лапки тонкие, жемчужные, коготки словно из чистого серебра выкованы.
По ночам прилетает она в волшебный сад и клюёт там молодильные яблочки — оттого и сияет вся, будто изнутри светом наполнена. А запоёт — так песня её словно звон хрустальных колокольчиков: и сердце радуется, и душа поёт, а хворые от одного звука здоровеют. Говорят, если услышишь трель Жар;птицы на заре — счастье на весь год обретёшь.
Да только поймать её непросто: оперение горячее, руку обожжёт, а сама птица — быстрая, словно молния, и хитрая: то в облаках скроется, то тенью скользнёт, то вовсе в искру обратится и улетит. Не каждому дано её увидеть — лишь чистому сердцем да смелому духом откроется чудо это. Ну, или если ты царь-батюшка-ампиратор, и тебе вся твоя служба безопасности ее по всей державе ищет.
И вот стоит царь-батюшка-ампиратор, в укрытом от птичьего взора месте и любуется птичкой, так чтоб она его не видала, а он мог ее лицезреть. А рядом с ним цельный министр природы и сельского хозяйства стоит, а с ним рядом его секретарь, мужик не боярского рода, но очень уж умный.
- И сколько такое чудо в моей державы живет?  - спрашивает гарант стабильности.
- Сколько?  - переспрашивает министр у секретаря.
- По последним научным данным около двух ста лет.
- Аж двести лет, - отвечает министр царю.
- И много их у нас?  - вопрошает он.
- Сколько?  - рявкает министр на секретаря.
- По последним подсчетам, на всю державу пять штук.
- Пять штук сейчас в державе, - отвечает министр царю.
- А почему так мало?  - удивился гарант державности.
- Почему?  - взглянул на секретаря министр.
- Так они размножаются один раз за всю жизнь, - пожал плечами секретарь.
- Размножаются раз за жизнь твое величие, от этого.
- Как раз за жизнь?! - возмутился царь-батюшка-ампиратор.  — Это при наших то программах увеличения рождаемости?
- Ы? - зыркнул министр на секретаря.
Тот только развел руками.
— Значит так!  - завопил царь-батюшка-ампиратор. - Немедля поймать сие достояние державы, поместить в лучший курятник, заняться племенным разведением! Начинаем новый державный проект по увеличению рождаемости Жар-птиц в природе! Понятно?!
- Понятно?  - повернул голову к секретарю министр.
- Понятно, - вздохнул тот обреченно.
И вот месяца не проходит, стоит секретарь и через специальную прозрачную стену смотрит на житьё-бытье птички. А житье у нее отличное, тут если ни министр, то секретарь точно позавидует.  Живёт Жар-птица в лучшем номере птичьей гостиницы.
Двери в него — тяжёлые, из тёмного дерева, гладью отполированного, да с узорной ручкой, будто золотой змей кольцами свился: тронешь — и щёлкнет тихонько, словно сам дворец шепчет: «Добро пожаловать, гость дорогой!» Заходишь — а там простор да тишина, будто весь мир за порогом остался, а тут — своё, особое царство покоя.
Стены — не простые, а будто шёлком обитые, цвета утреннего неба, когда солнце ещё не взошло, а звёзды только-только гаснуть начинают. На полу — ковёр пушистый, по которому нога ступает, словно по облаку: ни шороха, ни скрипа, одна мягкость да уют.
Посреди горницы — кровать широченная, с балдахином лёгким, будто из лунного света сотканным. Постель — белее первого снега, мягче лебяжьего пуха; стоит только прилечь — и сама дремота на ухо шепчет сказки. У изголовья — тумбочки резные, а на них не свечи, а дивные светильники: коснёшься пальцем — и загораются тихим светом, не резким, а ласковым, как отблеск далёкого костра.
В углу — кресло высокое, с подлокотниками, будто трон для доброго царя: сядешь — и спина сама выпрямляется, а душа радуется. Рядом столик стеклянный, прозрачный, будто изо льда, но тёплый на ощупь; на нём — графин с водой, что холоднее родника, да стаканы тонкие, звенящие, словно хрустальные колокольчики.
А дальше, за лёгкой занавесью, — покои банные: там и ванна глубокая, как озеро, и душ, что льётся, будто водопад серебряный. Полотенца там — мягче заячьего меха, а халаты — такие просторные, что в них хоть три раза завернуться можно, и всё равно будет уютно.
Окна в номере — во всю стену, стеклянные, чистые, будто воздуха вовсе нет, а ты прямо над городом паришь. Глянешь вниз — а улицы, как ленты разноцветные, вьются, машины бегут, словно жучки торопливые, а ты тут, наверху, в тишине да покое, будто сам себе хозяин всего этого царства.
На стене — зеркало большое, в раме золотой: посмотришь — и видишь себя не просто так, а будто наряд праздничный на тебе, даже если пришёл в дорожном кафтане. А рядом — ящик диковинный, с окошком светящимся: скажешь слово — и покажет он тебе и сказки заморские, и песни звонкие, и картины невиданные.
И цельный день то массаж, то обертывания всякие, то пилинги со сканированиями, то ванны ароматические, то талассотерапия, то хамама, то парная, то медитация, то еще какие процедуры разные. На завтраки каши зерновые, на обеды насекомые экзотические, по вечерам мужика приводят. Все для бестии красивой делают, а она не хочет рожать, хоть ты тресни.
 - И чё?  - спросил подошедший министр.  - Чего Величеству докладывать будем?
- Пока не хочет рожать, - пожал плечами секретарь.
- Не хочет - надо заставить!  - выжал ценное указание боярин.
- Попробуем, - кивнул секретарь.
А что он мог он еще сказать?  Как объяснить министру и тем более царю-батюшке-ампиратору, что бабы рожают в спокойствии и стабильности, да по любви большой, а не в замкнутом пространстве, даже если оно из золота да с пуфами шелковыми.  В замкнутых пространствах только тараканы плодятся хорошо, но для них всегда стабильность, даже если вокруг мир рушиться.