Логос и Психе Размышления о слове, образе и поняти

Вопрос, вынесенный в заглавие, обычно ставят как выбор: мыслит человек словами, образами или понятиями? Убедительнее другая гипотеза: это не три конкурирующих ответа, а несколько разных, не сводимых друг к другу способов, которыми работает мышление — причём, как будет видно дальше, эти способы относятся к разным типам классификации (как человек представляет себе опыт, как он рассуждает, что именно он познаёт), и объединять их в одну схему можно только с осторожностью. Прежде чем к ним перейти, стоит объяснить сами слова заглавия: логос здесь означает слово и разум одновременно, а психея — греческое слово для души, внутренней жизни человека. И нужна методологическая оговорка: богословское утверждение о природе Бога и психологическое утверждение о работе сознания — высказывания разного порядка. Сопоставлять их можно и интересно, но нельзя превращать одно в прямое объяснение другого; ниже они сознательно держатся как параллельные, а не как одна теория — и этот принцип важно не нарушить и в самом конце.

«В начале было Слово» (Иоанна 1:1) описывает не метафору творчества и не символ разума вообще, а определённое богословское утверждение: Слово — это вечный Сын Божий, через которого всё было сотворено и который воплотился, став человеком, — Иисусом Христом. Понятие евангельского Логоса можно рассматривать в контексте как греческой философии, так и библейской традиции творящего слова: у Гераклита логос — разумный закон, управляющий космосом; у стоиков — мировой разум, пронизывающий природу; у Филона Александрийского, иудейского философа, работавшего на стыке этих традиций, логос уже прямо назван посредующим божественным разумом, через который Бог творит мир; а в книге Бытия творящее слово Бога — то самое слово, которым «да будет свет». Эти параллели помогают понять интеллектуальную почву, на которой стоит пролог Евангелия, но связь этого учения с устройством человеческого познания остаётся предметом философской рефлексии, а не описанием механизма работы психики.

Другой, не богословский, а философский взгляд предлагает Платон. В его модели познания — линии познания из VI книги «Государства», мифе о пещере — он различает чувственные подобия и умопостигаемые формы, отдавая высший познавательный статус постижению последних: формы и человеческое понятие — не одно и то же, и путать их не стоит. При этом сама граница не так резка, как может показаться: даже геометры в «Государстве» пользуются видимыми чертежами как опорой для рассуждения об умопостигаемых предметах, то есть чувственный образ может служить вспомогательным средством мысли, не становясь при этом источником знания о форме. Важно здесь другое: образ и форма у Платона не представлены как равноправные способы познания — они стоят на разных уровнях достоверности.

В психологии к этому вопросу ближе всего подходит Джером Брунер — у него стоит развести два различения, относящихся к разным аспектам познания, которые легко спутать. Одно прямо отвечает на вопрос о слове, образе и действии: Брунер выделял три способа представления опыта — через действие (ребёнок осваивает предмет, манипулируя им), через образ (представляя его зрительно) и через символ, в том числе слово. Все три здесь — сосуществующие способы, которыми человек осваивает одно и то же содержание, а не взаимоисключающие альтернативы. Другое различение Брунера — между нарративным мышлением (рассказ о событиях, намерениях, поступках) и парадигматическим, или логико-научным (обобщение, доказательство, закон) — характеризует способ организации опыта и мысли в целом, а не только речь: это не альтернатива действию и образу, а отдельная ось, по которой может быть организовано освоение самого разного содержания.

Карл Густав Юнг, психиатр и основатель аналитической психологии, разошедшийся с Фрейдом и создавший собственную школу, добавляет к этой картине ещё один слой. Архетипы в его теории — не готовые универсальные картинки, а структуры коллективного бессознательного, которые проявляются через образы сновидений, мифов и культурных символов, но сами этим образам не равны: архетип — предрасположенность, русло, по которому течёт образность, а не сама образность. Такой взгляд позволяет увидеть в образе носителя смысла, не всегда полностью переводимого в слово, хотя теория Юнга остаётся отдельной психологической концепцией, а не общепринятым объяснением всех процессов мышления.

Собирая эти наблюдения, важно не смешать разные основания классификации: модель Брунера позволяет различить три способа представления опыта — действие, образ, символ; его же нарративный и парадигматический модусы описывают, как организуется мысль внутри любого из этих способов; Юнгов архетип говорит о структуре, стоящей за образом; а платоновская форма — о предмете познания, превосходящем и слово, и образ. Это разные вопросы, и говорить о них как об «слоях одной системы» было бы преувеличением. Богословское утверждение о Логосе не описывает эту психологическую картину и не обязано её объяснять — оно говорит о первичности разумного Слова по отношению к самому бытию мира. В рамках предлагаемого здесь философского прочтения, а не как вывод из самого христианского учения, Логос можно мыслить как образ — уже не психологический, а поэтический — того единства смысла, в котором действие, образ, рассказ, доказательство и идея ещё не разделены; это авторская интерпретация, а не то, что утверждает богословие само по себе.