Сказ про избу горелую да про жадность людскую

- Кудай-то ты собралась, милая?! Мимо этой избы горелой не ходи, не вздумай! Ну и что, что средь бела дня, все одно не ходи! Нехорошее тама место, проклятое! Да понимаю, что смелая, но не суйся ты туда, целее будешь! А тебе кудыть надобно-то? К Семеновым? От и славно, я как раз в ту сторону шаркаю, пойдем-ка вместе. Я тебе дорогу покажу, хорошую, не где попало, а ты, коли несложно, помоги мне суму мою донести, уважь старуху! От молодец девка, дай тебе Бог здоровья!

Чего говоришь? Ась? Ты уж прости меня, плохо слышу под старость. Ты, милая, громче говори, ежели что спросить хочешь, я тебе все отвечу. А, теперь слышу! Почему, спрашиваешь, я ту избу горелую местом проклятым называю да десятой дорогой обхожу? Ох, милая моя, кабы ты знала, ты бы и сама бы то место стороной обходила али бежала оттуда так, чтоб пятки сверкали. Ты меня слушай, я тебе расскажу, что там за беда приключилася.

Давным-давно жила в нашем селе семья, большая да богатая, от только нынче не вспомню уже, чьих оне были, наши или пришлые. Отгрохали они себе избу справную и поселились там. Всем хороши, сами красивые, работящие на совесть, урожай всегда был у них соседям на зависть, вот только такие скупые оне были – страсть! Как-то у вдовы Акулины корова сдохла, и пошла Акулина к той семье на поклон, молока для детишек попросить, так там ей даже дверь не открыли. Стучала она, бедная, стучала, а те взяли да псов сторожевых на нее спустили, наши мужики еле отбили… Чуть детишек ееных сиротами не оставили, да из-за пустяковой просьбы! У них пять коров в хозяйстве были, не бедствовали же, хоть кружку молочка деткам могли бы выделить! Но нет, жалко им было.
Другой раз у Ивановых с того края села дом сгорел, хорошо, хоть сами выскочить успели. Пошли оне с детьми малыми по селу просить, чтоб помогли кто чем может да приютили на время, пока новую избу не построят – отказали им эти богачи, да еще и дверь перед самым носом захлопнули, будто оне им что нехорошее сделали. Еще и дети богачей, пострелята, дразниться пытались, мол, глядите, погорельцы идут… Благо огольцам этим всем селом подзатыльников навешали, чтоб знали, как над обездоленными издеваться.
А на третий раз, в лютый мороз, в наше село нищенка пришла, с дитем маленьким, в эту избу стучалась да просила, чтоб обогреться пустили. Выдохлась она совсем, перед их дверями в сугроб упала да чуть не замерзла, благо Игнат как раз из своей избы выходил да ее заметил. Еле выходили их тогда… Она и сейчас у нас живет, ее Трифоновы из вон того дома к себе взяли, теперь одежду шьет да рушники всем на заглядение вышивает. А дочка ее красавицей выросла, теперь за нашим кузнецом замужем. Ох, прости старуху, отвлеклась.
Это я к чему тебе говорю-то: понятно, что каждому помогать, может, и не обязан никто, но уж в такой беде хоть чем-нибудь не помочь… Что оне ни соли соседке, ни снега зимой взаймы не дадут, это уж их дело, но здесь-то… Ладно бы сами бедные были, а тут… Да еще и насмехались над бедными, ох… Вот за то, видать, к ним беда и пришла.
Пришел как-то осенью в село наше странник, старый дед, седой как лунь, а глаза молодые. И постучался он к этой семье, а те дверь открыли, глядят так, будто тот им петуха красного пустить собрался, да спрашивают сурово:
- Чего тебе?
Странник им отвечает:
- Мне бы, люди добрые, погреться чуток, да хлеба кусок. Надолго не потесню, помогите старику.
Озлились те да кричат ему:
- Совсем стыд потерял, старый хрыч, иди откуда пришел!
Он было пошел, да подбежал к нему мальчонка, бондаря покойного сын, и плачет:
- Деда, дай хлебушка!
У того мальчонки, слыш-ко, мать еще раньше отца померла, а тетка, у которой он жил, его каждым куском хлеба-то попрекала.
Вздохнул старый дед, да и говорит богачам:
- Я-то старый уже, жизнь свою прожил, не жалко, но нечто вы кусок хлеба ребятенку пожалеете?
А те взяли да пожалели.
Выпрямил странник спину, посмотрел сурово да и говорит:
- Жалко мне вас, люди, да только сами вы приговор себе подписали. Ночью придет к вам гость, захотите, да не прогоните. Дверь не откроете, так в окно залезет. Вы для гостя хлеба жалеете, а ему хлеба вашего не надобно. Жизни ваши заберет, да не подавится.
Посмеялись богачи да прогнали странника. А тот деревянную свистульку бондареву сыну дал, да и говорит:
- Хоть и нету у меня хлебушка, на тебе свистульку. Авось хоть немножко порадует. Ты, главное, никогда мимо чужой беды не проходи да над слабыми не насмехайся. Да всем в селе скажи, чтобы избы сегодня ночью покрепче заперли и на улицу не выходили.
Сказал да ушел. А ночью в наше село медведь – шатун пришел, к богачам в окно влез да всю семью до единого человека и загрыз. Наши шум подняли, шатуна пристрелили, да только поздно – никого из той семьи спасти-то и не успели.

А когда хоронили богачей наших, покуда их обряжали к похоронам да из сундуков вещи ихние доставали, чтоб обрядить как положено, Прошка наш, скорняка сын, увидал в их сундуке кошель с деньгами да себе в карман сунул. Наши увидали – заругали его:
- Ты чегой-то делаешь, у мертвых воровать удумал! Постыдился бы, Проша!
А Проше все нипочем, монеты в руках вертит да смеется:
- Сколько раз мой отец у этих богачей зерна просил – ни разу не дали, вот и поделом им! Деньгами с них за это возьму!
Тут его отец егойный наш в разум приводить взялся:
- Ты, Прохор, нешто совсем дурак?! Они нам зерна не дали, а ты теперь над мертвыми галишься? Самому-то не стыдно?
Прохор руки в боки да и говорит:
- Мне, батюшка, за то стыдно, что при жизни их разуму не поучил. Пускай после смерти отдуваются.
Плюнули все, да как с похоронами закончили – по домам разошлись. Староста на избу богачей глянул да постановил:
- Не надо нам ихнего добра! Они с нами при жизни копейкой не поделились, а мы у них после их смерти и подавно ни полушки не возьмем!
Хотели было Прошку заставить, чтоб кошель с монетами на место вернул, только сбег Прошка куды-то. Вздохнули люди да пошли по делам. Прохор под вечер объявился, да только ночью с ума сошел. В угол забился, сидит в том углу, трясется да орет:
- Медведь! Деньги! Кошель! Медведь! Деньги!
Наутро у него волосы все седые стали, лицом будто разом на десять лет постарел, а в разум так и не вернулся. Сбежал потом из отцовского дома да пропал. Сосед говорил, будто видел, как Прошка ночью к тем богачам в окно лез – проверили люди, а Проша и впрямь в их доме над сундуком лежит, мертвый, а лицо такое, будто страшно сказать, чего перед смертью увидал.

Чего говоришь? Жалко? Да мне, милая, тоже Прошку жалко. И тех богачей жалко, хоть и дурные были, а все ж люди. Мы из уважения не тронули ничего в их избе, да потом заметили, что оттуда по ночам крики слышно да рев медвежий. Ох и перепугались мы все знатно! Даже днем туда не ходим, а ночами и подавно… Позже в ту избу молния ударила, выгорело все, а все одно говорят – иной раз по ночам в доме не то женщина кричит, не то дети плачут, не то медведь ревет. Мы туда, милая, больше не ходим, слишком уж проверять страшно. И ты туда, хорошая моя, не ходи, не надо судьбу лишний раз испытывать.