Источник Святого Павла

В лето Господне тысяча триста сорок шестое город-крепость Родос уже почти сорок лет принадлежал госпитальерам. Неприступные башни поднимались к небу, рвы оберегали город, и не было среди рыцарей ни одного, кто бы не был готов умереть за брата.

В горах, вдали от суеты,  стоял странноприимный дом, сложенный из грубого камня и покрытый выгоревшей на солнце черепицей. Его построили при великом магистре Вилларе для паломников, не успевших отплыть в Святую Землю. Теперь это был приют для тех, кто по разным причинам оказался лишним в крепости. Здесь жил Бертран де Корнуай, рыцарь ордена, сосланный в ожидании суда за проступок, которого он не совершал.

Госпитальеру было пятьдесят три. Он был сух и жилист. Его лицо было изрезано морщинами, как старая фреска. А в глазах горел огонь, сжигавший его изнутри.

Бертран действительно не пришёл на помощь брату по ордену во время последней стычки с пиратами. В тот день они преследовали их в узком ущелье. Пираты обошли с фланга. Брат оказался отрезан. Бертран слышал его крики, рвался на помощь, но опоздал. Теперь генеральный капитул госпитальеров обвинял его в трусости.

– Я служил ордену тридцать лет, – каждый день говорил Бертран сам себе,
 расхаживая по каменному полу своей кельи. – Проливал кровь, терял друзей. А теперь меня судят за мою храбрость, именуя её трусостью. Где справедливость? Где Бог?

Бог молчал. И это молчание было мучительней всего.

Однажды утром, когда солнце только начинало золотить черепицу, во дворе странноприимного дома появилась немолодая женщина. Бертран стоял в тени навеса, когда она вышла из утреннего света. Рыцарь узнал её сразу. Это была Мариам, местная знахарка, лечившая и рыцарей, и пастухов. Её сын, молодой и горячий, с детства мечтал стать рыцарем. Он ушёл в крепость, где поступил на службу оруженосцем к Бертрану. Юноша не был обязан идти в поход, но услышав, что рыцари собираются на войну, решил, что должен доказать свою храбрость. Никто не звал его, никто не ждал от него подвига. Сын знахарки сгинул на чужбине. Бертран тяжело вздохнул и шагнул вперёд.

Мариам остановилась посреди двора, вся в лучах утреннего света, и посмотрела на рыцаря. За ней смиренно плёлся старый конь, навьюченный пустыми кувшинами для воды. Знахарка давно заметила, что старого рыцаря сжигает гордыня, которую он путает с чувством справедливости.

Мариам не могла изменить прошлое, воскресить сына, чтобы попытаться отговорить его идти на войну. Но она могла помочь этому человеку, которого  однажды уже спасла от гниющей раны в боку. Тогда Мариам вылечила его тело. Теперь надо было помочь душе.

Знахарка решила отвести рыцаря к источнику Святого Павла. Может быть, дух апостола, который сам был горд и самонадеян, пока не встретил Христа, сумеет образумить этого уставшего человека. Она сама уже много раз ходила к источнику за водой, и знала, что там хорошо думается, там тяжесть уходит. Хотя бы на время.

– Господин, – почтительно сказала Мариам, останавливаясь у порога. – Я иду за пресной водой. Ты слишком долго сидишь в этих стенах. Пойдём со мной.

– Куда? – спросил Бертран, не поднимая головы.

– К источнику Святого Павла. Вода там холодная, как вера, и сладкая, как прощение.

Бертран ощерился.

– Прощение? Мне? Послушай, знахарка, я не ведаю за собой никакой вины. И да простит Господь  и святые апостолы тех, кто меня судит.

– Пойдём, – будто не слышав его ответа, позвала  Мариам. – Можешь сесть на моего коня.

Мерин покорно ждал на солнцепёке. Старый, смирный, с печальными глазами и гривой, в которой запутался репейник. Конь был осёдлан, но уздечка болталась свободно, и весь его вид говорил о том, что он устал. Бертран взглянул на него, потом на гору, уходящую в небо, и вдруг, сам не зная почему, шагнул к коню, отстегнул седло и взвалил его себе на плечи.
– Что ты делаешь, господин? ¬ – удивлённо спросила Мариам.
– Твой конь устал, – буркнул в ответ Бертран. – Я сам понесу седло.

Мариам повела плечами, кивнула, и они отправились в путь.

Седло было тяжёлым, его кожа врезалась в плечи, а ремни болтались у пояса, мешая переставлять ноги. Каждый шаг отдавался болью в коленях. Бертран шёл и думал: «Что я делаю? Тащу это проклятое седло, как последний оруженосец. Видели бы меня братья».
Старые раны и годы, проведённые в седле, сделали суставы жёсткими, как древесина старого дуба. В далёкой  юности Бертран мог преклонить колени перед алтарём и молиться часами. Теперь нет. Ни перед алтарём, ни перед кем. Он шёл прямой, как сосна, и он думал, что в этом и есть его  сила.

– Тебе больно? – забеспокоилась Мариам, заметив пот, выступивший на лбу рыцаря.

– Да, – не стал врать он. – Но это хорошая боль.

Они шли через оливковую рощу, где деревья стояли, как седые старцы, простирающие ветви к небу. Потом через каменистую осыпь, где каждый камень норовил уйти из-под ног. Потом по тропе над обрывом, где ветер пел в расселинах, как хор в пустом соборе. Отсюда хорошо была видна бухта Святого Павла, с высоты похожая на сердце. Здесь корабль, на котором плыл апостол, укрывался от шторма. Она казалась замкнутой. Не верилось, что у неё есть выход в открытое море.
Бертран нёс седло на плечах, но мысли его были не о тяжести. Рыцарь думал о женщине, которая шла впереди и вела старого коня в поводу.

Тогда, в лазарете, когда он метался в горячке, Мариам выхаживала его несколько недель. Он помнил её тёплые, уверенные руки, душистый запах трав и смрад гниющей раны. Знахарка не задавала вопросов, не спрашивала, что случилось в том злополучном походе, почему старый госпитальер остался жив, а её юный сын погиб.

Мариам просто делала своё дело, меняла повязки, поила отварами, поправляла подушку. Она не сказала ему ни слова упрёка, а Бертран так и не рассказал ей о том, что оруженосец умер не от вражеской стрелы, не от меча или копья, а от болезни, которую никто не смог распознать.

Об этом думал рыцарь, пока ныли его колени, пока немела от утомления спина.  Мариам никого не упрекнула за смерть сына. Она смиренно жила дальше, лечила пастухов и рыцарей, носила воду из источника, ходила босая по камням. А он, Бертран, страдал от унижения и жаждал справедливости. Он ждал, что мир признает его правоту.



Вода источника вытекала из скалы тонкой струйкой и падала в каменную чашу, по преданию, высеченную самим апостолом. Вокруг росли дикие розы. Их аромат смешивался с прохладой воды.
 
Бертран в изнеможении сбросил седло на землю и распрямился. Внезапно он почувствовал, что ноги его подгибаются. Будто бы невидимая рука нажала на его плечи. И впервые за много лет рыцарь ордена госпитальеров, беспощадный Бертран де Корнуай, опустился на колени.

– Господи, – прошептал он. – Если Ты слышишь, будь справедлив ко мне. Господи…
У Бертрана перехватило дыхание. Он плеснул себе в лицо пригоршню воды, шумно выдохнул.
– И если я спутал гордыню со справедливостью, да свершится надо мною воля твоя.

Бертран стоял на коленях минуту, десять, час. Он позабыл о времени. Он плакал, утирал слёзы тыльной стороной ладони, снова плакал. Клал поклоны, касаясь лбом холодного камня, медленно, широко крестился, как учили в детстве, и каждый раз, когда пальцы касались плеч, ему казалось, что он снимает с себя невидимый груз. Слова молитвы путались, и тогда рыцарь просто шептал: «Господи, Господи».

Мариам всё это время стояла рядом, не произнося ни слова. Она смотрела вдаль, туда, где солнце искрилось в волнах бухты имени святого апостола, и в глазах её был свет.
Знахарка набрала в кувшины воды, навьючила коня.

– Пора возвращаться, – сказала она, наконец.

Возвращались в молчании. Бертран сидел в седле, и конь, старый, уставший конь, шёл легко, как будто и не было долгой дороги в гору. Солнце медленно клонилось к закату. Небо над Родосом горело золотом и пурпуром, и в этом свете всё казалось преображённым: и камни, и деревья, и лицо рыцаря, который, наконец, сбросил броню и стал просто человеком.

Через несколько дней из цитадели пришло известие: Бертран де Корнуай оправдан. Рыцарь выслушал гонца и, молча, кивнул. Он уже не нуждался ни в справедливости, ни в прощении.

Бертран остался в горах, поселился у источника и жил там до конца своих дней. Пол утрам он чистил каменную чашу, убирал упавшие листья, подстригал розы. Он принимал странников, рассказывал им историю о том, как однажды нёс седло, и о том, что смирение – это не слабость, а единственная сила, которая может согнуть колени без боли.