Ну, что-с

http://proza.ru/2026/09/13/1910 (задача здесь)


Он сложил письмо, разгладил край листа, будто хотел этим жестом успокоить себя. «Прощайте, милая бабушка, будьте здоровы и уверены, что Бог вас вознаградит за все печали. Целую ваши ручки, прошу вашего благословения и остаюсь покорный внук М. Лермонтов». Фраза вышла ровной, почти будничной.

Лермонтов подошёл к окну. За стеклом — синее пятигорское небо, высокое, чистое. Совсем не такое, как петербургское: всегда низкое, серое, будто давящее, такое как в его Штоссе, новой повести, которая застряла на фразе: он решился.

Лермонтов стоял, глядя в синюю пустоту, и вдруг вспомнил, как однажды ему почудилось это самое «что-с» — будто кто-то окликнул из полумрака, не называя по имени. Тогда это слово зацепилось в сознании и не отпускало, как крючок. Оно снова всплывало, сплетаясь с другими созвучными: немецким der stoS — толчок, удар; карточной игрой штосс, где судьба решается одним ходом. Он перекатывал слова на языке, ловя их созвучие: stoss и штосс, и что-с. Тогда он и придумал старика Штосса, предначертанного судьбой его новому герою, художнику Лугину.

Эти мысли нравились ему. В них была какая-то злая точность: сама жизнь — как партия в штосс, где каждый ход отзывается дальше, чем ты рассчитываешь. И этот оклик «что-с» мог быть тем самым толчком, который запускает игру.

Он вернулся к столу, взял тетрадь, подаренную Одоевским, провёл пальцем по потёртой коже обложки. И, почти не думая, будто записывая не мысль, а отзвук, черкнул: «Доктор: окошко». Кажется, сюжет начинал проявляться дальше, но все же пока Лугин сам казался приведением, никак не мог материализоваться. Чтоб не забыть еще одну идею, Лермонтов размашисто написал: «Банк. Скоропостижная». И захлопнул блокнот

Слово штосс всё ещё звенело в голове, будто он сам только что бросил его на стол — и теперь ждал, как лягут карты. И вместе с этим звуком всплыл в памяти вечер у Карамзиных: лампа, запертые двери, ожидание тридцати человек. Он тогда заставил их поверить, что впереди — долгая история, а выдал лишь четверть часа чтения, после которых в огромной тетради остались лишь первые главы, а дальше — чистая бумага. Чистая как обещание, как ловушка. Он пошутил над их ожиданиями, но шутка отозвалась внутри не смехом, а тревогой: будто он и правда начал партию, не зная правил, и теперь ход был сделан.

А что-с у нас с милыми дамами? Если честно признаться, все они как отражения в мутном стекле, будто кто-то нарочно смазывал их черты, чтобы нельзя было удержать ни один образ. В мягком взгляде Екатерины Быховец он искал не её, а тот самый ускользающий лик — тот, что никак не схватывался, словно портрет, над которым напрасно бился художник Лугин: сколько ни клади мазок, лицо растворялось, и на холсте оставалась лишь головка, замаранная коричневой краской, обещавшая нечто большее, чем могла дать. Эмилия Клингенберг улыбалась и тут же отводила глаза — улыбка, которая гаснет, если шагнёшь ближе, как будто она и была той самой воздушно-неземной красавицей, чудным видением, что стоит на кону в игре старика: манящая, почти ощутимая — и всё же не принадлежащая полностью ему. Даже Софья Карамзина, с её тихой уверенностью, казалась не опорой, а берегом, мимо которого он всё равно проплывёт, потому что его ставка выше, чем простое спокойствие. Дамы, дамы. Они не уходили — они просто никогда и не приходили по-настоящему, как карты, которые тасуются и ложатся рубашкой вверх, скрывая то, что на самом деле решает судьбу.

Приказ покинуть Петербург в сорок восемь часов давно отзвучал, как следующий ход в той же игре: сухой, неотменимый, будто брошенный без лишних слов. Он принял его, выехал — и всё-таки задержался в Пятигорске, прикрывшись лечением водами. Не победа, конечно, но и не покорное послушание. Пусть будет так.

Полтора месяца пустых вечеров, когда дни тянулись одинаково и каждый казался копией предыдущего: ванны, шумные завтраки, конные прогулки, охота, балы — одно и то же. Иногда он садился за карты — не ради выигрыша, а чтобы пальцы что-то перебирали, а мысли хоть на минуту переставали бежать по кругу.

В тот вечер он оказался в доме генерала В. — просто ещё один вечер, ничем не выделявшийся среди прочих. Колода шла странно: карты будто не хотели ложиться ровно, всё норовили встать ребром. Банкомет вдруг дёрнул рукой чуть резче. И выпал бубновый валет — светлый, угловатый, с пустым, чуть насмешливым взглядом. Лермонтов едва задержал на нём взгляд — и в ту же секунду в дверях показался Мартынов.

В черкеске из дорогого сукна, с длинным чеченским кинжалом на поясе — с цепочками, серебряными бляхами. Он вошёл нарочито твёрдо, будто хотел, чтобы все обернулись, и теперь стоял, слегка расправив плечи, — гордый, броский, явно не чужой в этой гостиной.

Лермонтов заметил, как у сводных сестёр Верзилиных разом приподнялись брови — не от испуга, а от того самого предвкушения, когда в тишине вот-вот щёлкнет пружина. Эмилия, чуть наклонила голову, будто пыталась разгадать, что же последует: шутка или укол. Надежда поспешно опустила ресницы, словно хотела спрятаться от собственной улыбки, и в этом движении было что-то слишком поспешное, слишком нервное.

Лермонтов резко отодвинул стул. Музыка Трубецкого ещё тянула какой-то лёгкий, почти беспечный мотив — и он, не спрашивая, шагнул к Эмилии, взял её за руку. Она на миг замерла, а потом, будто сдавшись, позволила увлечь себя в круг. Они закружились — не в том стремительном вальсе, что требует всей души, а в нарочито спокойном, будто бы просто чтобы занять руки и глаза, чтобы не смотреть на Мартынова. Но Лермонтов всё равно видел его краем глаза: тот, едва заметно усмехнувшись, тут же повернулся к Надежде и заговорил с ней подчеркнуто громко, отчётливо, так, чтобы каждое слово долетало сквозь музыку.

Лермонтов чувствовал, как все взгляды скользнули с Мартынова на него, в ожидании реакции. Трубецкой взял последний аккорд на рояли. И тогда, будто назло этой паузе, Лермонтов бросил на французском, не слишком громко, но чётко и прямо: — Montagnard au grand poignard. Горец с длинным кинжалом… Фраза легла, как лёгкая насмешка, почти шутка, и на миг ему показалось, что она прозвучит именно так — изящно, без тяжести. Но тишина, наступившая следом, была уже другой: в ней проступила неловкость, которая делает любую остроту грубой. Смех, который всё-таки вырвался у кого-то, прозвучал стеклянно, неуместно. И в этой неловкости вдруг обнажилась скабрёзность, которую он не хотел вкладывать, но которую все теперь не могли не увидеть: кинжал, длинный, стал не деталью костюма, а намёком, слишком очевидным, чтобы его игнорировать. Местный доктор, пряча ухмылку повернул голову к окну, которое выходило на двор.

Мартынов побледнел, и его желтоватая бледность была страшнее крика. А голова его действительно вдруг стала похожа формою на лимон. Он сделал шаг вперёд, не сводя с Лермонтова тяжёлого, прямого взгляда, и голос его, когда он наконец заговорил, был сухим, без дрожи:

— Сколько раз я просил вас оставить подобные шутки. Вы позволите объясниться после вечера?

Это не было вопросом. Это был вызов.

***

На дуэли Лермонтов демонстративно поднял пистолет дулом вверх — жест, означавший, что он выходит, но стрелять не намерен (по крайней мере так рассказывали свидетели). Мартынов быстрыми шагами подошел к барьеру, долго целился… Секунданты не выдержали. Столыпин требовал — либо стрелять, либо разойтись.

Прозвучал выстрел.

Пуля пробила сердце и легкое.

Как знать? Было ли все так или иначе. Поручик Лермонтов скончался скоропостижно. Он долго лежал под дождем…

***

Вскоре весть дошла до Зимнего дворца. Николай I принял донесение и едва заметно склонил голову — не в скорби, а как сухую констатацию: дело сделано.

— Господа, — произнес он ровным тоном, — получено известие, что тот, кто мог заменить нам Пушкина, убит.

И буднично, будто подводя черту, добавил:

— Ну, что-с?