Алексей Николаевич Бунин

Отец Бунина был человеком удивительной талантливости — так о нём говорили. Живое сердце, быстрый ум, всё схватывал с одного намёка. И при этом — вспыльчивый, беспечный, не умевший беречь ни себя, ни других. Алексей Николаевич Бунин, отец писателя, принадлежал к тем редким людям, которые, несмотря на крупные недостатки, почти пороки, всех пленяют, возбуждают к себе любовь — «за благостность ко всем и ко всему на земле, за художественную одарённость, за неиссякаемую весёлость, за подлинную щедрость натуры». Так писала о нём Вера Николаевна Муромцева, жена Ивана Алексеевича. И в этих словах — весь он.

Долог зимний вечер на хуторе.
 Свечи нагорели, тени ходят по стенам.
 Сел ты на лежанку, поднял тихий взгляд — и звучит гитара «удалью печальной, песне беззаботной, старой песне в лад».
Это Бунин написал о нём в стихотворении «На хуторе» в 1897 году. Не портрет — а сама память, сама музыка детства. Отец брал гитару, и старинные русские песни лились, наполняя дом тем особым светом, который остаётся с человеком навсегда. Маленький Ваня слушал, и, наверное, в эти минуты в нём рождалось то чувство слова, тот слух к музыке фразы, которым потом будут поражены читатели «Тёмных аллей» и «Жизни Арсеньева».

Он был страстный охотник, удивительный стрелок — попадал в двугривенный, подброшенный в воздух. И Ваня любил это в отце больше всего: то, что был он когда-то на войне, в каком-то Севастополе, а теперь — охотник, и так задушевно играет на гитаре песни «каких-то старинных, счастливых дедовских времён». Мальчик, вероятно, не понимал тогда, что эти «счастливые дедовские времена» уже не вернуть, что семья их неумолимо сползает в нужду. Он просто видел отца — сильного, бодрого, беспечного, вспыльчивого, но необыкновенно отходчивого, великодушного, терпеть не могшего людей злых, злопамятных. Это из «Жизни Арсеньева». И это — не литература, это сама жизнь, преломлённая в памяти сына.

Но была и другая сторона. Отец страдал пагубными пристрастиями — увлекался карточной игрой и бывал невоздержан в вине. Из-за этого он постепенно растратил не только собственное наследство, но и состояние жены. Семья приходила в упадок. И маленький Ваня слышал, как отец говорил о том, что «пустил нас п0 миру». Страшные слова. Но вот что удивительно: в этих же самых воспоминаниях есть строки, от которых сжимается горло. «Я никогда не мог спокойно видеть отца в грусти, не мог слушать его оправданий в том, что он пустил нас по миру: я в такие минуты всегда готов был кинуться руки его целовать даже как бы с горячей благодарностью именно за это самое». Как это возможно? Как можно благодарить за разорение? Но если вдуматься — это не благодарность за разорение. Это благодарность за то, что он был. За то, что он есть. За то, что он умел так любить, так жить, так петь под гитару, так дарить двустволку — единственную драгоценность, оставшуюся от прежней роскоши.

Он ненавидел всякую ложь, особенно корыстную, прибыльную. И говорил брезгливо, с отвращением, как о чём-то нечистом: — Лгут только лакеи. Эта фраза — не просто слова. Это кодекс. Это то, что Иван Алексеевич унаследовал кровно. Он сам признавался: «Я многое кровно унаследовал от отца, например, говорить и поступать с полной искренностью в том или ином случае, не считаясь с последствиями, нередко вызывая этим злобу, ненависть к себе». «Лгут только лакеи» — и маленький Ваня, которому было тогда лет восемь, вдруг предался «страшной бесцельной лживости», но это длилось лишь год и кончилось внезапно, как и началось. А потом вернулось — но в другой форме, той самой «сюжетной лжи», которая и есть словесное творчество, художественная литература. Ложь во спасение? Нет. Ложь как искусство. Но отец, наверное, так и не понял этого до конца. Или понял — и простил.

Он умер в 1906 году в Огнёвке, а похоронен на погосте Старый Воргол,что в Становлянском районе Липецкой области. Иван Алексеевич к тому времени уже был известным писателем. Но в его душе всегда жило раскаяние: «Когда вспоминаю отца, всегда чувствую раскаяние — всё кажется, что недостаточно ценил и любил его. Всякий раз чувствую вину». Это не пустые слова. Это боль, которая с годами не утихает, а только делается глубже, тише, пронзительнее. В «Жизни Арсеньева» он создал ему памятник — не бронзовый, а живой, из слов, из памяти, из той самой музыки, которая звучала когда-то долгими зимними вечерами. «Не судья тебе я за грехи былого! Не воротишь жизни прожитой назад!» — писал он в «На хуторе». И в этих строках — всё: и прощение, и любовь, и невозможность вернуть, и благодарность за то, что было.

Отец Бунина был сложным человеком. Он разорил семью, но он же научил сына тому, что важнее денег: прямоте, искренности, умению чувствовать слово, музыку, жизнь. Он был вспыльчив, но отходчив. Он играл в карты, но он же брал гитару и пел так, что забывалось всё дурное. Он говорил «лгут только лакеи» — и сын его вырос человеком, который никогда не лгал в литературе, даже когда это было опасно, даже когда это стоило ему дорого. В этом — весь Бунин. В этом — весь его отец. И в этом — та тайная связь поколений, которая не рвётся, сколько бы ни прошло лет.

Я не знаю, что чувствовал Иван Алексеевич, когда писал эти строки о «пустил нас по миру» и о готовности целовать руки. Наверное, то же, что чувствует каждый из нас, когда вспоминает своих родителей — с их слабостями, ошибками, долгами, с их неумением жить правильно, но с их удивительной способностью быть живыми. Живыми — вот главное слово. Отец Бунина был живым. И он передал эту живость сыну. А сын передал её нам — в своих книгах, в своей музыке слов, в этой самой памяти, которая не умирает.

https://t.me/Musat71 ссылка на ТГ канал