ДЕНЬ-ВНЕ-ВРЕМЕНИ
Есть в календаре такой особенный день – 25 июля – который именуется Днём-вне-времени… Традиция его почитания связана с древним календарём Майя, который по иному называется Календарём Тринадцати Лун, потому что в нём тринадцать лунных циклов, в каждом из которых по двадцать восемь дней. В сумме - триста шестьдесят четыре дня, это и составляет полный планетарный год.
Год начинается 26 июля и заканчивается 24 июля. И, таким образом, именно 25 июля как бы выпадает из календаря и оказывается тем самым Днём-вне-времени. Это тот самый день, когда выпадает уникальная возможность никуда не торопясь, ни о чём не беспокоясь, осмыслить своё существование и построить планы на будущее. А ещё – что, наверное, более важно – вспомнить, наконец, всё то, что ты почему-то захотел позабыть, и, либо совсем вычеркнул из своей памяти, либо старательно пытаешься об этом не думать, откладывая на потом всё то, о чём не хочется вспоминать. Однако всё это лежит на сердце тяжким грузом, и забыть окончательно никак невозможно...
Часть первая. ОТЕЦ
Глава первая
Почему-то я был уверен, даже знал наверняка, что именно сегодня, 25 июля, должно что-то такое случиться – страшное, непреодолимое, роковое...
Проснувшись рано утром, сразу почувствовал некий дискомфорт. И вовсе не от дурного сна, не из-за подскочившего давления. От чего-то другого. И из-за этого чего-то другого почти весь рабочий день прошёл так, словно лёгкой дымкой тумана окутанный. В лёгком мандраже с полным погружением в кисельную пелену непонятности. Постоянно такое чувство накатывало, что, вроде как, позабыл что-то очень важное, должен был сделать, но почему-то не сделал… И от этого чувства тяжесть по всему желудку-кишечнику распространилась, словно утром съел что-то непотребное и плохо перевариваемое. Хотя точно помнил, что завтракал обычной яичницей и бутербродом с маслом и сыром. Ничего тяжёлого или некачественного не употреблял. Но вот же – какая-то непонятная слабость растеклась по всему телу и мышцы словно в тряпку превратила.
И хорошо, что не было назначено на этот день чего-то значимого. Так что этой моей прострации почти никто не заметил. Разве что Светка, наш делопроизводитель и корреспондент корпоративной газеты в одном лице. Просто она всё про всех замечает и способна делать глубокомысленные выводы. Однако хорошо знает, когда можно кому-то что-то рассказывать в подробностях, а когда «даже вкратце» нужно держать язык за зубами. А то и вовсе молчать… За что и ценится как руководством, так и прочими членами нашего дружного коллектива.
Ну а если кто и заметил во мне что-то необычное, то, наверное, не придал тому особого значения. Отчасти в силу более-менее свободного дня, когда можно и скидку сделать на так называемый «человеческий фактор». Ну, мало ли – перебрал слегка человек накануне. С кем не бывает? Хотя я не пил. Ни единой капли. Лишь нарастающее предчувствие подспудно настраивало на встречу с чем-то нехорошим.
Поэтому когда дома вечером по стационарному телефону позвонила мама, то услышав её немного дрожащий голос, я уже внутренне был готов к самому плохому. А когда она произнесла: «Приезжай как сможешь скорее, если хочешь застать живым отца!», то я сразу понял, что лучше ехать уже сегодня, причём немедленно.
Потому что завтра может быть поздно. Слишком поздно.
Но сегодня-то как?! Вот просто так взять, да и сорваться в путь-дорогу не так-то просто. Определённую процедуру необходимо соблюсти. У нас в компании это означает, что следует дисциплинированно с утречка прийти на работу и по утверждённой директорским приказом форме написать заявление на административный отпуск.
И при этом нет гарантии, что всё получится так, как ты хочешь. Взять денёк-другой в счёт очередного отпуска никак нельзя. У нас это категорически не приветствуется. Будь добр гулять положенное два раза в год по две недели, и в порядке ранее утверждённого графика. А любые изменения возможны лишь по инициативе руководства – если, скажем, неожиданно «высветилась» срочная работа или прочий форс-мажор.
Да и что касается административных отпусков, имеется проблемка. С недавних пор, а именно после недавней радикальной перестановки как высшего, московского, так и местного, филиального, руководства, на такой вид отпуска непременно требуется серьёзная документировано-обеспеченная причина. То есть мама моя должна не просто позвонить, а непременно направить с почты-телеграфа официально-стандартную телеграмму «о критическом состоянии близкого родственника». И телеграмма при этом должна быть в обязательном порядке заверена соответствующим образом.
Оно ведь как... Сейчас у нас что в мировой экономике происходит? Правильно! Экономический кризис как на ближнем дворе, так и на дальних к нему подступах. Не первый год уже. И соответственно у фирмы нашей, чтобы она могла не только выживать, но и развиваться, должна быть так называемая «безусловная конкурентоспособность», которую нужно хранить и лелеять. И чтобы не потерять в одночасье все наработанные годами преимущества, действует вертикально-интегрированная дисциплина, рассуждения о важности которой уже давно у всех навязли в зубах. А также о том, что требуются реальные драконовские меры, одобренные акционерами и, типа показавшие свою эффективность.
И даже болезнь близкого человека не всегда может стать неоспоримой причиной для того, чтобы меня тут же отпустили. Это как ещё на тебя «сверху» посмотрят. Типа, капиталистический образ жизни вносит серьёзные коррективы в морально-этическую реальность.
Иногда вполне можно услышать и крайне недовольный гул: «Ну, он ведь не умер пока... Может быть, так получится – приедешь ты, а там всё в порядке. Больше того, просто соскучились родители по сыночку, вот и придумали некий способ призвать. А у нас, между тем, сейчас проблемы, ведь сам всё знаешь. Кто за тебя твою работу будет выполнять?».
Но я-то понимал, мама «так просто» звонить не станет. Не тот человек. И если всё-таки решилась на такой звонок, значит, действительно, что-то серьёзное. Поэтому, не мог ждать утра и рисковать, что могут и не отпустить.
Поэтому лучше перестраховаться... Поэтому набрал знакомый номер на смартфоне:
- Светлана, извините, что беспокою вечером, но у меня возникла серьёзная проблема, и я должен срочно уехать. Можно через Вас передам заявление на административный отпуск?
Этот вариант хорош во всех отношениях. Во-первых, Светлана, с которой у меня сложились весьма хорошие отношения, работает в отделе кадров и заявление моё всё равно так или иначе пройдет через неё. Во-вторых, она моему непосредственному начальнику не подвластна, подсунет ему бумажку – мол, уже всё согласовано, а тому ничего иного не останется, как расписаться. Ну и в третьих – живёт Светлана недалеко, пешком дойду минут за десять-пятнадцать даже небыстрым шагом, а после того можно сразу же быстро уехать. Я, конечно, потом за оказанную услугу с ней как-нибудь рассчитаюсь, как без этого. Конфеты она любит, с ликёром, а также бельгийский шоколад.
Со своим начальником отдела, правда, впоследствии придётся иметь весьма неприятную беседу. Но это потом. Как-нибудь переживу. А чтобы Николай Геннадьевич сильно не ругался, позвоню ему с дороги и предупрежу о своём назавтра отсутствии. А ещё брусники ему привезу. Настоящей, не магазинной, у местных собирателей купленной, сладкой и витаминами богатой, за что и ценится.
Впрочем, не о том сейчас думаю. О другом думать надо – как скорее до родительского дома добраться…
***
Пусть, вроде как, по российским меркам, не очень далеко живём друг от друга – меньше трёх сотен километров по прямой. Но доберёшься не вдруг. Была бы машина личная – проблем бы не было. Но продал её полгода назад, а новую не купил, да, наверное, уже и не куплю. Ноги плохо работают, педалей не чувствуют, и зрение проседать стало, а на дороге глаз да глаз нужен.
Такси заказать? Так не каждый туда поедет. А если и согласится кто - слишком накладно поездка выйдет, не по моим доходам подобные траты. Самый удобный способ - ждать первую утреннюю электричку. В половине девятого она пойдёт. Только это больше чем через тринадцать часов. А времени у меня, как я понял, почти не осталось. Надо спешить! Надо успеть! К тому же, если на утренней электричке поеду, в деревню попаду только ближе к вечеру. Транспортное плечо вот так здесь построено. А если, как положено, с утра сначала заехать на работу, чтобы отпроситься и оформить административный, то тогда электричка только поздне-вечерняя, которая прибудет либо впритык к последнему автобусу, либо и вовсе после его отправления. И тогда придётся ночь коротать на жёстком фанерном кресле местного ж/д-вокзала.
Поэтому, как ни раздумывай, самое лучшее – как сейчас решил. А с начальством разберусь как-нибудь. Главное – успеть!
Как там отец? И как там мама? Ей-то непомерно более тяжело.
И я постоянно чувствовал свою вину. Потому что мог бы, наверное, и получше родителям помогать, почаще приезжать. Но далеко не всё, увы, от меня зависит.
Конечно, мог бы по молодости лет и вовсе никуда не уезжать, остаться в деревне, либо в райцентре осесть, где закончил среднюю школу. Однако, плавно перейдя через линию совершеннолетия – в силу своего к поступательному развитию стремившегося максимализма – хотелось чего-то значительно большего, чем «бесконечно прозябать в захудалом медвежьем краю». Тем более, какой-то достойной для себя, по моему максималистскому мнению, работы ни в райцентре, ни, тем более, в нашей деревне, я так и не нашёл, а какой-то привязанности к родным местам не испытывал.
Небольшой городок Ветлугу и ближайшие его окрестности родными местами я считал лишь номинально. Да, здесь родился, в документах это официально записано, но вырос и детство-отрочество провёл совсем в другом месте, среди таинственно-вычурных и сказочно писателем Бажовым описанных Уральских гор. До тех пор, пока родители не надумали вернуться на родину моего отца. Ну и я, естественно, вместе с ними, хотя вовсе не горел желанием. Но куда мне деваться – по молодости лет никто моего мнения не спрашивал.
Короче говоря, как школу закончил, а после в армии отслужил, так и задумываться начал – куда и как свалить отсюда подальше и чтобы было повкусней. И, как только появилась такая возможность, уехал в Нижний Новгород.
Глава вторая
Вспомнилось вдруг... Отец мой почти сорок лет назад, когда я был ещё подростком, также спешил к своей умирающей матери, моей бабушке Акулине... Ей тогда было чуть за семьдесят, не очень много, но она «свалилась» в остром приступе мучительной болезни (пацаном так и не запомнил её мудрёного названия).
Отцу пришлось ехать буквально на перекладных, и даже не из нашей уральской квартиры, а из больницы близ города Горького, в которую после автоаварии он попал с тяжёлыми травмами. И был он тогда в полном неведении - что с бабашкой моей, его мамой... Сначала добирался на автобусе, потом на поезде, вновь на автобусе и на попутке, и ещё семь километров пешком по расплывшейся в грязь после долгих дождей грунтовой дороге. Шёл, с трудом переставляя ноги по быстро прилипающей к подошвам глине, а, когда уже почти добрался до родной деревни, встречный земляк-прохожий огорошил печальной вестью: «Не успел ты – умерла Акулина, уже почти два дня назад как умерла».
А потом вдруг добавил:
- А ведь сегодня её хоронят. Ты сразу на кладбище иди… На наше, что у села Спасского... Может ещё и успеешь!
Как получилось... Когда телеграмма о болезни пришла, отец, узнав о плохом, тут же начал добиваться выписки, хоть и не долечился окончательно. Пока документы оформляли, да осматривали - время немало прошло. А как только появилась возможность - тут же поспешил в путь-дорогу. И ещё не знал, что, когда покидал больничный двор, бабушка уже умерла. Больше суток, как умерла. И сообщить ему об этом уже никто не мог.
Время тогда было такое – ни мобильных телефонов, ни даже быстро появившихся и столь же быстро ушедших в мир иной пейджеров пока ещё не существовало, по крайней мере, в массовом обращении. Телефон - только стационарный, и тот не у всех. Его наличие считалось признаком элитной категории граждан. А всем прочим, чтобы позвонить из одного города в другой, нужно обязательно сходить на почту-телеграф, откуда отправить телеграмму с указанием даты и времени, когда абонент из другого города должен прийти на переговоры в ближайшее к своему дому отделение связи – и только после этого появится возможность пообщаться три или пять минут. Так что ехал отец и не знал ничего…
И, спасибо соседям бабушкиным, сами сделали всё, что положено. Гроб справный сколотил односельчанин Володя Бузин. Он плотничал на колхозной лесопилке, и возможность такая была - из подсохших сосновых досок его сделал и красной тканью обделал... И необходимые документы в сельсовете добрые люди оформили... И даже отца на кладбище дождались. Как чувствовали – должен успеть, чтобы проститься, насколько возможно церемонию затягивали... И он успел – взглянул в последний раз в лицо матери, буквально за пару мгновений до того, как застучали молотки, забивающие гвозди в крышку гроба, и заработали лопаты, обрушившие в могилу тяжелую глинистую землю.
Хорошо, когда такие соседи есть. В городе-то всё по-иному. Случись чего - никому дела нет, что там, за стеной, творится. У всех своих забот выше крыши – вот ещё, на чужие отвлекаться...
Может, поэтому, родители и захотели вернуться в родные края, чтобы занять освободившийся и теперь пустующий бабушкин дом, и начать там размеренную крестьянскую жизнь.
***
Отец тогда не успел... А вот я ещё могу успеть, чтобы застать родного человека живым, чтобы ещё раз обнять его, поговорить по душам, успокоить маму, заверив, что всё, может быть, будет в порядке, что всё наладится. И пусть ему уже 78, дожить до такого возраста дано далеко не каждому дано, но пусть живет - и до восьмидесяти, и до девяноста, и до ста… Ведь живут же другие…
И я надеялся, что мой приезд вдохнёт в него силы.
***
Всё-таки, наверное, я плохой сын... Нечасто, да что там – очень редко навещаю самых дорогих, самых родных. То жуткая занятость на работе – никак не вырвешься, то бытовая житейская рутина, то своя немощь-болезнь. А ещё – обычная лень… Ведь это нужно собираться, ехать со многими пересадками, а потом через одну или две ночи таким же образом возвращаться обратно.
Проще – просто позвонить. Да и то зачастую забываешь…
И лишь когда тебя экстренно зовут попрощаться… спешишь, чтобы успеть… и уже не знаешь, совсем не уверен, что успеешь. Вот тогда - только тогда - начинаешь проклинать себя за невнимательность и сыновью чёрствость. И сразу понимаешь, что нужно было навещать почаще, что каждый твой приезд для родителей - праздник великий. И даже не потому, что нужно чем-то помочь по нехитрому хозяйству, хотя и это обязательно нужно делать, а просто – проявить своё сыновье уважение.
И вот теперь я тороплюсь… И боюсь не успеть… Поэтому спешу на вокзал, подбегаю к железнодорожным кассам и умоляю найти мне хотя бы какой-нибудь вариант.
Есть! Правда, за большие деньги, но это несущественно.
***
Поезд «Москва – Пермь» на станцию Урень пришёл с опозданием, но меня это как раз не особенно беспокоило. Всё равно ещё ночь, а междугородный автобус отправляется только рано утром, через три часа. Даже местные таксисты в это время не дежурят, никто здесь по ночам не ездит.
Так что сиди на жёстком сиденье и думай об отце... С детских лет я запомнил его сильным и довольно ловким. Предметом моей зависти были твердые как камень бицепсы – мощные шары, которые вздувались, когда он сгибал в локтях руки. Под стать им живот в твёрдых кубиках, от которого, как отец сам говорил, даже пули могут отскакивать. По молодости был спортсменом-разрядником – и по бегу, и по гимнастике. Поэтому, когда в армию пошёл, всё давалось довольно легко. И уже в первый год службы дорос до звания старшего сержанта, а к концу второго – до старшины. И на армейских фотографиях был запечатлён то на перекладине, то на брусьях.
- Спортом нужно заниматься, - любил повторять, - иначе слабый будешь и все тебя будут обижать. И даже сдачи дать не сможешь. А сдачу нужно давать, иначе заклюют.
И я всегда внимательно слушал, что говорил отец, всегда согласно кивал, но заставить себя серьёзно заниматься спортом так и не смог. Точнее, пробовал, но как-то не получилось. Когда по школьной программе в восемь лет учился плавать в бассейне, а это было глубоко поздней осенью, сильно простудился и на две недели слёг с воспалением легких. И болел, пока мои одноклассники успешно осваивали начальные виды плавания. Я же на всю свою жизнь так и остался «топором», который нельзя бросать в воду. В четвёртом классе записался в школьную секцию волейбола. Однако уже на втором занятии сильно подвернул ногу. И после в спортзал уже не вернулся. В пятом классе захотелось освоить каратэ, модно было, ну или хотя бы дзю-до. Но набор в популярные секции уже закончился, и меня записали на греко-римскую борьбу. Походил туда две недели, пока тренер не сказал откровенно, что с моими данными нет у меня никаких шансов. И поставил условие – либо я срочно худею, укрепляю руки и ноги, либо перехожу в кружок кройки и шитья… В девчачий кружок я естественно не пошел, но и с борьбой завязал. Это потом, лет через двадцать, выяснилось, что это и хорошо, что именно так получилось. Ведь если бы я в детстве стал серьезно заниматься спортом, то мог бы уже годам к восемнадцати стать инвалидом. Так откровенно сказали врачи. Потому что в организме моём уже тогда начала активно формироваться коварная болезнь Шарко-Мари-Тутс, или, говоря проще, наследственная полинейропатия.
В то время мы жили на Урале, в одном из закрытых атомных городков, называть который по настоящему наименованию и вообще распространяться о том, что здесь происходит, нам ещё в первом классе школы запретили категорически. Мы, едва научившись писать и читать, тогда должны были расписаться под многобуквенным текстом, который, естественно, никто из нас не читал, да и не смог бы понять, что там написано. Впрочем, этого и не требовалось... Нам просто сказали, что это обязательство о неразглашении государственной тайны. А в чём эта тайна состояла – никто даже не догадывался. Может быть, в том, что наш городок был обнесён колючей проволокой и выехать из него и заехать обратно можно только через три контрольно-пропускных пункта – один на железнодорожном вокзале и два на восточной и западной автомобильных дорогах. Все – с жёсткой пропускной системой, когда стоящие у турникетов и у шлагбаумов строгие люди в военной форме не только внимательно-сканирующе вглядываются в твоё лицо, но буквально весь твой багаж и тебя самого просвечивают.
Отец работал водителем городской автоколонны №1, которая обслуживала примерно половину предприятий и организаций города. Почему половину? Потому что была ещё городская автоколонна №2 при атомном заводе, вокруг которого, в своё время и был построен наш город.
Отец возил продукты в продовольственные магазины и разные точки общепита. Машина, помню, у него была необычная. Эстонская... И такую «выдали» ему не просто так, а как очень «крутому» водителю-универсалу. Типа, с такой не каждый сладит, только профессионал высокого класса.
Машина именовалась «Тарту», но отец называл её «хабалка». Почему так, я узнал много позднее – из-за серебристо-серого цвета. Причём, правильней было говорить «хыбехалл». Это по-эстонски, но у нас, в средне-уральской глубинке эстонского никто не знал и правильно выговорить никак не могли, даже не решались. Поэтому – «хабалка».
Причём, как сказал отец, изначально это был автобус. Так по разнарядке прислали, а зачем – непонятно. Автобусов марки «ПАЗ» в автоколонне своих с избытком хватало, а вот грузовиков для перевозки продуктов - катастрофический дефицит.
Поэтому местные слесари малость «поколдовали» и переделали транспорт сначала в хлебовозку, а после – в универсальную для всех продуктов.
Нередко отец развозил продукты и для местных ресторанов. И, как водится, немножко этим пользовался. А кто бы не воспользовался? И в нашем доме то и дело появлялся жуткий дефицит, в то время недоступный для обычных граждан. Были и бананы, и копчёная колбаса, и персики-ананасы в собственном соку в металлических банках, и даже чёрная осетровая икра. Но более всего, что для меня было особенно вкусно, в нашей квартире всегда «водилась» вяленая вобла. Настоящая... Астраханская... От которой я с детских лет был просто «без ума». Любил её особенно если со свежим белым хлебом и очень сладким чаем. И, кажется, мне ничего другого не нужно было из еды.
Мама, конечно, ругалась, пытаясь накормить меня полезной кашей, и я даже с ней соглашался, кивая, но тут же ставил условие, что кашу буду есть только вприкуску с воблой. А вот «элитная» чёрная икра как-то не понравилась, да и красная тоже.
То ли дело икорка, лично добытая из брюшка воблы. А ещё понравилась колбаса с названием «Майкопская» - сырокопчёная, для советского времени почти невозможная. Её отец привозил только один раз, но божественный вкус с «тающими» на языке кусочками запомнился и сохранился на всю жизнь… А ныне, когда всё купить можно свободно, однажды увидел колбасу эту на рыночном лотке и тут же соблазнился. Но, принеся домой, отрезал колёсико и навсегда разочаровался. То ли нынче мясо другое, то ли технология поменялась. Вместо таящего на языке блаженства получил что-то отдающее то ли застарелым салом, то ли комбинированным жиром.
Впрочем, понимаю, мясо нынче, на самом деле другое стало. Когда мы с Урала переехали жить в деревню и родители завели личное хозяйство – корову, телёнка, поросёнка, то мясо своё всегда было. И я хорошо помню вкус этого мяса, выращенного на сочной траве и без добавок-улучшителей. Правда колбасу мы не делали – трудоёмко, да и не всегда получается. Иногда тушёнку, но и то – в ограниченном количестве. Зато супы были наваристые и котлеты с минимальным количеством сухарей. Потому как для себя готовили, не на продажу.
Когда мы переехали в деревню, отец почти всё старался делать своими руками, и всегда основательно делал. По сути, почти без посторонней помощи весь дом отремонтировал. И только окна и двери местный плотник, тот самый Володя Бузин, смастерил и вставил в подготовленные проёмы, да с электропроводкой дядя Витя – брат отца, как раз удачно приехавший к нам в отпуск, помог. Правда, сразу после этого, обмывая новую проводку, братья довольно сильно поругались – дядя Витя, приняв пятую «пятидесятиграммовку» вдруг начал вспоминать, что родился он в этом доме, и вырос здесь, и жил до самого ухода в армию, а «младший братец теперь этот дом себе единолично присваивает», и от того сильно обидно ему. Отец на это начал было отвечать, что типа «готов потесниться», пусть, мол, он, брат Виталий, «таким же макаром» оставляет государству свою городскую квартиру, да и переезжает сюда со всем своим семейством, мол, если потребуется, то и «пристрой совместными усилиями возведём». Однако старшего брата такой вариант категорически не устроил и, хорошенько опохмелившись, на следующее утро он с немалой обидой уехал к себе домой.
Мы же тем временем – в наспех отремонтированных комнатах, но с новой проводкой, продолжили постепенно обустраиваться, стараясь многое успеть за первое лето. Тем более, времени на начальное обустройство было не так много.
Глава третья
Хорошо помню - переезд мы затеяли в середине июня. Сначала дожидались, чтобы я закончил восьмой класс средней школы и, сдав все необходимые экзамены, получил аттестат. Затем – заказ железнодорожного контейнера для перевозки мебели и прочих вещей, передача квартиры домоуправлению по акту... Хотя могли, наверное, пусть не продать - социальный найм, мать его, но сделать обмен на, скажем, Балахну или Чкаловск, не так далеко от Ветлуги расположенные. Но почему-то такой вариант родителям не понравился. Именно в родительском доме жить хотели, не иначе... И в конце концов просто отдали квартиру в городской фонд.
Что потом? Потом - выписка-прописка, бесконечный ремонт с постоянной закупкой срочно необходимого, тяжёлая перекопка давно не возделываемого огорода и покупка кое-какой живности в виде щенка «за копейку» и поросёнка «за дорого». Корову пока покупать не стали, отложив это важное и ответственное дело на следующий год.
И вот время подкатило к последней декаде августа. То есть теперь уже мне нужно было определятся, как я намерен строить своё будущее. То ли в девятый класс средней школы записываться, что в районном центре Ветлуге, в семи километрах от нашей деревни, то ли там же, в райцентре, определяться в «шарагу»-профтехучилище, где обучали на трактористов-машинистов широкого профиля, то ли вострить лыжи в лесотехнический техникум, где с давних времён готовили специалистов для леспромхозов и лесхозов. Ещё был вариант – медицинское училище, окончив которое, стал бы медбратом. Но такое даже не рассматривал.
Вариант с ПТУ также посчитал для себя неприемлемым. Оставаться на всю жизнь в колхозе, работая, по локти в масле и по макушку в пыли, на тракторе или на комбайне, не хотелось. Да и «в леса уходить» до самой своей пенсии никакого желания не возникло. Так что оставался единственный вариант – школа, после окончания которой я уже тогда мечтал немедленно «свинтить» куда-нибудь поближе к цивилизации, пусть не в наш атомный город, вернуться туда уже не получилось бы ни при каких условиях, но куда-нибудь, где не нужно зимой и летом ходить в уличный туалет, где можно нормально мыться не только раз в неделю, по субботам, в бане. Да и то, в первый год – в старенькой, которая по-чёрному, это когда весь дым в парной и стены чёрные от сажи копоти. Впрочем, отец уже в первую зиму позаботился тем, чтобы заказать еловый лес, который в краю Ветлужском в то время можно было запросто сделать за довольно дёшево, и на будущие весну и лето у него и у меня – соответственно – появилась большая работа по обрубке сучьев и окорке стволов. А как только подготовительный этап закончили, пришёл плотник Володя Бузин, и, пусть не быстро, но весьма аккуратно, красиво и недорого, поставил банную клеть, крышу над которой отец уже доделывал самостоятельно. И рубероидом самостоятельно покрыл с моей небольшой помощью.
Тогда он был сильным и здоровым, казалось, готов был «горы свернуть»… А вот что сейчас с ним такое случилось – я ехал и даже представить себе боялся. И по прежнему боялся не успеть…
И поэтому, когда отъехав от станции километров семь или восемь, автобус заглох – «ремень генератора накрылся», как сообщил водила и «обрадовал», что запасного нет – я тут же, не дожидаясь, когда вызванная водителем техпомощь привезёт новый ремень и его благополучно заменят, либо пассажиров подхватит «ПАЗик» следующего рейса, вышел из салона и, встав у края дороги, принялся ловить попутные машины.
***
Две иномарки, даже не сбавив скорость, пролетели мимо. Недобрым взглядом провожая их, я внутренне пожелал «несчастливого пути» и также когда-нибудь встретиться с «безразличным бездушием». Ведь мне нужно как можно быстрей, а они даже не притормозили, даже не поинтересовались... Сволочи! Нехорошо это, конечно, но меня тоже можно понять... Вскоре, правда, видавший виды «УАЗик» притормозил, но оказалось, ему через пару километров сворачивать в сторону деревни Горево, а мне туда не надо. За «УАЗиком» тормознула «Приора», но полноватый мужик за рулём согласился довезти только до Тулаги, а это – лишь на пару километров дальше, чем поворот на Горево. Мне же нужно дальше, значительно дальше. Лишь когда бортовая «ГАЗель», гружёная кирпичом, скрипнула тормозами, причём, сама, это когда я уже и голосовать-то перестал, наконец, повезло. Через открывшуюся дверцу на меня глянул молоденький парниша, лет восемнадцати-девятнадцати от роду и весело поинтересовался:
- Куда ехать, зёма?
- До Ветлуги, - быстро ответил я.
- Ну, тогда сидай! – послышалось в ответ. И я ничуть не оскорбился его развязанному по отношению со мне, ему в отцы годящемуся, тону. Пусть себе развлекается - лишь бы довёз...
Как только я устроился на удивительно комфортном сиденье, рядом с водителем, парниша тут же спросил:
- В гости?
- К родителям, - ответил я, не вдаваясь в подробности по поводу внезапной болезни отца, тем более, что моего отца этот паренёк вряд ли знал, а лить воду на холостую мельницу – не в моих правилах.
Тем не менее, быстро разговорились и вскоре удалось выяснить, что «ГАЗель» везёт тот кирпич не просто в Ветлугу, а даже чуток подальше, и даже немного в том, нужном для меня, направлении. И поэтому теперь мне не семь километров топать пешком, а только три.
Всего лишь три… В юношестве, когда я иной раз пешочком в школу ходил, по семь километров в один конец преодолевать приходилось. И как-то не особенно по этому поводу напрягался. А что – хорошая разминка... И тогда это даже в привычку вошло. А, впрочем, и здоровье было другое. Совсем не то, что сейчас.
Ну да что я всё про себя, да про себя – об отце думать надо. Как он там?
***
Когда мы переехали в деревню и отец начал работать в колхозе, тут же стал нарасхват. Да это и не удивительно. Мало того, что человек - практически непьющий, особенно по меркам местных коллег, так ведь и универсал. Он в своё время все водительские категории открыл. И поэтому может работать и на автобусе, и на длинном бортовом КаМаЗе с прицепом, и на простой «пятитонке»… Да практически на всём, что движется.
Поэтому и перебрасывали его то на одно транспортное средство, то на другое, то на третье – в зависимости от обстоятельств. И за усердие даже наградные документы подготовили, чтобы отметить за трудовую доблесть государственной латунной медалью. И наградили бы, наверное, вот только не успели. Государство вдруг разом развалилось на пятнадцать частей и стало не до грамот и прочих наград – в стране началась новая жизнь.
…И я, как это всё развалилось и пошло «по новому пути», чтобы «не остаться на задворках» и чтобы как-то более-менее нормально устроиться в этой, новой во всех отношениях, жизни, таки перебрался в областной центр.
Эх, да что опять всё я о себе, да о себе... Эгоист, блин, себялюбивый...
Впрочем, это, наверное, изначально заложено в человеческом сознании. Читал где-то, что человек, переживая за близких своих, тем не менее, более всего именно о себе «любимом» думает. Фраза такая – «да как же я без него?» – появилась вовсе не на пустом месте. Ведь когда крепкими узами с кем-то связан, то любое ослабление, а, тем более – разрыв этих связей, ох как больно в сознании «отдаётся». Это же – неотъемлемая частичка тебя самого вроде биологического внутреннего органа. И оцепеняющий страх вдруг потерять эту «частичку», потерять окончательно и бесповоротно, заполняет всё естество.
Ведь, что ни говори, а я всегда, пусть через неприятие и даже через активное противодействие, всё-таки прислушивался к отцовским советам, и очень часто пытался копировать его поведение. Даже в отдалении, за сотни километров от него находясь… В голове постоянно пульсировало – «а что скажет на это отец?», «а как бы поступил отец на моём месте?». И, порою, если виртуально-мозговой ответ оказывался отрицательным, я не делал того, что планировал. Совсем не делал, либо откладывал «до лучших времён».
***
Ноги, много раз здесь шагавшие, хорошо помнили дорогу. Тем более, дорога изменилась в лучшую сторону и ныне была заасфальтирована и ещё не разбита колёсами тяжёлой техники. Наверное, потому, что этой тяжёлой техники – как таковой – в местном колхозе, вероятно, и вовсе не осталось. Как и самого колхоза.
Был он когда-то в числе «не последних», чуть выше середнячка по общему балансу, а по выращиванию картофеля так и вовсе – в числе передовых. А сейчас прежде ухоженные и хорошо удобренные картофельные поля, не говоря уж про зерновые, обильно заросли не только густым бурьяном, но и колючим кустарником вперемешку с «клёном», как здесь привыкли именовать все «сорняковые» лиственные кусты и деревья. Корни «клёна» уже заметно обосновались на бывших сельскохозяйственных угодьях, и теперь, чтобы выкорчевать их, потребуется немало усилий. Если, конечно, кто-то вообще когда-нибудь будет этим заниматься.
Проходя мимо заросших плантаций, то и дело отмечал – вот здесь хорошо росла кукуруза. Это место ей, видимо, приглянулось, к тому же ферма неподалёку было, навоз в первую очередь сюда везли – и она не только давала хорошую «зелёнку», но даже початки вызревали, несмотря на мало для этого подходящее солнце.
А вот на этом поле почему-то всегда каждый год сеяли ячмень. Он плохо вызревал, да и соломы с него для хозяйственных нужд набирали мало, но, тем не менее, регулярно сеяли его, словно – лишь бы сделать, а результат не важен.
Наверное, для отчётности…
Так уж повелось ещё со времён Страны Советов, что отчётность – превыше всего. И тем, кто первыми отсеялся и собрал урожай, честь и слава. И это вовсе не беда, что вскоре после проведённого сева случившимся природным катаклизмом будущий урожай жданно и предсказуемо умными людьми – да кто их слушает – окажется почти ополовиненным от заморозков или засухи… главное – спущенное сверху задание выполнили, а уж как там дальше будет, пусть наверху решают…
А вот здесь стояли дома… хотя – нет, они и сейчас стоят, только не дома, а после них оставшиеся полуразрушенные фундаменты. Вона – из-под травы что-то похожее торчит. Сами же срубы, по всей видимости, давно разобрали и увезли то ли бывшие хозяева этих домов, то ли наследники, то ли ушлые соседи, на дрова или для других нужд.
А ведь дома – как я помнил – по виду были добротные, вполне себе крепкие и готовые простоять ещё лет пятьдесят, а то и больше. Да видимо, не судьба…
Впрочем, и отец, когда я приезжал ещё месяца три назад, выглядел вполне крепким и работоспособным. И дрова пилил и рубил, и сено косил ручной косой, и по дому что-то мастерил и ремонтировал. А вот же, случилось что-то, и – не справился с потрясением.
Как он сейчас?
В дом я входил с неким страхом, боясь не успеть. И лишь встретив и обняв маму, по её более-менее успокоившемуся лицу, понял – самого плохого не произошло. Отец жив!
***
Его вид, однако, меня совсем не обрадовал. Вместо крепкого и, до последнего времени, на удивление мускулистого мужика, я увидел беспомощно лежащего, почти до неузнаваемости не только в теле, но и в лице изменившегося человека, то и дело хрипящего и пускающего слюни, которому чуть ли не каждый час необходимо менять памперсы, с трудом переворачивая и подкладывая под низ чистые пелёнки.
И я не мог понять, даже представить не мог – как малосильная мама, которая и сама-то почти что половину своей жизни испытывала проблемы с ногами, да и прочих болезней не перечесть, справляется со свалившимся на неё испытанием.
- Как могу, так и справляюсь - ответила она на мой вопрос, - Потихоньку, иногда не с первого раза. Да и что делать-то?
И ведь, как выяснилось, произошло всё это не вчера, когда мама позвонила, а ещё несколько дней назад.
- Думала, что обойдётся… Поэтому и не говорила ничего... Думала, полежит немножечко, оклемается, да и встанет, - это она про отца, - Но он что-то всё не встаёт. Много спит... Либо впадает в забытьё... ненадолго, но потом очухивается. Сейчас вот спит - третий час уже. Может, проснётся скоро...
- Как же всё получилось? – задаю вопрос.
- Ну как? Врачей-то своих ведь у нас уже не осталось. Только те, что на скорой приезжают – да и то вовсе не врачи они, а фельдшеры. К тому же, скорую вызывать нужно только, когда совсем плохо, иначе ругаются они. Вот мы и делаем всё через соцработника. А соцработник – ей что скажут, она то и творит. Какое лекарство пропишут, то и вколет, - говорила мама немного путано, и я почти ничего не понимал.
- Причём здесь соцработник?
- А как же? Она здесь, если что, теперь и за медсестру... У нас в деревне более нет фельдшерского пункта. Давно уж убрали. Сказали, мол, народу здесь мало проживает – поэтому не положено.
- И как же теперь?
- А говорят – скорую вызывайте, если заболели? А вызовешь врачей - ругаются. Зачем, мол, вызывали – у вас, мол, все болезни возрастные, а это не лечится. Вызывать надо – когда совсем плохо, когда умирать будет. Вот тогда приедем – укол сделаем, может быть, спасём. А просто так ездить – врачей не хватает. То есть – почти совсем нет, на весь район два осталось.
- И куда все врачи подевались?
- А убрали всех. Когда в районе больницу закрыли, они и разъехались кто куда.
- То есть как это закрыли?
- А вот так и закрыли. Сказали – народу в районе мало осталось, держать больницу невыгодно здесь. И не только у нас - ещё в двух соседних районах так же закрыли. А в Урене, как говорят, создали одну большую для всей окрестности. Мол, если вам в больницу нужно – так туда езжайте.
- За полста километров?
- Ну да. Только кто ж туда поедет? Ладно старики, молодые и то не поедут, только в крайнем случае… А нам, старикам, так и подавно ехать не с руки. Хоть по направлениям, хоть - без... Мы там никому не нужны, да и нам самим такое не нужно. Да и как доехать? Если только такси вызывать – но это больно дорого. Не по нашим карманам.
Так, за разговором, уже и нить коренная потерялась…
- Так что с отцом-то случилось…
- Так то и случилось… Лена-соцработник привезла какие-то новые уколы – ей в поликлинике районной рецепт на нас выписали, это чтобы делать вместо кокарборксилазы, которую раньше и ему, и мне кололи… А тут какое-то другое лекарство… Название не помню… Где-то записывала, а где – теперь найти никак не могу.
- И что?
- Ну, вот… Сделала Лена даже не десять... восемь уколов, и на восьмой день с отцом вдруг плохо стало. Утром сделала, а к вечеру плохо стало... Мычит, изо рта слюни текут, глаза бешеные какие-то… Я ему – «Саша!... Саша!...», а он…
Что он… мама не договорила, заплакала. Немного спустя продолжила:
- Вот так и лежит теперь. Под себя ходит… Слава богу, кушает хорошо. Что даю, то и ест. Но только мягкую пищу готовлю и что-то жидкое. Твёрдое не даю, боюсь - не подавился бы. Если вдруг подавится, что делать-то буду, куда бежать?
- И как же ты справляешься?
- Бог терпел – и нам велел, - ответила мама.
Часть вторая. МАМА
Честно говоря, я совершенно не знал – что мне делать и как правильно поступить.
С одной стороны, если судить с той самой «логико-моралистической точки зрения», я по непременной обязанности любящего и заботливого сына, наверное, должен был, особенно долго не раздумывая, забросить все прочие дела и заботы и – остаться с мамой, чтобы вместе с ней на неопределённое количество времени ухаживать за заболевшим отцом, которому и без того под восемьдесят, да ещё этот внезапно случившийся «удар».
Тем более, мама в свои семьдесят пять сама едва ходила, и неожиданно свалившаяся на неё беда ударила весьма больно – и психологически, и физически.
Мама, как могла подробно, рассказала – как всё происходило… Когда внезапно случилось плохо, и она вызвала скорую. Приехавшая по вызову девушка-фельдшер сделала отцу какие-то уколы, после чего сразу предложила:
- Давайте я его увезу сейчас в нашу больницу, капельницы сделаем, уколы, понаблюдаем... Если улучшение будет - к вечеру заберёте, если нет, то придётся в Урень везти, в стационар. Теперь там все врачи и всё оборудование. Даже то, что у нас стояло, что поновей, туда переправили... Даже точный диагноз установить не сможем. Только там.
Но сразу предупредила, что ухаживать там за больным маме придётся всё-таки самой. То есть - самой туда ехать.
Оно, конечно же, какой-никакой уход там будет – от этого никто не отказывается, но таких вот тяжёлых и экстренных больных там довольно много, даже переизбыток. Ведь аж с четырёх районов теперь в одно место везут, а квалифицированных медсестёр на всех не хватает... Вот только как там мама обосноваться сможет – она не знает. Возможно, что выделят какую-нибудь койку при стационарном отделении, но это не факт, да и «на довольствие» вряд ли поставят. С питанием для себя самой придётся вопросы решать. На ухаживающих бюджет не предусмотрен. Но, скорее всего, что и койки лишней не найдётся, и поэтому придётся в гостинице селиться и приходить по утрам каждый день, а вечером – уходить.
- Не знаю я точно, как там теперь всё устроено. Кого-то из наших девочек-медсестёр туда возили, это которые в поликлинике работают, показывали-рассказывали, а вот мы, на скорой, не знаем ничего. Хотя и бываем там часто… Ну, как бываем… Привезём больного, передадим, как положено, в приёмное отделение, и тут же обратно едем. У нас и другие вызовы, особенно нельзя задерживаться.
Короче, отказалась мама от этого предложения-поездки. Сказала – мол, дома сподручнее будет ухаживать. На самом деле - нереально всё это... На рейсовый автобус даже не заберётся - слишком высокая ступенька. На такси - слишком дорого - это сколько же денег отдать нужно, чтобы в соседний город туда-сюда мотаться.
А если придётся там в гостинице селиться, то и вовсе физически не получится.
- Старуха я совсем немощная, по-молодецки скакать не получится... Так что здесь оставляйте - сами справимся как-нибудь.
Девушка-фельдшер и не возражала. Нет - так нет. Ей даже лучше. Хочет дома ухаживать – пусть будет дома... Только попросила в бумажке - отказе от госпитализации расписаться.
Естественно - расписалась.
А на следующий день врачиха приехала. Настоящая… Не фельдшер, не медсестра... Расписала по пунктам, что делать нужно – и быстро уехала. Мол, вызовов много, ко всем нужно успеть.
И после этого мама впряглась по полной... Как могла, как получалось... А когда увидела, что время идёт, а улучшений нет - решила-таки мне позвонить. Может быть, раньше не звонила потому, что ждала - я сам звонить буду, интересоваться «как дела»... А я всё не звонил, всё не интересовался – как там поживают «мои старики». Всё некогда было. Замотался, честно говоря, на работе – то один проект нужно закрывать, то другой, то отчёты плановые и неплановые писать. Вроде бы, полугодие только-только началось и лето на дворе, и в отпусках половина народа – а словно «прорвало»… Подай и на стол положи!
А, может, потому и «прорвало», что народа в офисе стало значительно меньше. Дела поуехавших в отпуска - на разные курорты и загородные дачи - оставшимся перешли. Да и свои текущие дела-заботы никто не отменял. Вот и приходится крутиться яко белка в колесе. Всем, не только мне. А значит, этот мой внезапный отъезд к родителям, думаю, ещё ох как аукнется…
…Впрочем, опять я не о том.
***
Редко звонил родителям, как оказалось... Недостаточно... Обычно пару раз в неделю набирал на стационарный телефон. Не было у них мобильного... Как-то мама сказала, когда я предложил купить им трубку: «Мы ж в ней по старости своей не разберёмся… да и зачем он нам, если нормальный имеется?».
Вот только по стационарному далеко не всегда удавалось дозвониться. То ли телефонная линия там слабенькая была, звонок то и дело срывался, а после соединения случалось, вместо голоса, слышишь какое-то «бульканье». То ли мама и папа по причине сильно «просевшего» слуха плохо слышали – далеко не всегда отвечали. И в том, бывало, сами признавались: «Ну, да – не молодеем.. стареем мы! И слышим плохо, а порой - и слышим вроде как, и к телефону подходим, а трубку снимешь - в ответ тишина. Может, от того, что идём долго... Вот ведь как получается...».
А мне, впрочем, от этого только удобнее. Бывает так - не позвонил… позабыл… замотался… А на упрёки «почему не звонишь?» всегда ответить можно, мол «несколько раз дозвониться пытался, а вы трубку не брали». Они и соглашаются. Может, и понимают, что мухлюю, а всё-равно соглашаются, виду не показывая, что не верят.
И в итоге – пропустил Важное. Очень важное... И не знал об этом важном, пока мама сама не позвонила.
«Прости, мама, меня за мою невнимательность! Прости за мой эгоизм!». Но теперь нет никакого толка от этого запоздалого раскаяния. Ведь не только звонить, но и чаще ездить нужно было… Помогать...
И я прекрасно это понимал. Но есть такой фактор – «бытовая суета», когда времени «ни на что не хватает»… где бы ты ни работал, что бы ты не делал. И эта руина засасывает и заставляет забывать обо всём остальном, сколь ни важно было это «остальное». Работа с её проектами и дедлайнами, бесконечные внутридомовые житейские проблемы, ну и собственное здоровье. Ведь и сам я не молодею, и у любимой жены моей хронические проблемы, из-за которых необходимо постоянное и личное моё присутствие. Неврология – мать её, и от неё, неврологии этой, никуда не спрятаться, не скрыться... Только на позвоночнике три операции по поводу растущих межпозвонковых грыж, причём – одна другой неудачнее. Если после первой семь лет жила без боли, то второй только на полгода хватило, после третьей же несколько программ реабилитации прошла, и в больницах лежала, и санатории «прописывали»… И всё без толку. Больше полкилограмма теперь поднять не может, дверь тугую открыть не в состоянии, да и наклониться вперёд – проблема. Чуть что – и возвращается боль. Да ещё постоянную «мёрзлость» в ногах ощущает, каждые два-три часа резиновую грелку менять приходится, наполняя её почти кипящей водой. Это чтобы могла согреть свои всегда замерзающие ноги… И врачи - что в государственной поликлинике, что в частных медцентрах - по этому поводу ничего определённого толком сказать не могут. Местный невролог – из районной поликлиники – не мудрствуя лукаво, прямо заявила: «Это у Вас не что иное, как психическое расстройство, требуется лечение у психиатра…». Направление тут же выписала… Типа - от себя отгрести. А психиатр лишь плечами пожала… А когда инвалидность оформлять стали, в бюро медико-социальной экспертизы долго и с большим подозрением смотрели на неё – словно на мошенницу какую-то, пожелавшую получить от государства некие «заоблачные» льготы. Но, в конце концов, всё-таки на год третью группу «оформили». Через год процедура повторилась - при продлении. И при этом в ходе очередной «беседы» жене настойчиво «пытались втолковать», что за минувший год она просто обязана была полностью излечиться. Но она почему-то не излечилась... Тем не менее, опять продлили. Ещё через год история вновь повторилась, с теми же претензиями... Однако, не скрывая с лиц ярко-выраженную подозрительность, продлили опять. Но теперь лишь по той причине, что на очередном предварительном медобследовании врачи поставили дополнительный диагноз, скоро переросший в основной - «болезнь Бехтерева». Та самая, от которой суставы костенеют и человек постепенно теряет возможность нормально двигаться. Под вопросом, правда, поставили, однако ревматология для сотрудников Бюро стала большим доказательством, чем неврология и возможная, в ходе операции, операции «ошибка хирурга».
Как бы то ни было, физически от этого легче не становилось - только хуже. В моральном плане... В смысле, от полного «официального признания», что этот конкретный человек теперь инвалид со всеми вытекающими последствиями: пенсия, льготы и прочее – боли-мёрзлости никуда не ушли, только усугубились. Да ещё психологическая тяжесть над головой нависла маятником-топором... А это значит, что и мне свою любимую супругу оставлять одну надолго ну никак нельзя. На день-два – ещё куда ни шло. Где-то соседи помогут ту же грелку налить и тяжёлую кастрюлю с супом из холодильника вытащить или обратно поставить. Специально купили грелку поменьше - в поллитра объёмом, специально для таких случаев. Такую и сама себе сможет налить, но ведь это ненадолго получается - каждый час менять её нужно. Однако порой, когда приступы случаются, Кате-Катюше моей даже по дому передвигаться, даже с купленной тростью, весьма сложно. Поэтому, несмотря на третью «рабочую» группу – о работе приходится забыть.
Пробовала, правда, «на дистанционке» поработать, и – неплохо у неё это получалось, но то работодатель с зарплатой обманет, то однажды начинают новые, ранее не оговоренные, требования выдвигать, то из-за неких неожиданных экономических проблем работодатель начинает пертурбации-сокращения проводить. Да ещё искусственный интеллект появился, готовый оказывать определённые услуги и способный человека на фрилансе заменить... Так и случилось, так и без работы, в конце концов, осталась. Да и мне, возможно, в скором времени то же самое предстоит...
Я ведь тоже инвалид, и тоже с третьей группой, причём, получил её даже раньше супруги. И у меня болезнь почти такая же, в смысле - неврологическая. Правда, всё-таки немножко другая. Межпозвонковые грыжи тоже имеются – это наверняка, но я на них особого внимания как раз не обращаю. Дискомфорт – он, конечно, также немалый, и боли в спине тоже беспокоят, однако гораздо большая имеется проблема - с названием «мотосенсорная нейропатия». И она, проблема эта, фактически не лечится. Точнее, как мне по секрету сказали врачи в столичном Институте неврологии, её вроде как пытаются лечит в Германии, но, лишь теоретически. В реальности - без особых успехов. В Израиле тоже что-то там пытаются делать, но на Израиль то и дело, а особенно в последнее время, летят арабские дроны и ракеты, с которыми как-то очень не хочется встречаться...
Но дело даже не в ракетах… С болезнью своей я как-то уже смирился и научился с ней жить. Впрочем, одновременно, понимаю и то, что с каждым годом жить мне с этим всё труднее. Ещё пару лет назад я мог иной раз пройтись и без трости, а сейчас не могу, как бы ни хотелось. Ещё год назад более-менее спокойно поднимался и спускался по лестнице, теперь же это – целое событие. А в последнее время даже через бордюр перешагнуть – целая проблема. Да и просто шагать по прямой дороге всё сложнее и сложнее. Вот и сейчас, прошёл немного по асфальту до деревни – и ноги уже ноют неимоверно.
Я это к тому, что просто приехать, чтобы родителей навестить, даже лично для меня – всё более становится проблемным. Даже забраться в электричку с низкой платформы – а на станции Урень платформа низкая – каждый раз приходится с немалым мандражом. Две минуты стоянка поезда, а на иных рейсах – одна минута, и за это время нужно многое успеть… И всех здоровых, рвущихся вперёд, пропустить, и самому взгромоздиться – хоть на коленках, хоть перекатом, но чтобы до автоматического закрытия железных дверей…
Это когда в обратный путь... Из Нижнего Новгорода доехать проще – за исключением высадки всё в том же Урене. Очень высоко нижняя ступенька лесенки вагона от платформы расположена. Особенно теперь, после зачем-то проведённой реконструкции, когда рабочие зачем-то дополнительную верхнюю бетонную плиту убрали. Не отремонтировали, не заменили - просто убрали... Наверное, чтобы платформа ровнее была. А мне от этого выравнивания совсем плохо. Ведь теперь – того гляди – спрыгну неудачно и ноги поломаю. У меня ведь при моей дурацкой болезни не только ноги слабые, но и руки «не держат», бывает – тарелки и чашки роняю на пол, а после в прямом смысле краснеть приходится. Так что каждый такой прыжок – настоящая лотерея.
Было время, на своей ВАЗовской семёрке ездил туда и обратно, и быстро это было, и удобно. Но те времена прошли, увы, уже давно и безвозвратно. С той самой минуты, когда протаранил столб, изрядно разбив капот… И понял, что ноги совсем не чувствуют педали, а в руках совсем не осталось силы, чтобы перейти на авто с ручным управлением. Так что автомобиль пришлось продать. За бесценок – кому нужна «уставшая» и к тому же битая семёрка.
И что теперь? Теперь только на такси. А такси это семь-восемь тысяч в один конец – и где стольким рублям взяться? Учитывая немалые текущие расходы, а также и со всех сторон угрожающую нестабильность. К примеру, если работу вдруг потеряю… Что было бы весьма печально…
А пока этого не произошло, и чтобы этого не произошло, надолго в деревне нельзя мне оставаться. И так уже со своей «неплановой» поездкой придётся перед начальством, потупив взгляд, в пол смотреть и согласно кивать на все упрёки, обещая «исправиться» и «отработать».
- Ну, надо – так надо, - обречённо говорит мама, - Поезжай. Сама справлюсь как-нибудь.
- Может, лекарства какие нужны? Деньги?
- Не нужно ничего… Деньги есть у меня. Пенсии хватает. И у меня пенсия для меня нормальная, и за отца привозят, а у него - ещё выше. Через три дня опять приедут. И не только деньги, но и продукты привезут... Хочешь – муку или сахара, хочешь – макароны или крупы какие. Подороже, правда, чем в магазине, но до магазина ещё ведь и дойти надо, а тут – пожалуйста, на дом доставляют. Да я до магазина и не дойду.
- А соцработник? Продуктами она разве не должна тебя обеспечивать?
- Так и она носит. Молоко, яйца – у меня не переводятся, когда консервов принесёт, когда конфет, когда пряников... Не хочешь, кстати, пряниками перекусить? Или давай я тебе супу разогрею, с тушёнкой, как ты любишь.
Не знаю, с чего она решила, что я люблю суп с тушёнкой, как и сваренные вкрутую яйца, которых она заранее приготовила десятка три, если не больше, и они сейчас в огромном блюде, накрытые полотенцем, стояли на столе. Это отец тушёнку и яйца любил, я же, как себя помню, терпеть не мог… Но сейчас ведь не будешь отказываться.
- Хорошо, поем что-нибудь… Супчика…
Она ушла разогревать, а я опять подошёл к отцу. Он всё так же лежал, но не в забытье... Похоже – спал. Невольно подумалось – «интересно, какие он видит сны?». Может быть, там, в этих снах, он ощущает себя молодым и здоровым, способным на многое и многое умеющим... И всё у него впереди... И он теперь заново проживает свою жизнь...
Часть третья. ОТЕЦ
Глава первая
Ближе к четырём часам случилось настоящее чудо. Словно почувствовав мой приезд, отец очнулся, выпав из многодневной прострации. Он открыл глаза как раз в тот момент, когда я, по просьбе мамы, приготовился поменять ему памперс. И встретил вполне осознанный взгляд. Не тот замутнённый, который зачастую бывает у тяжелобольных, а вполне проницательный и заинтересованный, что не удивительно, ведь он увидел меня и - естественно - решил поприветствовать:
- Здорово! Давно приехал? - сказал так, словно совсем ничего не случилось, кроме того, что мы давно не виделись. Но всё равно до последнего времени постоянно были на связи. А, значит, он как бы заранее знал, что я непременно должен появиться. И я появился - в гости приехал...
- Сегодня. Можно сказать, пару часов назад, - ответил я на прозвучавший вопрос, одновременно внимательно вглядываясь в его сильно морщинистое лицо. С момента последней нашей встречи, а это было всего-то пару месяцев назад, он заметно постарел. Как-то сразу. И, кажется, сразу на несколько лет.
- Пару часов... А почему я тебя не заметил?
- А ты спал, - осторожно ответил я, чтобы, не дай Бог, ненароком не испортить, как бы это выразиться - вдруг возникшего положительного эффекта. И маме, у которой прояснилось лицо, осторожно махнул – «мол, не подходи пока, пусть он окончательно «проснётся». Она, похоже, поняла и застыла за перегородкой.
- А где Тая? – спросил отец. Это он про маму.
- Я здесь, - громко ответила мама, - Обед готовлю. Ты бы чего хотел?
- А давай макарон с сыром… У нас сыр есть?
- Есть. И сыр есть, и макароны... Сейчас отварю, - и тяжёлым шагом проследовала на кухню. Из-за больных ног у неё была тяжёлая походка, и когда мама топала, наступая на деревянные половицы, они громко скрипели и тряслись, буквально заставляя покачиваться весь пол по всему дому.
Ещё я услышал, как мама, хлопоча на кухне, тихонько всхлипнула и, видимо, смахнув с лица слезу радости.
После того, как отец поел, сидя на кровати, он тут же захотел подняться.
- Ты чего?... Зачем? – встрепенулась мама, - Лежал бы.
- На двор схожу…
- Нечего там делать, по маленькому можно и в ведёрко.
- По другому поводу.
- Тоже в ведёрко можешь. Мы выйдем... смотреть не будем.
- Нет, не пойдёт… На двор хочу...
Я вызвался проводить и, сам опираясь на трость правой рукой, левой аккуратно придерживал отца.
С кровати он встал на удивление легко, несмотря на то, что пролежал уже несколько дней. Причём, оказалось достаточным просто немного ему помочь удерживать равновесие. И с моей страховкой он пошёл и, спустившись в сенях по деревянным, кстати, довольно высоким, ступенькам, дошёл до места назначения вполне благополучно.
- Слава Богу! – сказала мама, когда мы вернулись. И поздно вечером, вызвав такси до железнодорожной станции, я уезжал с надеждой на самое лучшее.
Мама не противилась моему отъезду. Тем более - теперь... У неё теперь были другие эмоции, положительные. И она даже меня поблагодарила:
- Вот приехал ты, и отцу лучше стало. Приезжай почаще - глядишь, он и выздоровеет поскорей.
А потом я два с небольшим часа ехал пассажирским поездом - в него мне проще забраться. Правда, по деньгам в два раза дороже получается, чем электричка. К тому же электричка для меня, как инвалида, бесплатно обходится, а поезд оплачивать нужно. Один плюс - поезд идёт ночью и прибывает рано утром - есть возможность вовремя на работу попасть, если прямо с вокзала, никуда не заезжая, туда ехать.
Пока полудремал под стук колёс, всё время думал об отце... Конечно, было бы неплохо остаться ещё, хотя бы на денёк. Хотя бы на денёк…Чтобы удостовериться, что у отца всё более-менее нормализовалось, что он сможет превозмочь свою болезнь… Но это – невозможно. Я должен был уехать.
В Нижний, как и ожидалось по расписанию, прибыл рано утром, ещё и пяти не было. Естественно, пытаться «рвать домой», задорого нанимая такси, смысла не было. Не успею... Тем более, заранее наметил путь на работу... Впрочем и в контору слишком рано направляться. Поэтому немножко «прокантовался» на железнодорожном вокзале, выпил два стакана капучино из кофейного автомата, съел давно остывший пирожок, купленный в киоске «Горячий хлеб», и после этого умывшись в платном туалете, окончательно прогнал остатки всё ещё наваливавшегося сна.
А сразу после семи через длинный тоннель подземного перехода пошагал к автобусной остановке. И, усевшись в оббитое плотной тканью кресло низкопольного ЛиАЗа, поклялся себе, что обязательно буду звонить маме каждый день, и постараюсь уже в ближайший выходной вновь отправиться к родителям. Хотя бы на ночку… На большее не будет возможности.
Да этого и достаточно. Главное – увидеть отца, живого и выздоравливающего, лицо матери – счастливое и умиротворённое, хотя бы чем-то помочь и лично сказать несколько добрых слов… Хотя бы немножечко изменить годами устоявшуюся реальность, в которой я от них далеко и мало доступен.
***
И в ближайший выходной я, действительно, приехал… И успокоился тем, что отец уже заметно оклемался и мог самостоятельно выходить на улицу, и даже минут по десять-пятнадцать гулял возле дома…
И я немного успокоился. Но, как оказалось, рано успокоился. Потому что когда в следующий раз приехал только через три недели, отец опять лежал в забытье, и мама через каждые три часа меняла ему памперсы.
Глава вторая
Умер отец на праздник – 23 февраля. В свой любимый праздник, который он всегда чтил и обязательно, пусть по чуть-чуть, выпивал в этот день хотя бы стопочку водки. А как не выпить, если это День создания родной нашей армии. Советской... В которой он почти четыре года прослужил «по срочной» и дослужился от рядового до старшины. В той самой Германской группе войск, в то самое время, когда только что построили Берлинскую стену и с великим напряжением готовились к возможной войне с «загнивающим», но всё никак не загнившим Западом.
Поэтому «дембелей» в то время и не отпускали, задерживали, месяц за месяцем продлевая срок их службы, и – готовились к возможному боестолкновению, или даже к серьёзной войне... В том числе, с возможным применением ядерного оружия. И лишь по счастью возможной катастрофы не случилось.
Так что из армии отец демобилизовался, когда ему было уже почти двадцать четыре. Но после службы поехал вовсе не домой, а, повинуясь, комсомольско-молодёжному задору того времени, на освоение целинных земель. Только не в бескрайний Казахстан, куда рвануло большинство потенциальных пахарей и комбайнёров, многие из которых мало что умели, но искренне-задорно желали научиться, а в Алтайский край, где подобно казахским степям также активно распахивали веками «нетронутые» земли.
Ни трактористом, ни комбайнёром отец там не стал, да к этому и не стремился. Зато выучился на шофёра, что ему пригодилось, как говорится, на всю оставшуюся жизнь. Однако, как только выучился, массовая целинная кампания уже сошла на «нет». И большинство прибывших «комсомольцев-добровольцев» начали возвращаться домой или уезжали в иные города и веси.
Уехал и отец. И на сей раз в родную деревню, к матери своей и моей бабушке – неунывающей Акулине Андреевне, в одиночку вырастившей четверых детей, среди которых отец мой был самым младшим.
Бабушке моей в то время было уже под шестьдесят, но она, несмотря на свои годы и постоянно-беспросветно-тяжёлую жизнь, была ещё достаточно крепкой и весьма активной. Летом чуть не каждый день за грибами и ягодами ходила за много километров, причём – за реку переправлялась. На прохудившейся лодке переезжала на другой берег, весьма энергично работая вёслами, чтобы вода через начавшие рассыхаться доски не проникала слишком сильно.
На этой же лодке каждой ранней весной дрова заготавливала - на следующую зиму... Лишь растает на Ветлуге лёд, отправлялась в речное «охотничье» плавание.
Зацепляла багром плавающие на поверхности и слегка притопленные чурбаки и даже небольшие - это если силы позволяли - хлысты деревьев.
Их довольно много попадалось, деревьев этих... Они ведь ещё со времён интенсивного лесосплава – в годы Великой Отечественной и первые послевоенные – здесь оставались мёртвым грузом. Пока умные люди не поняли, что всё-таки не выгодно лес по реке сплавлять – уж очень потери большие. Наспех связанные плоты рассыпаются. А зачастую заключённые, что их вязкой занимались, то ли намеренно брак допускали, то ли не успевали в спешки как следует связать – и не доходил лес до мест назначения. Отправляли одно количество – по факту получали другое. И ведь ни с кого не спросишь – как узнать, кто именно «набраковал». Слишком много плотов, все не пометишь, да никто расследованием и не занимался. Не хватает леса – ещё заставят нарубить... Заключённых в колониях близ лесоповалов – много, заготовки не прекращаются. Ну а если у лесорубов количественный недостаток случится – так завсегда новых пришлют.
Вот только, чем чаще с верховьев плоты отправляли – тем гуще засорялось речное дно Ветлуги-реки. И, в конце концов, новые плоты начали цепляться за ранее утопленные, а прежде исправно ходившие баржи то и дело днищем цеплялись за лежащие на дне ветки и хлысты. Даже, бывало, пробоины случались…
Вот и вылавливала бабушка Акулина все эти плавающие остатки рассыпавшихся и ныне свободно перемещающихся или завязших в песке и постепенно гниющих плотов. Что удавалось вытащить на берег, вытаскивала, распиливала лучевой пилой, а после санками либо тележками перетаскивала к дому. И никогда недостатка в дровах у неё не случалось - ни зимой, ни летом.
Рисковала, конечно. Как без этого? Бывало – и лодка переворачивалась, и вершинкой бревна её ударяло не единожды, даже руку однажды так зашибло, что думала – перелом. Но сделала примочки, тряпочкой с барсучьим салом повязку наложила – и, вроде как, обошлось. А уже на следующий день опять на свою речную охоту отправилась.
Но больше всё-таки в том рисковала, что могли через чур «бдительные» соседи или заезжие проверяющие донести на неё в некие компетентные органы. Ведь по факту лес этот, пусть и реку засорял, пусть и гнил постоянно, выделяя грязь и запахи, и рыба от этого гниения периодически дохла, но всё равно считался государственным, а значит, для частного лица - неприкосновенным. И за «расхищение» государственной собственности можно было «загреметь» далеко и надолго. Как, к примеру, «загремела» на десять лет лагерей односельчанка бабушки Акулины - Капитолина Петровна, тётя Капа. В последний военный год с голодухи пошла она на колхозное поле, уже после того, как его колхозники убрали, оставшиеся ячменные колоски пособирать. И насобирала с десяток. И за каждый колосок получила по году «дальнего лагеря». А что делать? Такие вот были законы.
Бабушке же повезло. Никто про её «рыбалку» не доложил, никто обилию корявых и мокрых дров не позавидовал. Ещё, может быть, и потому, что на всю округу знали её и как искусную ткачиху. На ткацком стане, что стоял в сенях, она мастерски выделывала половики, да не простые, а с вычурными рисунками, которые не стыдно даже в самых богатых домах постелить. И не было у неё отбоя от покупателей. Впрочем, бабушка могла и подарить изготовленное ею чудо, хотя и от денег не отказывалась. Всё-таки в одиночку четырёх детей растить ох как не просто.
Многодетный муж – Пётр Васильевич – по натуре своей был ходок. И, «настругав» четверых детей, не испытывая каких-либо угрызений совести, свалил к миловидной молодухе, что была племянницей председателя сельсовета и, как говориться, помимо горячей любви, был у загульного дедушки вполне расчётливый интерес. Справочку ему в сельсовете выписали как «особо ценному специалисту», которая помогла «укрыться» от мобилизации и в 1941-м, и в 1942-м, и в 1943-м. С другой стороны, такую справку он вполне мог бы получить и благодаря своей многодетности, но решил идти другим путём. Любовь - однако...
Бабушка Акулина, впрочем, про него – бывшего мужа своего – ничего и никому не говорила совсем. Ни плохого, ни хорошего... Жалоб не писала, в суды не обращалась... Словно и не было его никогда в её жизни. Даже алиментной помощи от него никакой не добивалась, впрочем, он и сам не горел особым желанием помогать. Правда - было дело - как-то принёс денежку небольшую от щедрот своих. Так прямо в лицо ему мятые купюры бросила - мол, не нужно нам! Сами как-нибудь обойдёмся! Больше-то и не приходил. И детей из-за угла не высматривал в томске – в новой семье другие появились. Типа – брат и сестра возникли... Вот только с ними не знались никогда.
Впрочем, они всем семейством своим скоро уехали в дальние края. Как только война окончилась, решили перебраться в Ставропольский край. Мол – там тепло и всё растёт хорошо… И, помахав всем не прощанье ручкой, поселились там в каком-то селении на берегу реки со смешным названием Егорлык.
- Ну, уехали – и ладно. Туда и им и дорога, - только и сказала на это бабушка, и пожелание добавила: - И чтобы не возвращались больше!
Они, однако, уже вскоре возвернулись. Примерно через год – не задалось у них что-то там, на Егорлыке, а что именно - о том так и не рассказали никому. К тому же, после возвращения не в родной своей деревне обосновались, и даже не в своём колхозе, а - в райцентре. Так там и жили... Упокоились вот только, в конце концов, на одном и том же сельском кладбище с Акулиной. Только что в разных его концах – как говорится, развелись так развелись. Пётр – поближе к отцу своему, Василию, а Акулину рядом с её сёстрой похоронили. И рядом с Акулиной, только в другой оградке, похоронили отца.
***
Так случилось, что к родителям я приехал как раз накануне смерти отца. И отец, по сути, умер в моём присутствии. Ночью это случилось. Я спал на диванчике, и через дощаную стенку от него хорошо слышал сквозь сон и прерывистое дыхание, и тот резкий всхлип, после которого отец замолк окончательно. И я, услышав сквозь дремоту через дощатую перегородку этот всхлип, понял, что случилось самое страшное. И я тут же проснулся, буквально в ту же секунду. А ещё через пару секунд уже был в комнате, где лежал отец, точнее - его безжизненное тело.
Немного дрожащими руками поднял трубку дискового телефона и прокрутил 03.
- Скорая! Человеку плохо! - потом, слегка замедлившись, продолжил: - Мне кажется - человек умер!
Сначала в трубке было молчание. А потом:
- Уточните, пожалуйста! Ему плохо или он умер? – раздалось на другом конце линии.
- Он умер! – уверенно сказал я и из дрожащей руки едва не выпала трубка.
- Скорая приедет утром, - ответил голос, причём, непонятно – это был сотрудник Горячей линии или отвечающий на звонки робот.
- Ну, что они сказали? – спросила мама дрожащим голосом.
- Сказали, что утром приедут.
- Но как же – утром. Ему же сейчас плохо?
Я посмотрел на маму. Она и сама уже всё поняла, она сама всё видела, и перепутать что-то здесь невозможно, даже не специалисту. Но она не могла принять неотвратимого.
И теперь уже нет особой разницы, когда приедет скорая - среди ночи, то есть где-то через час-полтора, или утром, а это часа через три-четыре. Я, конечно, ещё не раз подходил к телу отца: проверил наличие пульса, обмотал его руку полотном тонометра, даже ртутный градусник попробовал положить под мышку. Результат – ноль. Ртуть, конечно же, ещё показывала какую-то температуру, ниже нормальной, но это ничего не значило.
Когда, в конце концов, приехала врач, она лишь бросила на отца мимолётный взгляд, чуть тронула запястье и только одним поинтересовалась зачем-то: «Сколько ему полных лет?».
- Семьдесят девять в этом году будет, - сказала мама.
- Значит, семьдесят восемь, - отрезала врач и что-то записала в своей, на вид девяностошестилистовой, тетрадке, которую достала из сумочки. Потом сказала: - Завтра после двенадцати приходите в поликлинику за заключением о смерти. В десятый кабинет... Или Вы, может быть, хотите вскрытие делать?
- Нет, не нужно, - я отрицательно мотнул головой.
- Ну, тогда я поехала, - и, вновь положив тетрадку в сумку, врач поднялась со стула.
- Как же так! - вдруг встрепенулась мама. – Вы что, даже осматривать его не будете?
- Я уже всё посмотрела.
- Но как же – может быть, укол сделать?
- Не нужно… Мёртвый он… - и, провожаемая недоумённым взглядом мамы, вышла через входную дверь.
Мама тут же опустилась на стул – тот самый, на котором ещё минуту назад сидела врач, и беззвучно заплакала. Я пододвинул табуретку и сел рядом, накрыв своей ладонью её ладонь. Так мы и сидели молча. Минуту... Другую... Молча... Что нужно говорить, как утешить её – я не знал. И боялся только, что сейчас ей самой станет плохо. Но – обошлось…
- Может – полежишь? – спросил у мамы.
- Нет, посижу я, - ответила она. – А ты иди, дел много…
Дел, действительно, было много… Я позвонил Лене-соцработнику, и она прибежала буквально минут через двадцать. Пособолезновала нам, и тут же начала подробно объяснять, куда мне нужно идти и что нужно делать. Как я понял, это даже хорошо, что я так «вовремя» приехал, а то иначе ей самой пришлось бы всем этим заниматься – и оформлением, и организацией похорон.
- Самая большая проблема – наше кладбище, - сказала она, - Всё там снегом замело. Ведь в последний раз по осени хоронили, снега ещё не было. Это сейчас насыпало кое-где по пояс, а кое-где и по грудь.
- А кого хоронили? - дежурно спросил, чтобы поддержать разговор, хотя, на самом деле, мне, в общем-то было совсем не интересно.
– Тётю Машу Смирнову. Не помнишь её?
Я мотнул головой, совершенно не понимая, кого она имеет в виду, что это за тётя Маша такая. Да и не удивительно – ровесников своих я и то уже почти всех позабыл, а уж с остальными так и вовсе особенно не общался. Я ведь здесь, по сути, не рос, когда приехали был уже достаточно взрослым, и то большую часть времени проводил в райцентре, чем в окрестных деревнях. А после – уехал. Мало кого запомнил, хоть и говорят, что в деревне «все всех знают». Не все и не всех... К тому же я, по образу своему, и не деревенский вовсе – в городе рос, и теперь живу в городе...
- А трактора-то хоть в колхозе какие остались, - спросил с надеждой, что проблему можно решить «малой кровью», - и кто здесь сейчас тракторист?
- Трактористов-то много, вот только тракторов нет, как и колхоза. Ликвидировали его, точнее – объединили, и контора теперь в Пустоши, знаешь, наверное, ту деревню?
Я кивнул.
- Да и сельсовет туда перенесли.
- Блин! Это что – туда нужно ехать? За тридцать километров?
- Ну, не за тридцать… Поближе... Двадцать два… Да и ехать никуда не нужно. Я позвоню – трактор мне выделят. А, впрочем, по моему он где-то поблизости должен быть. С ковшом для чистки дорог чуть ли не каждый день проезжает мимо – где-то подъезды к деревням чистит, где-то по деревням улицы. До кладбища ему недолго завернуть. Я скажу – куда именно дорогу расчистить нужно. Да он, наверное, и сам всё знает… Это же – Витька Малов, сын Егора Степаныча.
- Егора Степаныча знаю, он, помню, в колхозе парторгом работал. Жив ещё?
- Живой. Болеет, правда, но в свои восемьдесят пять выглядит очень даже живенько. Бегает – не догонишь. Бывает, кричу ему – «Остановись! А то спросить надо, а у тебя шаг, что два моих». А он только посмеивается.
Глава третья
Договорились, что Лена сама с трактористом решит вопрос, и даже денег ей на это дал – это чтобы он, тракторист, как следует, всё расчистил. Ну и Лене, за труды, отдельно «положил». Поначалу, правда, она «свои» три тысячи брать отказывалась категорически, но после всё же согласилась, взяла. И, когда взяла, наконец, – я вызвал такси. В районную поликлинику нужно было ехать за справкой о смерти, а также заказывать гроб и крест, а также искать копальщиков могилы. А ещё - посетить социальную службу, ЗАГС и местную почту, где по справке о смерти мне должны были выплатить компенсацию на захоронение.
В деревню вернулся только к вечеру и, к своему удивлению, увидел уже стоящие у двери венки, прикрывающие крышку гроба. Сам гроб уже втащили в дом, поставив на табуреты. А в комнате, где лежал отец, «копошились» какие-то люди.
- Заплатила я всем и всё, что нужно... Есть тут специалисты.... Вот - пришли помочь, - объяснила мама, - Сейчас обмоют, оденут в чистое, я всё, что нужно, подобрала... Ну, и в гроб положат.
И, как только совсем закончили, вокруг гроба расставили свечи и зажгли, и воздух тут же наполнился их запахом.
Весь следующий день мама просидела возле гроба. Я же взял на себя хозяйственные дела, что для меня было совсем необременительно – подтопок утром истопил, в магазин сходил за продуктами, не только, чтобы самим поесть, но и чтобы на поминальный стол поставить.
Помочь в готовке для поминок родственница согласились. Из Ветлуги... Зина, дочь племянницы отца. В день похорон, с утра пораньше, пообещала приехать.
- Вы на кладбище езжайте спокойно, а я готовкой займусь, а заодно приберусь немного. Мама, к сожалению, приехать не сможет. Болеет сильно, не ходит почти... Она уж сама, у себя дома, помянет.
На том и порешили.
Всё последующее происходило словно в тумане. В день похорон я с хозяйственным мешком сходил в ближайший овраг, где росли здоровенные ели, благо недалеко, и наломал, сколько смог унести еловых лап. А когда вернулся, в нашем доме уже началось поминальное пение. Две соседки-старушки, где-то раздобывшие ладан, подожгли его, и теперь окуривали тело усопшего. А потом подъехала бортовая машина, и мужики – те же самые, которые только что копали могилу – под слёзы и громкие причитания вынесли гроб из дома, немного помучавшись, это когда через узкий проём не вписывались углы - и пришлось гроб слегка наклонять, а развернувшись, в конце концов, сразу поставили его в кузов машины.
Сосед – Виктор Чернов – помог маме сесть на переднее сиденье своей «Нивы», сзади сел я, и рядом со мной – какая-то отдалённо знакомая старушка, имя которой я, как не пытался, вспомнить не мог. Никто из соседей более не захотел поехать на кладбище. Поэтому и прощание там было недолгим. Бросив по три горсти земли, я и мама отошли в сторону, и немного издалека просто смотрели как могильщики закидывают мёрзлой землёй деревянный гроб, внутри которого навсегда остался родной человек.
Рассчитавшись с могильщиками, мы вновь сели в «Ниву».
- Я на поминки не смогу остаться, - сказал Виктор, когда уже подъезжали к дому, - на смену ехать нужно. В школьной котельной сегодня дежурю, истопником, нельзя опаздывать…
Мама помолчала на это, просто кивнула. Поблагодарив Виктора, я сказал:
- Возьми хотя бы бутылку. Помянешь!
- Спасибо, но не надо. Я сейчас совсем не пью. Давление замучило…
А дома, когда вернулись, нас встретила пустота. На столе, где стояли салаты и ещё горячая кастрюля с отваренной картошкой, лежал клочок бумаги с написанным карандашом текстом:
«Я всё приготовила и домой поехала. Много дел…».
Поминали отца вдвоём. Из четырёх бутылок водки, предназначенных для поминок, которые я принёс из города, всё остались в сохранности. У мамы в холодильнике стояла чекушка - держала на всякий случай – её и открыли. Мама лишь пригубила, а я допил остальное. Даже меньше, потому что отдельную стопку налили отцу, на неё положив кусочек чёрного подсолённого хлеба.
А утром я уехал…
Часть четвёртая. МАМА
А что ещё мне оставалось делать? Я и так постоянно был на связи со своим начальством, и каждый раз обещал, что постараюсь приехать как можно быстрее. Без меня, как оказалось, совсем плохо - три договора ну никак подписать не могут…
Да и жена ненароком вставляла, когда ей звонил, что плохо ей без меня, очень плохо, что ждёт меня с нетерпением. Спина, опять же, сильно разболелась... Ну и прочее...
Когда уезжал, обещал маме, что буду звонить каждый день.
- Ты только трубку снимай…, - что она клятвенно обещала.
А я, в свою очередь, пообещал, что приезжать буду почаще – если только, конечно, возможность такая будет.
И, выходит, что обманул… Не совсем – частично… Звонил каждый день – это да. А вот приехать – долго не получалось. И по телефону то и дело приходилось просить прощения:
- Ну никак не получается. На работе завал, да и дома Катю одну не оставишь. Болеет она, опять со спиной проблемы…
Да и когда приезжал, наконец, зачастую не мог помочь ей в полной мере. Покосить в палисаднике траву обычной косой было для меня большой проблемой. Для этого крепкие ноги нужны, а не как у меня – дрожащие, с подгибающимися коленями.
«Нахлынет» слабость – и не знаешь, что делать: то ли косовище в землю утыкать и в него упираться, чтобы самому не упасть, то ли всё-таки косой махать, скашивая высокую траву, что плохо получалось. И не то, чтобы я косить не умел. Когда-то умел – и неплохо. Молодой когда был и ногами не мучился... И лужайки скашивал широким захватом, и склоны оврага «вжикал» быстро и легко. А сейчас, честно говоря, мне проще было на коленки встать и выросшую траву рвать руками. Что, конечно, малоэффективно.
Вот дрова из дровяников перетащить на двор, где уже давно никакого домашнего скота не держали – это пожалуйста. Нагрузишь в санки, сколько увезти сможешь – и тащишь на двор, где в поленницы складываешь от стены до стены. Спасибо отцу, что в своё время много дров наготовил. Не только распилил, но и нарубил, и уличные дровяники трёхметровой высоты плотно забил дровами. И хотя, сколько раз говорили ему – «зачем столько?» – он только усмехался и отмахивался. Мол – пригодиться... Вот и пригодилось... Если бы дров не было, как дом отапливать стали бы? Ведь нет здесь ни газа, ни угля. А покупать, особенно уже расколотые, ох как дорого. Хорошо ещё и то, что огород мама не засаживала. А, значит, и полоть не нужно.
- Какой мне теперь огород? Сил нет никаких. Я ведь и грядку не вскопаю, и от сорняков его не прополю. Так что лучше пусть всё зарастает. Вон – сосед, если нужно ему, так пусть мою траву косит и всю себе забирает для коровы своей и для коз. Мне-то не нужна эта трава...
Сосед и косил. На огороде… Но не в палисаднике, который быстро зарастал летом и мешал ходить. Лена-соцработник иногда скашивала узкую тропочку, чтобы к двери дома можно было без проблем пробраться. Но и только... Вся остальная часть палисадника её нисколько не интересовала.
Но можно ли её в этом винить? Вряд ли. В круг обязанностей соцработника это не входило. Но это, по большому счёту, напрямую были мои сыновьи обязанности, которые, увы, я, как следует, не то что не хотел - не мог исполнить.
А мама самостоятельно уже не могла ничего сделать. Точнее, она, не надеясь ни на кого, многое сама пыталась делать, но многое не получалось.
В то же время, она прекрасно понимала - теперь за неё никто ничего не сделает, и всегда пыталась всё делать сама. А если ничего не получалось – просто отступала без какого-либо сожаления. Мол, если не получается, значит, это и не нужно вовсе.
На болячки и неурядицы обычно не жаловалась, стараясь оградить окружающих от своих проблем – «что буду людей лишний раз беспокоить?» – и что-либо просила только тогда, когда совсем «припрёт». Например, забор подпереть, если сильно покосился, грозя упасть совсем.
И даже меня ни о чём не просила. И ушла тихо...
С тазиком выстиранного белья шла из бани в дом – и упала, поражённая инсультом. И пролежала так несколько часов, пока её не увидела сквозь прорехи в заборе проходившая мимо соседка.
Но было уже слишком поздно… Если бы пораньше заметила – может быть и обошлось бы…
***
Когда мне позвонила соцработник Лена, я сразу начал собираться в дорогу. И одновременно «строил» варианты, как можно маму перевезти в Нижний Новгород и как её разместить в нашем не слишком просторном городском жилище.
Что касается перевозки, то телефоны специализированных фирм, занимающихся перевозкой лежачих больных, нашёл быстро: предложений много - только деньги плати. Но более другое беспокоило – сможет ли мама перенести столь долгую дорогу? Впрочем – и это вторично... Это потом... Главное, чтобы сейчас её смогли «вытащить».
И уже примерно через пару часов после первого звонка узнал «самое страшное». Не смогли... Маму так и не довезли в соседний Урень – умерла в дороге, немного не доехав до места назначения. После этого машина скорой помощи просто развернулась в обратный путь.
И, когда узнал, мне сделалось страшно, и горько, и Пустота на несколько минут заполнила моё сознание... И захотелось громко закричать: «Мама! Прости меня!».
Я вдруг остро осознал, что её больше нет, что я никогда её больше не увижу - самого родного, самого дорогого человека... И голос её не услышу уже никогда. И, пока ехал, вспоминал наши последние встречи, пытался понять – мог ли каким-то образом изменить неизбежное.
И проклинал себя: «нужно было сразу после смерти отца уговорить её переехать ко мне». Я пытался это сделать, но, видимо, не очень убедительно. И, по сути, заранее знал ответ:
- Зачем я куда-то поеду? Да и не нужна я вам – только мешать буду! Вы сами не больно-то здоровые... - именно так она и сказала. И, наверное, на её месте я сказал бы точно так же… Ведь я не раз замечал, что по характеру своему очень похож на свою маму. Как, впрочем, и по болезням нашим…
Когда в Институте неврологии мне поставили тот самый диагноз – «Наследственная полинейропатия второго типа», то эту наследственность признали именно по линии мамы. И врачи, я думаю, не ошиблись.
А ещё бабушку Катю то и дело вспоминал – мамину маму – она ведь тоже довольно тяжело передвигалась, как и я. Её громыхающая походка не только в доме по деревянным половицам слышна была, но даже на улице «шаркающе-ударный» звук невозможно ни с чем не перепутать. Люди издалека слышали – «Катерина идёт».
Бабушка Акулина лёгкой походкой тоже не страдала, но – никакого сравнения.
Тем не менее, «ножную» наследственность мама отказывалась признавать и упорно заявляла, что это её «авария сгубила».
***
Да… Была авария. На московской трассе, между Нижним Новгородом (тогда он ещё Горький назывался) и Чебоксарами, на коварном участке «где все бьются» неподалеку от города Лысково. Мы всей нашей небольшой семьёй ехали на новеньком, для того времени очень даже престижном «Москвиче-412», купленном за год до того и мягко «шуршащим» колёсами по ровному асфальту. И, казалось, всё складывалось прекрасно… Практически весь июнь мы колесили по стране. Из-под уральского Свердловска, где жили в одном из «атомных» городков, через Челябинск, Уфу, Казань и Чебоксары въехали в Горьковскую область. Погостили у бабушки Акулины в Ветлужском районе, после того у бабушки Кати в Большеболдинском районе, потом заехали в Горький, где в частном домике, недалеко от парка имени 1 Мая, жил мамин брат и мой крестный – дядя Коля.
Короче, ко всем заехали, всех навестили, раздали подарки, кое-что из натурального, выращенного в огороде, в багажник положили – вроде банок солёных огурцов и пучков зелёного лука – и тронулись в обратный путь.
Вот только совсем недалеко уехали – километров восемьдесят или девяносто от областного центра – где на встречную полосу в зоне плохой видимости, резво обгоняя более тихоходные машины, выехал самосвал с железным кузовом. Через мгновение - сильный и тупой удар, который меня, сидящего на заднем сиденье резко отбросил к дверке. И я ударился плечом, в котором вскоре возникла сильная боль.
Сжав зубы от этой жуткой боли, мельком взглянул вперёд и увидел клиновидное «рыло» въехавшего в нас грузовика, разбившее переднее стекло, сильно смявшее кузовное железо и заслонившее передний обзор.
- Слава, ты жив! – послышался голос мамы.
- Жив! – откликнулся я и попытался открыть дверь, в которую ударился плечом.
С ходу не получилось. Дверь заклинило. Несколько раз бесполезно дёрнув ручку, слегка отодвинулся и стукнул её ногой. Дверь открылась, но не от моего удара, а извне. Её открыли подбежавшие очевидцы.
- Дай руку, малец! – сказал стоящий в проёме мужчина лет сорока.
- Лучше сам попробую выбраться, - отозвался я. – Больно очень!
- Где болит? – спросил мужчина, и – отследив мой взгляд, показывающий на правое плечо – легко подхватил меня под левую подмышку. Видимо для него поднять тело двенадцатилетнего пацана особого труда не составило.
- Плечо…
- Ну, ничего, сейчас скорая приедет – помогут.
Таким же образом смог вытащить и маму. Правда, потребовалось обрезать ремень безопасности – его замок ни в какую не хотел раскрываться, а сам ремень настолько плотно впился в грудь, что мама даже начала задыхаться.
С отцом оказалось сложнее. В последний момент перед столкновением, он слегка, немного на угол, повернул машину, чтобы основной удар пришёлся именно на него, и из-за этого с его стороны дверь смялась в гармошку, а двигатель вошёл в салон. И именно двигатель вдавил отца в сиденье. И пока не приехали пожарные, пока не распилили мешающие эвакуации куски жести, ничего не получалось.
...Пока отца с помощью ломов и прочих подручных средств пытались «вырвать» из плена искорёженного железа, нас с мамой на машине скорой помощи с мигалкой и сиреной уже везли в больницу. Отца доставили примерно часа через полтора, что удивительно, «в полном сознании».
Итогом для меня стала сломанная ключица со смещением, сильно посечённое стеклом лицо у мамы – от разбившегося лобового стекла, и четыре сломанных ребра, сильно разбитая голова и полностью раскрошившаяся коленная чашечка левой ноги у отца. Самая сложная рана – раскрошившаяся чашечка. Чтобы полностью убрать острые осколки, пришлось сделать три операции, и отец из-за этого надолго обосновался в лысковской больнице. А я с мамой мама уехал домой, на Урал - её нужно было на работу выходить...
А как там отец себя чувствует – мы даже не знали. Это сейчас нет проблем: набрал несколько цифр на мобильном телефоне и вот уже дозвонился куда нужно, а в конце семидесятых о таком фантастическом чуде даже не могли мечтать.
Единственным возможным способом связи был мамин брат, который жил в городе Горьком. И дядя Коля один раз нашёл возможность съездить на междугороднем автобусе до Лыскова, чтобы посетить отца. Вот только лично с ним так не увиделся. Отца как раз на вторую операцию увезли, а после неё – в реанимационную палату. Ждать, когда разрешат свидание дядя не мог – возвращаться нужно было. Работа... Своя семья... И всё такое... И, поговорив с лечащим врачом, получив уверения, что «всё будет хорошо», с тем и уехал. Об этом по телефону и маме рассказал.
А потом нам, в уральскую квартиру, принесли телеграмму, которую отправил сосед по бабушкиной деревне Володя Бузин:
«Акулина Андреевна в тяжёлом состоянии. Срочно приезжайте. Болезнь Казаковой Акулины Андреевны подтверждаю. Участковый врач Микрихинского сельсовета Гусева Н.Т.».
Получив телеграмму мама срочно побежала на телеграф звонить в больницу Лыскова, чтобы отцу передали это известие. А на следующий день принесли другую телеграмму:
«Казакова Акулина Андреевна скончалась в ЦРБ Ветлужского района. Главврач ЦРБ Карнаухов Алексей Романович».
И мама вновь засобиралась на почту-телеграф, что разместились в двух кварталах от нашего дома. А, вернувшись, сообщила:
- Дозвонилась я… Отец уже уехал… Наверное, уже где-то там, к деревне подъезжает…
Но отец был в долгом пути. Узнав о болезни матери, он оформил выписку «по чрезвычайным обстоятельствам», но это удалось только поздно вечером, когда даже уехать было не на чем – все рейсовые автобусы уже ушли, теперь только рано утром. Рано утром и уехал, переночевав на больничной койке – вошли в положение, и лишь только забрезжил рассвет – ринулся к автостанции.
Билет до Горького купил почти на последние деньги, а уже по городу – где на трамвае, где пешком – добрался до маминого брата - дяди Коли. И, надо же такому случиться, дома не застал. Тот уже успел уйти на работу – на стройку, где был то ли каменщиком, то ли бетонщиком, и круглогодично возводил многоэтажки. И жены его, тёти Маши, дома не было. Так совпало, что и её в больницу положили из-за брюшной грыжи, для планового лечения. И случилось это ещё за два дня до того... И пришлось отцу просто сидеть прямо на земле у закрытой калитки, ожидая прихода родственника.
Долго ждал, до позднего вечера. Потому как дядя Коля сразу после работы ещё жену зашёл проведать, после чего в рюмочную заглянул, по обыкновению, и лишь только потом – до дома, до хаты.
Так что поздно, очень поздно встретились. Денег на дорогу крестный отцу, конечно, дал и даже предложил вместе с ним поехать, но отец в ответ:
- У тебя жена болеет, ей вот-вот операцию делать нужно. Ты здесь должен быть.
И только на утро отправился в путь. Сначала на той самой первой электричке до станции Урень, потом на рейсовом автобусе до Ветлуги, потом пешком. А когда уже почти добрался до родной деревни, встречный прохожий огорошил печальной вестью:
«Не успел ты – умерла Акулина, уже почти два дня назад».
***
…Теперь они вместе лежат. На одном кладбище. В одном уголке. Только оградки у них разные. Акулина Андреевна со своей сестрой – могилы рядом. А отец теперь с мамой моей – тоже рядышком. Как мама и хотела. Когда отца хоронили и оградку делали, сразу сказала – вот здесь место для меня оставьте. Здесь и похоронили.
И случилось это как-то буднично. Походя что ли?
Через чур походя. Но по другому, видимо, было нельзя…
И спасибо родным, близким мне людям, что поддержали в трудную минуту, когда вовсе не знал за что схватиться, и как объять всё необъятное.
Дочери позвонил – так, мол, и так, бабушка померла. И дочь тут же – «Я срочно еду! Жди меня!». А жена папе своему звонить стала, тестю моему: «Не сможешь ли отвезти на машине?». Тесть ответил – «Смогу!». И оформив отпуска-отгулы в своём институте, где он преподавал теплотехнику, ранним утром подъехал на своей «Шевроле-Ниве» к нашему дому. Настя, дочка, тоже рано утром на поезде из Саранска приезжала, и договорились – подхватим её у тоннельного перехода с вокзала. Благо – по пути.
Смерть – она объединяет. К живым, бывает, неохотно едут, частенько находя повод, чтобы от поездки «соскочить». Слишком много текущих дел, переделать всё не успеваешь. А при поездке многие важные текущие дела нужно ещё и отложить. А откладывать что-то не хочется. А смерть приходит – всё сразу откладывается.
МИГ ВЕЧНОСТИ
Хоронили маму, пожалуй, ещё более скромно, чем отца. В отличие от отца, лежала она в морге, потому что умерла фактически в больнице. И все процедуры по обмывке и переодеванию «в чистое» удобнее было провести на месте, там же, в морге.
Отпевание заказал в церкви – заочное. Так что смысла нанимать машину и везти в деревню гроб – не было никакого.
Да и по поводу поминок… Помня, что к отцу так никто и не пришёл, даже желания не было собирать большой стол, приглашать соседей, а в итоге сидеть за ним втроём – я, Настя и тесть Александр Геннадьевич. Пить не чокаясь и обижаться на равнодушие соседей.
Поэтому решили всё сделать в Ветлуге, у моей тёти – тёти Насти – папиной племянницы, дочь которой помогала с поминками по отцу. По старости своей и слабого здоровья на кладбище тётя Настя всё равно не поехала бы. Проститься она в морг пришла, откуда маму и повезли прямо к последнему пристанищу. Те же самые ребята, что и отца хоронили…
И даже быстрее всё прошло. Потому как время фактически летнее, 21 сентября мама умерла, а 23-го её хоронили. Земля мягкая, погода тёплая, даже солнышко ярко и жарко светило, а тело мамино лёгкое…
Простились мы втроём, могильщики гроб заколотили и тут же опустили вниз.
Когда первые комки земли на гроб полетели, подошёл мужчина – смутно знакомый по прошлой моей жизни. Вот только ни имени его, ни кто он такой – вспомнить так и не смог.
- Кого хоронят-то, - спросил сильно окая, что выдавало жителя здешних мест.
- Таисию Казакову, - ответил один из могильщиков и поздоровался с ним за руку. То есть – знал хорошо.
- Жалко, - сказал мужчина, - Хорошая женщина была. А когда умерла?
- Двадцать первого…
- В праздник! В Рождество Пресвятой Богородицы! Не каждому такое дано. Только светлому человеку… Вечная ей память!
И ушёл незаметно. Вот, вроде только что здесь был, рядом, а секунду спустя уже и нет никого.
Спросить у могильщика – что это за мужик такой подходил – было как-то неудобно, а вскоре я и вовсе позабыл об этом эпизоде.
Уходя, когда всё закончилось, я ещё раз посмотрел на аккуратно сделанную новую могилу, на могилу отца, на ограду с открытой дверкой… Для меня здесь места нет, другое место и, наверное, в другом краю, мне предназначено для упокоения…
Кроме денег, отдал мужикам бутылку водки – мол, помяните – из другой, открытой, бутылки налил себе половину гранёного стакана и, выпив залпом, занюхал рукавом.
Вот и всё. Теперь они лежат рядом – мама и папа.
Когда вернулись в Ветлугу, крёстная Настя уже всё приготовила и расставила на столе – напекла пирогов, сделала капустно-морковный салат, сварила кисель из вишни и намяла пюре из картошки, а ещё пожарила рыбы. Как сказала – сосед окуньков принёс, он рыбак заядлый, а сам пойманную рыбу не есть, раздаёт постоянно.
Посидели скромно, выпили три раза за помин маминой души, только тесть пить не стал – за рулём, завтра рано утром ехать, а дорога дальняя…
Грустно всё… Ох как грустно...
После поминок решили заночевать в мамином доме. К тому же перед соседями всё-таки немного неудобно было, что без них помянули. И к самым близким я сходил, отнёс по поллитровке сорокаградусной.
Неправильно как-то всё это – но что делать? Так уж получилось…
А ещё раздал соседям кое-что из оставшихся вещей. Мешок муки, баллон газовый, полностью заправленный, почти новый спиннинг, бензиновую косу, флягу, металлические баки и ещё много чего, что мне не нужно, что на легковой машине не увезти, а, оставишь – боюсь, разграбят оставленное без присмотра.
***
Теперь они лежат рядом – мама и папа. Они снова теперь вместе. А я… Я далеко от них. Обещал навещать, подправлять могилки, привозить угощение в виде хлебных крошек и сладостей – и, так получается, опять обманул. И от того мне горестно и тяжело.
И я вовсе не потому не приезжаю, что на работе большая загрузка и времени совсем нет. Оно теперь есть, время это. Его теперь много. Потому что я, наконец, внял увещеваниям своего знакомого невролога и не только окончательно оформил бессрочную инвалидность, но и с работы, требующей не просто сидения в кабинете, но и немалой физической активности – ушёл.
Максимально «по доброму» ушёл. Когда в наш отдел поступило известие о скором и неминуемо грядущем сокращении штата, под которое автоматически попадала соседка по сдвоенному столу – напротив друг друга сидели – и была тем чрезвычайно расстроена… фактически уступил ей своё место. Она девушка очень умная, только-только закончила институт, только-только подходящее место работы для себя нашла – и вдруг… А всё потому, что на эту должность последней пришла и по заведённым правилам в случае форс-мажора должна уйти первой.
Ей нравилось здесь: и сама работа, и сложившийся коллектив, и возможность делать что-то полезное. И теперь она с немалым трудом удерживалась, чтобы не расплакаться, и тем опозориться окончательно. И я решил спасти девушку, в то же время, прекрасно понимая, что здоровье моё – не только год от года, но и месяц от месяца – всё хуже, и вполне может случиться такое, что я скоро уйду сам, без компенсаций и трудового пособия. А тут есть хотя бы возможность получить три оклада «по соглашению сторон» и приятные воспоминания.
И поэтому я, не откладывая, напросился к заместителю генерального директора Илье Константиновичу, с которым у меня с давних времён были, конечно, не панибратские, но вполне добрые отношения. Изложил ему свои доводы и получил понимание.
В итоге меня уволили, отсчитав в качестве единовременной выплаты даже не три, а четыре средних оклада и, пройдя с обходным листом по всем нужным кабинетам и попрощавшись со всеми, с кем хотел попрощаться, уже вечером – и даже за час до окончания рабочего для – покинул стены конторы… которой отдал почти двенадцать лет.
***
Получив свободу от работы и оформив инвалидную пенсию, я номинально мог приезжать в деревню в любое время. Вот только инвалидность, как я хорошо понял, за просто так всё же не даётся. Обретя возможность «делать всё, что захочу» и достаточное для этого время, я вдруг понял, что не в состоянии исполнять свои «хотелки». Мои ноги не позволяли мне ходить далеко и долго, мои руки не позволяли держать топор или молоток. И я, однажды вознамерившись самостоятельно сделать ремонт в квартире, очень быстро понял, что все мои планы вполне могут так и остаться планами. И оставалось только напиться с горя и на какое-то время забыться в объятьях «зелёного змия».
Впрочем, мне даже этого не удалось... Потому что быстро поднимающее настроение сорокаградусное пойло примерно через час после принятия начинает «скрести» в области печени и желчного пузыря. Проблемы у меня с этими органами, ещё с армии, когда волею судьбы попал в так называемую «чернобыльскую зону» буквально через два месяца после того, как всё произошло.
Но я опять не про это…
Короче, попасть на кладбище теперь оказалось очень даже проблематично. Если до сих пор я, пусть с горем пополам, но всё-таки имел возможность добраться большую часть пути на электричке, то теперь сделать шаг не только с нижней, но даже с высокой платформы для меня стало большой проблемой. И даже в автобус забираюсь с трудом.
Позвонил соседям, тем самым Черновым, у которых на этом кладбище тоже родные лежат, и попросил посмотреть – как там могилка, объяснив, что пока приехать не могу. Ещё попросил – если что, подправьте могилку, дёрном обложите... Они перезвонили потом – мол, всё сделали… Спасибо им, добрым людям!
Как же мне хочется самому приехать. Но пока не могу. Ведь теперь – только на такси. А это полпенсии.
ЭПИЛОГ
Что я вдруг обо всём этом написал? Наверное, от того, что накатилась вдруг на меня тоска непреодолимая. Да ещё стали какие-то странные события происходить.
Отказавшись от наследства в виде деревенского дома и примыкающего к нему земельного участка, я взял только несколько бокалов, чашек-ложек и молотков из гаража. И вот случилось так, что посуда стала биться. Именно родительская. То тарелка упадёт, то у чашки дужка отвалится, то чайная ложка исчезнет бесследно.
«Мама напоминает, - подумалось, - давно не был!».
Пошёл в церковь – свечку поставил, молитву заказал. На время, вроде, прекратилось. Но всё равно – съездить нужно... Очень нужно…
Out of time
© Copyright: Казаков Вячеслав Александрович, 2026
Свидетельство о публикации №226101201599
Свидетельство о публикации №226101201599
Рецензии