Волколачья осень

Нечисть этой осенью странно разбушевалась.
Деревенские еще в конце лета обратили внимание на странных светлячков, что по ночам появлялись большими стаями. По самому краю леса, что хорошо просматривался из деревни, видно было сияющую стену. Смельчаки, что еще решались заходить в лес ночью, говорили, будто светлячки освещали лес настолько, что там было светло, как днем. А в деревню светлячки почему-то не залетали совсем.
Светлячкам люди значения не придали. Насторожились тогда, когда стали слышать по ночам странные тоскливые завывания из леса.
Марфа как-то спросила дядю Кондрата:
- Дядя, а чтой-то там? Волки?
Старый дядя Кондрат мрачно покачал головой:
- Не волки это, девонька. Волки так не воют. Ты от леса подальше держись. Чует мое сердце, беда пришла.
Марфа тогда так испугалась, что всю ночь проревела, как маленькая. Мамка прикрикнула на нее – чего воешь среди ночи, как по покойнику, не ровен час накличешь! Марфа очень хотела верить, что разбуженная среди ночи мать просто озлилась, но люди и впрямь начали пропадать.

Первым погиб деревенский дурачок Савелий – никто поначалу внимания не обратил на его исчезновение, мало ли что дураку в голову втемяшилось… Авось за падающими листьями в поле гоняется и в стогах сена ночами спит, как всегда осенью делал. А вот когда нашли за околицей обглоданные кости и обрывки приметного армяка – хороший был армяк, новенький почти, синий, батюшка Игнатий для обездоленного справил, а оно вон как обернулось… Вот тогда забеспокоились.
Ходить в лес запретили не сразу – поначалу находились смельчаки, кто ходил. Одни за хворостом, другие за запоздалым грибом. Не иначе как за поздней ягодой пошла в лес и сиротка Палаша, не спросив взрослых. Долго убивалась потом ее бабка, что не уследила.
Палашу так и не нашли. Только клочки платья на кустах и земле да звериные следы – вроде волчьи, но с человеческой пяткой.
Люди, вышедшие на поиски, долго мялись, глядя на клочки – платье точно было Палаши, тетка Прасковья сама отдала сиротинушке, когда у нее дочка из этого платья выросла, но признавать это вслух никто не хотел. Ваня, молодой парень со светлыми волосами и родинкой на щеке, погладил поломанные ветки ближайшего куста, и спросил прямо:
- А может, Палаша жива еще? Крови и костей-то на земле нету.
Народ за его слова уцепился, как за последнюю надежду. Зашептались, схватились за ружья и пошли искать сиротку.
Не нашли. Сами уже едва не заблудились, когда дядя Кондрат постановил:
- Все, хватит. Не найдем мы никого. Что можно – мы обыскали, а что нельзя – все одно обыскать не сможем. Прекращаем, братцы.

Когда они вернулись, Ваня долго сидел на завалинке у избы, опустив руки. Марфа подошла к нему, спросила прямо:
- Ты из-за Палаши?
Ваня молча кивнул, потом все-таки заставил себя выдавить слова из горла, будто гной из большого и болючего нарыва:
- Да, из-за Палаши. Жалко девочку.
Издалека откликнулась бабка Федора, завистливая и очень злая, которой побаивался, кажется, даже дядя Кондрат:
- Ты это перестань мне! Вон какой здоровый парень, под потолок ростом, а сопли до пола распустил! Она тебе кто, Палаша-то эта? Дочка? Али сестра младшая? Чего убиваться вздумал?
Ваня не ответил. Бабка злобно звякнула ведром и пошла себе, ворча что-то про нонешнюю молодежь. Ваня тяжело вздохнул:
- Да не могу я так, называй меня как хочешь. Жалко мне эту девочку. Маленькая такая, худая, все время мерзнет… Мне еще ее обнять все время хочется. Что она такого худого сделала, чтоб у волколака в зубах помирать?! Вот скажи мне, Марфуша, что?!
Марфа молчала, потому что нечего было сказать. Она бы обняла родича (как-никак, их матери сестрами были), но не похоже было, чтобы Ваня обнимать кого-то хотел. Он просто сидел, глядя мрачным взглядом в лес, туда, где уже бесновались светлячки (хотя еще не потемнело окончательно). Темнота наползала из леса, закат трусливо уползал за деревню, окрасив небо в тусклые желтушные цвета. Облака, похожие цветом на большие синяки, лениво ползли по небу. Одно из них походило на разинутую волчью пасть.
Раньше Марфа со страху прижалась бы к Ване, но теперь совершенно не хотелось это делать. Ваня пугал ее больше. Нет, было понятно, что он не зарычит и не набросится ее душить, но было в нем что-то такое отчаянное, что и рядом спокойно находиться-то не давало… Будто не только его самого душила евойная боль и ярость, но и до Марфы тоже доползла. Марфа подскочила испуганно:
- Пойду я домой, Ваня. Ты не сиди один на улице, я за тебя боюсь.
Она сама не ожидала, что Ваня посмотрит на нее и тяжело вздохнет:
- Правильно, Марфуша. Сижу дурак дураком, а надо идти Палашу спасать.
Марфуша всплеснула руками, как делала мама:
- Нешто, Ваня, ты совсем уже от горя сдурел? Палашу уже всей деревней искали и не нашли, что тут еще сделать-то можно?!
Ваня опустил голову еще ниже:
- Наверное, ничего нельзя. Но мы же кости не нашли… Вдруг еще живая.
- Да даже если и живая, где ее искать-то?! Одумайся, братец, ты что затеял?
- Искать. В лесу. Вдруг выйдет. Вдруг еще жива.
Вот теперь Марфуше стало по-настоящему страшно:
- Ваня, я тебе сурьезно говорю, бросай ты эти мысли! Давай лучше с утра дядю Кондрата попросим, чтоб снова в лес ватагой пойти поискать Палашу. Вместе всяко сподручнее будет!
Ваня вздохнул:
- Твоя правда. Значит, завтра?
- Завтра, братец, завтра. Вместе и сходим. И мне ведь Палашу жалко. Я тоже дядю Кондрата за нее попрошу.
Когда Марфуша уходила, она все-таки обернулась на Ваню. Ваня сидел все так же, глядя на кромку леса, и Марфуша по его взгляду поняла: не дождется он утра. Ночью на поиски уйдет, не выдержит. Марфа хотела к нему вернуться, но по взгляду поняла: бесполезно. Такая решимость в глазах у Вани горела, что не перешибить ничем. Надо было, наверное, с ним напроситься… Только Марфа струсила.

Конечно, утром Вани дома не оказалось. По следам выходило – ушёл ночью в лес да и сгинул там, только клочок рубахи и нашли. Искали его недолго – потому что закружили вокруг серые тени, на волков похожие, только в человеческий рост…
Дядя Кондрат заговорил – тихо, но таким тоном, что у всех кровь в жилах застыла:
- Тихо. Не орать, не бежать, спиной не поворачиваться. Идем к выходу из леса. Как выйдем – не бежать, идем к деревне. Спокойно, будто не случилось ничего. Если увидят, что их боятся – точно нападут.
Люди кивнули и пошли из леса. Молча. Как он велел. Серые тени сновали между деревьями, но не нападали…
Когда в деревне объявили, что Ваню, кажется, больше никто не увидит, расстроились все. Ваня, добрый и ласковый, всем нравился.
Больше всех по нему горевала цыганкина внучка, Надька. На цыганку она не походила ничем: кожа бледная, волосы русые, глаза не то серые, не то зеленые. Бабушка ее тоже ничем на цыганку не походила, но рассказывала ей, что среди их предков были цыгане. Надя шутила, что неспроста любит нарядные бусы, вышивала на одежде яркие узоры и старалась шить себе юбки пышнее, чтоб на ветру развевались. Когда она узнала про Ваню, то вышла за околицу, как сказала, «разделить свое горе с ветром», и так долго стояла на ветру, что Марфуша ее потеряла и страшно забеспокоилась:
- Надька, чего ты так долго? Он не придет, его нет больше! Пошли домой, тут волки! Успокойся!
Надя повернулась и ответила тихо:
- Мертвого тела не нашли… Может, он и придет.
Марфуша тоже хотела, чтобы Ваня вернулся живым, но от слов Нади ее продрал мороз. Надя казалась спокойной, но Марфуша слишком хорошо знала ее: ей было больно. Очень. Надька молчала, не признаваясь. Только что-то в глазах выдавало...

После пропажи Вани, конечно, в лес уже никто не совался, только пугали друг друга рассказами про серые тени из леса, которые по ночам подкрадывались к деревне. Дети плохо спали, матери стращали их волколаками, мальчишки и девчонки рассказывали друг другу разные страсти и боялись вместе, старики и старухи вспоминали всякие ужасы, охотники готовили ружья, дядя Кондрат и бабка Федора призывали всех прекратить панику, чем пугали всю округу еще больше. Шли дожди, серые и тоскливые, Надька плакала вместе с ними, Марфуша старалась не плакать – ей тоже не хватало доброго и смешливого Ваньки и тоже было жалко вечно мерзнущую и пугливую Палашу. Дурачка Савелия, если совсем честно, Марфа побаивалась, но и его тоже жалко было. Как-никак тоже живой человек, хоть и странный очень.
Настроение у всей округи было препаршивейшее. Когда начались вечерки, на них большей частью всякие ужасы рассказывали. Особенно про волколаков… Древняя бабка Петровна, хозяйка избы, в которой собирались на вечерках, много знала историй про них и говорила вечерами едва ли не больше молодежи, вызывая у взрослых неодобрение, мол, вечерки для молодых проводят, а не для того, чтоб старой бабке всех быличками запугать... Но песни и частушки не пелись, а вот страшные байки Петровны темными вечерами в избе, стоящей у самого края леса едва ли не на отшибе, почему-то будоражили всех едва ли не сильнее игр. Парни на вечерки ходили все реже – потому что вместе со взрослыми мужиками охраняли деревню караулом, по очереди обходя ее. Дошло уже до того, что в избе одни девки на вечерках сидели.

И вот однажды ночью случилось то, что уж точно никто не хотел увидеть, но все ожидали. Клава, дочка кузнеца, выглянула в окно и завизжала, увидев за окном серую тень высотой с человека, но с волчьей головой. Никто не подумал бы, что она нарочно пугает – Клавка в деревне едва ли не самой пугливой девкой была – однако вслед за ней в окно по очереди выглянули все, а тень не исчезла. Зато появились еще несколько таких же.
Маруська, совсем еще махонькая девчонка, увязавшаяся на вечерки со старшей сестрой, испуганно пискнула:
- Да как же это… Как они сюда подкрались-то?!
Маланья, дочка сапожника, грубо ответила ей:
- Нешто не поняла? Караульные по двое ходят, пока они один конец деревни проверяли, волколаки с другого подошли. Говорят, волколаки знаешь как быстро бегают… Ох, страшно, девоньки!
Аглайка, дочка местной знахарки, зашептала:
- Как бы не пришли к нам в избу эти волколаки... Что делать будем, девки? Отсюда до караульных наших не докричишься…
Марфуша подала голос, сама поражаясь, как жалко и тихо он прозвучал:
- Нечисть издавна калёным железом отгоняли…
Никто не ответил. Только Надька, сидящая в углу, мрачно вздохнула, подхватив нитку и иголку - большую, цыганскую, от бабушки доставшуюся. Не раз подружки предлагали ей купить у коробейников другую иглу, поменьше и поновее, но Надька каждый раз отказывалась - мол, бабушкина иголка ей в самый раз по руке:
- Бабушка моя говорила, что всякая нечисть рябины боится... Давайте, я вам бусы из рябины нанизаю. Попробую хоть как-то отпугнуть.
Бабка Петровна кивнула:
- Бери, милая. Над потолком у меня рябинка-то, сушу на зиму, от простуды лечиться… Сейчас обережные-то бусы нужнее.
Маланья метнулась, принесла ей рябину, которая сушилась над потолком. Надька подхватила тяжелые грозди, начала низать ягоды, отрывая одну за другой.
Маруська пропищала:
- А рябина точно поможет? Ты как думаешь?
Надька даже глаза не подняла. Она низала бусы - яростно, отчаянно, будто это могло всех спасти:
- Я не думаю. Слишком страшно. Меня бабушка учила – если боишься, а сделать ничего не можешь, надо руки чем-нибудь занять. Легче станет. Может, даже что-то полезное сделаешь… Вспоминайте, девчонки, что ещё нечисть отгоняет? Быстрее, ну!
Клава неуверенно зашептала:
- Полынь отгоняет...
Надька уже закончила первые бусы, отдала Маруське, начала низать новые. Другие девушки сели рядом. Кто-то низал бусы, кто-то подавал ягоды. Надька все так же не отрывала глаз от своей работы:
- А есть у нас полынь?
Петровна зашаркала к окну:
- Да вот как раз сушится, чтоб по подполу от мышей раскидать… Коли живы будем, потом мне еще нарвете.
Маланья кивнула:
- Нарвем, бабушка, нарвем… Надька! А что с полынью-то делать? По окнам раскидать?
Надя хотела было ответить, но Аглайка перебила ее:
- Осина, вот! Осина нечисть отгоняет!
- Точно! Только что с ней делать-то надо?
- А она у нас есть вообще?
- Есть, девоньки, есть. Я давеча прутьев для веника наломала от осины, побоялась за ивовыми-то на берег иттить. Есть осина. Вот прутики сушатся, берите.
- Спасибо, бабушка. А как с ними? Прутом нечисть не перешибешь, а кол из прута не выстругать. Что делать-то будем?
Надька, только что надевшая рябиновые бусы, не растерялась:
- Давай сюда! И полынь тоже, я кое-что придумала!
Она сложила осиновые прутья и полынные стебли, начала плести венок - странный, но, пожалуй, даже красивый, Марфуша даже залюбовалась.

И тут Аглайка, смотрящая в окно, истошно завопила:
- Смотрите! Там же Палаша стоит!
Марфуша испуганно выглянула. За стеклом окна сновали серые тени с волчьими головами, благо, пока еще не слишком близко к окнам, а среди них действительно стояла Палаша – перепуганная, но живая. Девки загалдели:
- А это точно она?!
- Чур меня, чур!
- А если нежить какая ее облик приняла?! Они же могут!
Марфа посмотрела на Надьку. Та доплела венок и теперь вплетала в него нитку бус из рябины. Захотелось схватить ее за руку, но Надька закончила венок и подошла сама, выглянула в окно, увидела Палашу. Лицо ее было спокойным, но в глазах плескалась тревога:
- Надо забрать Палашу. Девочки, отойдите от двери, я пойду за ней. Только не открывайте широко, чтоб никто сюда не проскочил.
Аглайка ахнула:
- Надька, да ты спятила! Как ты к волколакам одна пойдешь?!
Надька туже затянула пояс, подхватила кончик косы, начала расплетать, будто перед гаданием:
- Девки, я тоже нечисти боюсь. Сильно. Но там ребенок, разве вы не видите?
Все молчали. Надя закончила расплетать волосы, надела венок из осиновых прутьев, полыни и рябины, пошла было к двери, но коснулась дверной ручки, обернулась и встала перед всеми лицом – красивая, будто царица, бледная и как будто чужая.
Маланья, всегда бойкая и громкая, теперь неуверенно прошептала:
- Надь… А ты уверена, что твой венок поможет?
У Надьки в глазах было отчаяние и решимость, такая же, как у Вани:
- Не уверена. Но мне все равно. Надо Палашу вызволять. Вы представьте только, чего она за это время натерпелась, бедная…
Никто не сказал ничего, и Надька вздохнула:
- Ладно. Хватит сопли жевать. Надеюсь, что вернусь. Если кого чем обидела – простите.
Она повернулась и вышла за дверь. Часть девчонок побежала к окну, часть осталась у двери. Марфа приникла к дверной щели и увидела, как Надя идет по улице к Палаше. Та стояла смирно, дрожала от холода, шмыгала носом. Серые тени разбегались по улице прочь, отступая к лесу. Надя вдруг остановилась и замерла.
Марфа пригляделась и похолодела.
Из леса к Наде шёл Ваня.

Кажется, Марфа бы на месте Нади немедленно умерла с перепугу. Надя схватилась за свой пояс, потом за венок, потом за бусы, потом шагнула вперед:
- Ваня? Ты? Что с тобой было? Куда пропал?
Ваня виновато опустил голову:
- Прости меня, Надюша. Я не выдержал, пошел среди ночи Палашу искать… И пока искал, наткнулся на волколаков.
Кто-то охнул. Марфуша вздохнула – это она и ожидала услышать. На сердце камнем лежала тяжелая вина.
Палаша подбежала к Наде. Та обняла ее одной рукой, с тревогой глядя на Ваню. Другая ее рука теребила рябиновые бусы на шее, Ваня продолжал говорить:
- Нехорошо мы с ними поговорили… В общем, укусил меня один. Я не умер, но я такой же теперь стал. Могу теперь человеком оборачиваться, но среди людей жить не смогу. Палашу волколаки нашли, хотят к людям вернуть, все ж пожалели дите, хоть и человечье. А Савелия они сгрызли, оскорбил он их чем-то… Я не думал, что кто-то ко мне выйти решится, но ты молодец, что обереги взяла.
Девчата за дверью перешептывались. Надя теребила рябиновые бусы – нить порвалась, ягоды запрыгали в осеннюю грязь. Надька ловко поймала бусы, надела на Палашу, крепко завязала нитку. Палаша прижалась к ней еще крепче.
Ваня опустил голову:
- Вроде все сказал. Прощай, Надя. Не ожидал, что свидимся, но спасибо, что выйти не побоялась.
Он повернулся и побрел к лесу – медленно, оглядываясь. Надя толкнула Палашу в избу. Палаша заревела, как маленькая, и полезла к Марфе обниматься.
Марфа не успела ее оттолкнуть, но Палаша не походила на нежить или нечисть. Просто замерзшая уставшая девчонка. Бабка Петровна с причитаниями повела ее к печи греться.

Девки громко галдели. Марфуша ожидала, что Надя пойдет к ним, но та опустила голову и потянулась к поясу, развязывая его:
- Простите меня, девчата. Не могу без Вани жить, люб он мне. Я с ним ухожу.
Все ахнули. Маруська заплакала. Девчонки кричали, перебивая друг друга:
- Ты с ума сошла?!
- Надька, чего ты?!
- Одумайся!
- Как же мы?!
- Убьет же он тебя!
- Может, это и не Ваня вовсе, а нечисть какая облик его приняла?! Не вздумай к нему идти!
- Ты спятила?!
Надя грустно вздохнула:
- Может, и спятила… Может, и убьет… Все равно, девочки. Не могу я иначе.
Она сняла венок, повесила на гвоздь на двери - тот, где обычно у бабки Петровны висело полотенце, туда же повесила свой пояс:
- Пусть вас теперь защищает. Прощайте, девочки.
Надя поклонилась всем в пояс и пошла к лесу, догнала Ваню. Ваня протянул ей ладонь, и она вложила в нее свою. Шли они, говоря о чем-то, но ни слова не было слышно издалека.
Долго девчонки смотрели на лес, куда ушли оба. А венок снять с двери так никто и не решился.

Спустя много времени, когда венок, уже засохший и обветшавший, свалился с двери сам, Марфа нарезала осиновые прутья, полынь, рябиновые грозди и начала плести новый венок.
Её окрикнули подруги, удивленные и смущенные:
- Что ты делаешь?
Марфа подняла голову от своей работы:
- Простите, девочки, не могу. Не хватает мне Надьки. Смотрела на венок и её вспоминала, полегче на душе становилось. А теперь пусто совсем, и все не то... Я новый венок сплету, чтобы такой же. Чтобы о подруге не забывать.