Лу Саломе Та, что выбирала свободу

Документально-художественное повествование

Часть первая. Кто такая Лу Саломе?

Луиза Густавовна фон Саломе родилась 12 февраля 1861 года в Санкт-Петербурге, в здании Главного штаба — том самом, что огромным ампирным полукругом обнимает Дворцовую площадь, словно защищая её от невских ветров .

 Отец — Густав Людвиг фон Саломе, генерал русской армии, потомок французских гугенотов и немецких дворян. Мать — Луиза Вильм, дочь состоятельных сахарозаводчиков с датскими и немецкими корнями. В доме говорили на трёх языках: по-немецки, по-французски и по-русски .

В 17 лет, пережив смерть отца и крушение веры (она отказалась от Бога после того, как её молитвы не спасли любимую кошку), Лу уехала учиться в Европу. В Цюрихе она слушала лекции в университете, а затем, по состоянию здоровья, перебралась в Рим, где попала в знаменитый салон Мальвиды фон Мейзенбух .

Там началась её удивительная жизнь — жизнь женщины, которая стала музой, другом, собеседником и часто — спасительной раной для величайших умов эпохи.

Она дружила с Фридрихом Ницше, который называл её «самой умной женщиной в мире» и, как считается, списал с неё образ Заратустры — пророка, несущего свободу . Она была возлюбленной и наставницей поэта Райнера Марии Рильке, придумала ему имя и открыла Россию как духовную родину . Она прожила 43 года в «белом браке» с Фридрихом Андреасом, который на её глазах вонзил себе нож в грудь, добиваясь её руки . А в 50 лет стала ближайшей ученицей и другом Зигмунда Фрейда, внеся собственный вклад в теорию нарциссизма и психоанализ .

Умерла в 1937 году в Гёттингене, не дожив недели до 76 лет. После смерти нацисты сожгли её библиотеку, назвав психоанализ «еврейской наукой», а её — «финской еврейкой» (что не соответствовало действительности) . Но дневники остались. И в них — история женщины, которая отказалась быть чьей-то тенью, чтобы стать автором собственной жизни.


Часть вторая. Диалоги

Сцена 1. «Бога нет»

Санкт-Петербург, здание Главного штаба. Зима 1878 года.

За окнами — Дворцовая площадь, засыпанная снегом. В высоких окнах ампирного полукруга отражается бледное зимнее солнце. В комнате на втором этаже — семнадцатилетняя Луиза. Домашние зовут её Лелей. Она сидит на полу возле маленького дивана. На диване, свернувшись клубком и уже не дыша, лежит рыжая кошка.

Дверь открывается. Входит мать, Луиза Вильм, женщина с осанкой дочери сахарозаводчика и взглядом, в котором застыла датская сдержанность.

Мать: Леля, пастор Гийо прислал записку. Он интересуется, готова ли ты к конфирмации. Пора бы уже перестать играть в похороны и подумать о душе.

Лу не оборачивается. Она гладит кошку по холодеющей шерсти — раз, другой, третий, словно пытаясь передать ей тепло своей руки.

Лу: Мама, а где был Бог, когда Мурочка умирала? (Голос тихий, ровный, без слез.) Я молилась три часа. Я просила. Я обещала никогда больше не красть сахар из буфета. Я говорила с Ним так же честно, как сейчас говорю с тобой. Она умерла. Он не пришёл.

Мать (строго, но в голосе проскальзывает тревога): Луиза! Не смей так говорить. Грех.

Лу (встаёт с колен, медленно поворачивается. В глазах — сухо, пусто и вместе с тем странно светло): Грех — это врать себе. Я думала, что мы с Ним договорились: я Ему — молитвы и преданность, Он мне — защиту и любовь. Как папа. Но папа мёртв. Мурочка мертва. (Она подходит к окну, прижимается лбом к ледяному стеклу. Дворцовая площадь внизу — белая, безмолвная.) Бога нет. Есть только эта тишина. И холод. Как там, на площади. Значит... надежда только на себя. Опираться можно только на свой разум.

Мать крестится по-протестантски — коротким, сдержанным жестом — и выходит, не сказав больше ни слова.

Лу остаётся одна. За окном кружит снег, заметая следы прохожих, стирая границы между домами, между небом и землёй. Ей семнадцать, и мир только что опустел. Но в этой пустоте впервые звенит что-то новое — тишина, принадлежащая только ей.


Сцена 2. «Вам пишет 16-летняя девушка»

Петербург, квартира пастора Гендрика Гийо. 1877 год.

Кабинет пастора заставлен книгами до потолка. Пахнет старой бумагой, воском и кофе. Гийо — мужчина сорока двух лет, с благородной проседью в волосах и усталыми, но живыми глазами — держит в руках конверт. Он только что вскрыл его. Письмо не подписано.

Гийо (читает вслух сам себе, тихо): «Вам пишет 16-летняя девушка, такая одинокая в собственной семье и среди своего окружения... одинокая в том смысле, что никто не разделяет её взглядов, не говоря уже о влечении к серьёзным, глубоким познаниям...» .

Он откладывает письмо, снимает очки, трёт переносицу. Потом берёт лист бумаги и начинает писать ответ.

Несколько дней спустя. Тот же кабинет. Первая встреча.

Лу входит робко, но глаза её горят. Ей шестнадцать, но в ней уже чувствуется та сила, которая позже сведёт с ума Ницше и Рильке.

Гийо: Садитесь, дитя моё. (Улыбается.) Хотя, судя по письму, вы давно уже не дитя. Кофе?

Лу (садится на краешек стула, но спину держит прямо): Да, благодарю. И простите, что осмелилась...

Гийо: Не извиняйтесь. Знаете, что сказал Кант? «Имей мужество пользоваться собственным умом». У вас этого мужества, кажется, с избытком. (Подаёт чашку.) Расскажите, что читаете?

Лу: Сейчас — Спинозу. Но он... он слишком холоден. Я ищу Бога, которого потеряла, а он предлагает мне геометрию.

Гийо смотрит на неё с новым интересом.

Гийо: А вы думаете, Бог не может быть геометрией? Или математикой? Порядок мира — разве не доказательство?

Лу: Доказательство чего? Что мир — это часы, которые кто-то завёл и забыл? (Глаза её вспыхивают.) Я не хочу часовщика. Я хочу того, кто слышит.

Гийо молчит, ожидая продолжения. Лу смотрит в свою чашку, потом поднимает глаза — в них боль, которую она пытается скрыть.

Лу: Моя кошка... она заболела. Очень сильно. Я молюсь за неё каждую ночь. И я боюсь, герр пастор. Я боюсь, что если она умрёт, я потеряю последнее, что у меня осталось.

Гийо (мягко): А если она выживет?

Лу: Тогда... тогда я, наверное, поверю, что Он есть. Но это будет сделка. А я не хочу сделок. Я хочу правды. Я хочу знать: Он есть или Его нет? Не потому, что я что-то Ему пообещала, а потому что это правда.

Гийо долго смотрит на неё. Потом говорит тихо, почти самому себе:

Гийо: В 16 лет я тоже задавал такие вопросы. Знаете, что я понял? Бога нельзя доказать. В Него можно только верить. Или не верить. Но искать Его — это уже половина пути.

Лу: А Вы... Вы верите?

Гийо (улыбается грустно): Я пастор. Я должен верить. Но иногда, когда я смотрю на таких, как вы... я понимаю, что вера — это не ответы. Это вопросы. И вы задаёте правильные вопросы. Приходите. Будем искать вместе.


Сцена 3. «Два года»

Петербург, кабинет Гийо. 1878-1880 годы.

Гийо и Лу сидят за одним столом. Перед ними раскрытые книги — Кант, Гегель, Шопенгауэр. За окном сменяются времена года: снег, зелень, золотая осень, снова снег.

Гийо (закрывая книгу): Вы знаете, Лу... я уже не учу вас. Я просто говорю с вами. Как с равной.

Лу (поднимает глаза от страницы): Равной? Вы так думаете?

Гийо: Я так чувствую. Ваш ум растёт быстрее, чем мои уроки. Иногда мне кажется, что через год вы будете учить меня.

Лу (улыбается — впервые за два года улыбка её стала другой, взрослой): Я никогда не смогу научить вас, герр пастор. Но я могу быть вам благодарна. Вы дали мне главное — язык, на котором я могу думать о себе.

Гийо смотрит на неё, и в его взгляде — нежность, которую он уже не в силах скрыть.


Сцена 4. «Вы — мой учитель»

Петербург, кабинет Гийо. Весна 1880 года.

Окна распахнуты. В комнату врывается свежий ветер с Невы, шевелит страницы книг. Лу сидит за столом, дописывая что-то в тетради. Ей девятнадцать. За два года она стала ещё стройнее, ещё спокойнее, ещё красивее той тревожной тишиной, которая поселилась в ней после смерти кошки и отца.

Гийо стоит у окна, спиной к ней. Слишком долго стоит. Слишком напряжённо молчит.

Лу (поднимая голову): Герр пастор, я закончила. Хотите взглянуть?

Гийо (не оборачиваясь): Лу... (Пауза.) Лу, я должен сказать вам то, что носил в себе слишком долго.

Лу замирает. Что-то в его голосе заставляет её внутренне собраться, как перед ударом. Она вспоминает тот первый разговор, три года назад, когда она, шестнадцатилетняя, сидела здесь и говорила о больной кошке. Тогда он был её спасителем. Теперь...

Гийо (оборачивается, и она видит его глаза — в них боль, надежда и отчаяние одновременно): Вы не просто ученица для меня. Вы стали... всем. Я думал, что смогу быть только учителем. Что смогу смотреть на вас и не желать большего. Но я — человек. И я люблю вас. Не как дочь, не как ученицу. Как женщину.

Лу медленно встаёт. Тетрадь падает на пол, но она не замечает.

Гийо (делает шаг к ней): Я готов оставить всё. Приход. Семью. Детей. Я готов уехать с вами куда угодно. Только скажите "да".

Тишина. Слышно только, как ветер шелестит страницами. Лу смотрит на него долго, очень долго. И в этом взгляде — прощание.

Лу (тихо, но твёрдо): Вы помните, герр пастор, о чём я говорила вам в день нашей первой встречи?

Гийо (хрипло): О кошке. О Боге. О сделках.

Лу: Да. Я боялась тогда, что если кошка умрёт, я потеряю последнее. Она умерла. И я не потеряла себя. Я стала сильнее. А теперь... теперь вы хотите, чтобы я снова поставила всё на одну карту? На вас?

Гийо: Я не карта, Лу. Я человек, который любит тебя.

Лу: Вы — мой учитель. Вы открыли мне мир мысли. Вы научили меня честности. И я буду честна с вами. (Она делает шаг назад, увеличивая расстояние.) То, чему я поклонялась, вышло из моего сердца и стало чужим. Вы хотите запереть меня в клетку брака? Сделать меня вещью, функцией, чьей-то женой? Нет. Я не для этого искала Бога. Я не для этого училась думать.

Гийо бледнеет. Он хочет что-то сказать, но она останавливает его жестом.

Лу: Я уезжаю. Мать увозит меня в Цюрих, в университет. И знаете... (Губы её дрожат, но голос не срывается.) Благодаря вам я знаю, что буду там делать. Искать. Но искать — себя. Не Бога. Не мужа. Себя.

Она подходит к нему, берёт его руку и, к его изумлению, целует её — как целуют руку священнику, прощаясь навсегда.

Лу: Спасибо вам за всё. За ту первую встречу. За кофе. За Канта. За честность. Вы дали мне крылья, герр пастор. Не запирайте их в клетку. Прощайте.

Она уходит. Гийо остаётся один. Ветер с Невы гасит свечу. Страницы книг шелестят, словно перелистывают главу, которая никогда не будет дописана. Он подходит к столу, поднимает упавшую тетрадь. На первой странице — её почерк: «О природе веры».

Гийо закрывает глаза.

Сцена 5. «Лунный свет над Римом»

Рим, салон Мальвиды фон Мейзенбух. Март 1882 года.

В гостиной на виа делла Полверьерра горит камин. За окнами — прохладный римский вечер. Мальвида фон Мейзенбух, пожилая дама с благородными чертами и прозрачной шёлковой косынкой на голове, принимает гостей .

Лу сидит в кресле у камина. Ей двадцать один год. Мать рядом — настороженная, готовая в любой момент увезти дочь обратно в Петербург.

Раздаётся звонок. Мальвида выходит и возвращается не одна — с молодым человеком, у которого выразительный профиль и умные, слегка усталые глаза .

Мальвида: Дорогая Лу, позвольте представить вам моего давнего друга — Пауль Рё, философ. Он только что из Монте-Карло, где... (Она закашливается, подбирая слова.) ...где у него были небольшие приключения.

Пауль Рё (с лёгкой усмешкой, целуя руку Лу): Если быть точным — я проиграл всё до последнего су и примчался в Рим занимать деньги у Мальвиды, чтобы вернуть долг человеку, который меня спас. Не самое блестящее начало знакомства.

Лу смотрит на него с любопытством. В его глазах она видит то, что редко встречала раньше — иронию, смешанную с добротой.

Лу: Вы проиграли в карты?

Пауль: Я проиграл в рулетку. Это даже менее почётно, но гораздо быстрее.

Лу: И теперь вы будете жить в долг?

Пауль: Я буду работать. Писать книги. Философствовать. А пока... пока Мальвида меня кормит.

Она смеётся — впервые за долгое время легко и открыто.

Лу: Знаете, герр Рё, мне кажется, мы подружимся.

Глубокой ночью. Улицы Рима залиты лунным светом. Лу и Пауль медленно идут от виллы Мальвиды к пансиону, где живёт Лу с матерью. Позади — многочасовой разговор, который не хотелось заканчивать .

Пауль: Вы необыкновенная, Лу. Я встретил в жизни много умных женщин, но чтобы девушка двадцати одного года рассуждала о Канте и Спинозе, как профессор...

Лу: Это заслуга моего учителя. Пастора из Петербурга. Он научил меня думать.

Пауль: И теперь вы хотите учиться дальше? В Цюрихе?

Лу: Мать хочет увезти меня обратно. Но я не поеду. (Она останавливается, смотрит на него в упор.) У меня есть план. Безумный план. Я хочу снять квартиру — большую, с отдельными комнатами. Чтобы там жили молодые люди, которые хотят учиться, думать, работать. Как брат и сестра. Никакой любви. Только интеллект. Только свобода. Что вы скажете?

Пауль смотрит на неё, и в его глазах — восхищение пополам с ужасом.

Пауль: Вы понимаете, что общество назовёт это скандалом?

Лу: Общество всегда называет скандалом то, чего не понимает.

Пауль: А если я скажу, что люблю вас? Что хочу не братства, а брака?

Лу (мягко, но твёрдо): Пауль, я буду честна с вами, как учил меня мой пастор. Я не создана для брака. Я не создана для того, чтобы принадлежать кому-то одному. Я хочу быть свободной. Но я могу быть вашим другом. Самым верным другом на свете. Этого достаточно?

Пауль молчит долго. Луна освещает его лицо — в нём борьба, смирение и, наконец, согласие.

Пауль: Этого придётся быть достаточно.

На следующий день. Лу сидит за маленьким письменным столом в своей комнате. Перед ней — письмо от Гийо, которое она перечитывает уже в пятый раз. Она берёт перо и начинает писать ответ.

Лу (пишет, иногда останавливаясь, подбирая слова):

«Дорогой учитель,
Я перечитала Ваше письмо пять раз и до сих пор не понимаю, чем я Вас огорчила. А ведь я думала, Вы похвалите меня!
Вы пишете, что я ставлю себе маленькие цели, только чтобы перейти к следующим. И что если за этими целями стоят другие, ради которых придётся отказаться от самого главного, — тогда да, Вы правы.
Потому что самое главное, самое трудное, что можно получить на земле, — это свобода. И если мои будущие цели потребуют от меня отказаться от свободы, я лучше навсегда останусь на этой "переходной ступени". Свободу я не отдам ни за что.
Я сейчас так счастлива, как никогда в жизни. Надеюсь, Вы это поймёте.
Ваша маленькая ученица, Лу»

Она запечатывает конверт и долго смотрит в окно на римские крыши. Там, за ними, — Петербург, прошлое, учитель, который её не понимает. А здесь — будущее, свобода, новые друзья.


Сцена 6. «С какой звезды упали мы сюда?»

Рим, базилика Святого Петра. Апрель 1882 года.

Орган. Торжественная фуга заполняет пространство под куполом, дробится о мраморные колонны, улетает ввысь. В потоке света, падающего из высоких окон, стоят трое.

Лу, Пауль Рё и приближающийся к ним стремительной походкой человек с невероятно пышными усами и глазами, которые, кажется, видят не лицо, а саму суть.

Это Фридрих Ницше.

Ницше (голос его звучит громко, нарушая благоговейную тишину базилики):* С какой звезды упали мы сюда, чтобы встретиться?

Несколько голов поворачиваются. Лу не смущается. Она смотрит на него спокойно, чуть приподняв бровь.

Лу: С той же, что и вы, герр Ницше. С той, где правду ищут в одиночестве, а находят — в диалоге.

Ницше смеётся — резко, каркающе, но искренне. Он поворачивается к Паулю.

Ницше: Пауль, ты не говорил мне, что твоя подруга — философ.

Пауль: Она больше чем философ, Фридрих. Она — воплощение свободы.

Вечером того дня. Терраса с видом на Рим. Ницше, Лу и Пауль сидят за столиком с вином. Солнце садится, окрашивая город в золото.

Ницше (глядя на Лу в упор): Пауль рассказал мне о вашем плане. Жить вместе как брат и сестра. Интеллектуальная коммуна. Вы действительно думаете, что это возможно?

Лу: А вы думаете, что невозможно?

Ницше: Я думаю, что вы не представляете, какую бурю вызовете. Общество не прощает таких попыток. Особенно когда женщина...

Лу (перебивая): Особенно когда женщина позволяет себе иметь голову на плечах? Я знаю, герр Ницше. Мне уже говорили.

Ницше смотрит на неё с растущим интересом.

Ницше: Вы знаете, что я пишу книгу? О новом человеке. О том, кто откажется от стадных предрассудков и пойдёт за своей волей.

Лу: И как вы назовёте этого нового человека?

Ницше: Заратустра.

Лу задумывается, пробуя слово на вкус.

Лу: Заратустра... Хорошее имя. А он будет одинок?

Ницше: Он будет одинок, потому что он свободен.

Лу: Тогда я хочу познакомиться с вашим Заратустрой, когда он родится.

Ницше молчит. Потом говорит тихо, почти самому себе:

Ницше: Может быть, он уже родился. И сидит сейчас передо мной.
Пауль переводит взгляд с одного на другого. В его глазах — ревность, которую он пытается скрыть.


Сцена 7. «Повозка и кнут»

Рим, фотоателье. Несколько дней спустя.

Фотограф расставляет антураж. В углу — небольшая декоративная повозка, какие бывают в итальянских парках.

Ницше (оживлённо):* Надо сделать не просто скучный портрет. Надо придумать что-то экстраординарное .

Пауль: Например?

Ницше: Лу, забирайся в повозку. А мы с Паулем впряжёмся в оглобли. Ты будешь нас погонять.

Лу (поднимает бровь): Вы хотите, чтобы я погоняла двух философов кнутом?

Ницше: Хочу, чтобы эта фотография стала символом. Символом того, что мы готовы служить свободе. Даже если свобода держит кнут.

Лу смеётся, но в глазах её мелькает что-то серьёзное. Она забирается в повозку. Ницше собственноручно украшает кнут веточкой сирени — ироничный жест, смягчающий дерзость метафоры .

Фотограф: Небывалое дело! Мадам погоняет двух философов! Прошу улыбнуться!

Вспышка магния. Мгновение застывает.





Ницше (тихо, пока фотограф меняет пластинки): Лу, я должен сказать вам то, что сказал уже Паулю. Я хочу, чтобы вы стали моей женой.

Лу медленно опускает кнут. Смотрит на него долго, потом переводит взгляд на Пауля, который стоит рядом с опущенными глазами.

Лу: Фридрих, я скажу вам то же, что сказала Паулю. Я не создана для брака. Не создана для того, чтобы принадлежать кому-то одному. Я могу быть вашим другом. Самым верным другом. Но не женой.

Ницше: А если я скажу, что без вас моя философия потеряет смысл?

Лу: Тогда ваша философия была недостаточно сильной. Ницше, вы — гений. Вы напишете книги, которые переживут века. А я... я буду только тенью на вашей фотографии, если соглашусь стать вашей женой. Не забирайте у мира гения ради женщины.

Ницше молчит. В его глазах — боль, гнев и, кажется, восхищение.

Несколько дней спустя. Прогулка по римским холмам.

Лу и Ницше идут по тропинке среди кипарисов. Впереди — Пауль, который намеренно держится на расстоянии.

Ницше: Ты отказала мне. И Паулю. Ты вообще способна любить, Лу?

Лу (останавливаясь): А ты считаешь, что любовь — это только то, что заканчивается браком и постелью?

Ницше: А что же ещё?

Лу: Любовь — это когда позволяешь другому быть собой. Я люблю Пауля — поэтому я не выхожу за него замуж, не ломаю его жизнь бытом и обязательствами. Я начинаю любить тебя — поэтому я не хочу стать твоей женой и помешать тебе стать тем, кем ты должен стать.

Ницше (горько): Красивые слова.

Лу: Это не слова. Это вся моя жизнь. С тех пор как умер мой отец и умерла моя кошка, я поняла одну вещь: всё, что мы любим, мы теряем. Но если мы превращаем любовь в клетку, мы теряем себя раньше, чем тех, кого любим.

Ницше смотрит на неё. Впервые в его взгляде нет страсти — только уважение.

Ницше: Ты будешь жить в моих книгах, Лу. Заратустра будет говорить твоими словами. Я обещаю тебе это.

Они расстанутся вскоре после этого разговора. Сестра Ницше, Элизабет, сделает всё, чтобы очернить Лу в глазах брата . Но семя уже посеяно. Через год выйдет первая часть «Так говорил Заратустра». И те, кто знал Лу, узнают её в каждой строке.


Сцена 8. «Нож»

Берлин, пансион на тихой улице. Июнь 1886 года.

Лу снимает небольшую комнату в пансионе недалеко от Берлинского университета. Ей двадцать пять лет. За плечами — римские годы, разрыв с Ницше, смерть Пауля Рё в горах (официально — несчастный случай, но все шепчутся о самоубийстве) . Она пишет статьи, работает над книгой о Ницше и наслаждается свободой.

В том же пансионе живут турецкие офицеры, которым немецкий язык преподаёт сорокалетний профессор восточных языков — Фридрих Карл Андреас .

Он не похож на тех мужчин, что окружали её раньше. Невысокий, коренастый, с проникновым взглядом тёмно-карих глаз и густой бородой, которую он в задумчивости постоянно взлохмачивает . В нём чувствуется что-то восточное, древнее, неевропейское. И это притягивает Лу.

Комната Лу. Вечер. На столе горит свеча, разбросаны рукописи. Андреас сидит напротив. Они говорят уже несколько часов — о Персии, о суфизме, о переводе Хафиза, которым он занимается .

Андреас: Вы не представляете, Лу, как трудно передать по-немецки то, что персидский поэт вкладывает в одно слово. У нас — философия, у них — дыхание.

Лу (задумчиво): А мне кажется, я понимаю. В России тоже так. Слово "тоска" нельзя перевести ни на один язык. Оно есть только у нас.

Андреас: Вы тоскуете по России?

Лу: Я тоскую по свободе. А Россия... Россия во мне. Она никуда не уйдёт.

Андреас смотрит на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом вдруг говорит:

Андреас: Лу, я не могу больше играть в эти игры. Я не могу приходить к вам вечером, пить чай, говорить о поэзии и делать вид, что мне не нужно большего. Я люблю вас. Выходите за меня.

Лу вздыхает. Она уже слышала это столько раз — от Гийо, от Рё, от Ницше. Её ответ всегда один.

Лу: Фридрих, я уже говорила вам. Я не создана для брака. Я могу быть вашим другом. Самым верным другом. Но не женой.

Андреас (встаёт, голос его дрожит): Другом?! У меня есть друзья. Мне нужна женщина. Мне нужна ты. Вся. Целиком.

Лу (тоже встаёт, спокойно, но в глазах стальной блеск): Целиком я не буду ничьей. Никогда. Если вам этого мало — уходите.

Андреас делает шаг к ней. Потом останавливается. Его взгляд падает на стол — там, среди бумаг, лежит перочинный нож, которым Лу разрезает страницы книг.

Он хватает нож.

Лу: Что ты делаешь?

Но Андреас уже не слышит. Одним движением он вонзает нож себе в грудь.

Кровь мгновенно проступает на сюртуке. Он падает на колени, хрипит, но глаз не отводит — смотрит на неё в упор, с вызовом и мольбой одновременно .

Лу не кричит. Она замирает на мгновение, глядя на него. Потом делает шаг — не к нему, а к двери. Останавливается. Поворачивается.

В комнате тихо. Только свистящее дыхание раненого и капли крови, падающие на паркет.

Лу (медленно, словно пробуя слова на вкус): Какая чудовищная сила. Какая чудовищная слабость. Ты готов умереть, лишь бы я стала твоей вещью?

Андреас не отвечает. Он теряет сознание.

Лу стоит над ним минуту, другую. Потом распахивает дверь и спокойно говорит в коридор:

Лу: Позовите доктора. Герр Андреас поранился.

На следующее утро. Комната залита солнцем. Андреас лежит на кровати Лу — его перенесли сюда, потому что в его комнате не оказалось даже подушки. Он перевязан, бледен, но жив.

Лу сидит в кресле у окна. Перед ней — недопитый кофе. Она смотрит на него, и в её взгляде нет ни жалости, ни страха. Только усталость и странное любопытство.

Андреас (хрипло): Ты... ты осталась.

Лу: Я никуда не уходила. Я просто ждала доктора.

Андреас: Ты выйдешь за меня?

Лу молчит долго. Потом говорит тихо, но каждое слово падает, как камень:

Лу: Хорошо. Я выйду за тебя замуж. Но запомни это, Фридрих. Запомни и передай своим детям, если они у тебя будут. Брак останется белым. Мы никогда не будем принадлежать друг другу физически. Ни сегодня. Ни через год. Ни через сорок лет, если мы столько протянем. Это цена за твою жизнь. Плати её ежедневно.

Андреас закрывает глаза. По щеке его течёт слеза — то ли от боли, то ли от облегчения.

Андреас: Я согласен. На всё.

Лу: Я знаю. Потому что ты не представляешь, на что соглашаешься.
Они поженятся в 1887 году. И проживут вместе 43 года — до самой его смерти в 1930-м. И всё это время условие Лу будет соблюдено. Биографы, изучавшие её дневники, подтвердят: физической близости между ними действительно никогда не было .
Но жизнь возьмёт своё иначе.

Сцена 9. «Свобода»

Берлин, 1892 год. Прошло пять лет.

Лу тридцать один год. Она уже известная писательница — её статьи печатают лучшие журналы Европы . Она вращается в интеллектуальных кругах, дружит с философами, естествоиспытателями, писателями.

В этом кругу появляется Георг Ледебур — один из основателей Независимой социал-демократической партии Германии, марксист, будущий член рейхстага . Он резок, остроумен, самоуверен. И он первым за много лет смотрит на Лу не как на «недоступную русскую загадку», а как на женщину.

Литературный салон в Берлине. Шум, споры, сигарный дым. Лу стоит у окна с бокалом вина. Ледебур подходит, нагловато улыбаясь.

Ледебур: Лу Саломе? Читал вашу статью о Ницше. Знаете, я думал, вы — мужчина. Седой профессор с трубкой.

Лу (приподнимая бровь): Разочарованы?

Ледебур: Ошеломлён. Вы пишете, как мужчина. А выглядите...

Лу: Как кто?

Ледебур (в упор): Как женщина, которая ничего о себе не знает.

Лу вспыхивает.

Лу: Это ещё что значит?

Ледебур: То и значит. Вы строите из себя философа, прячетесь за умные книги, говорите о свободе... А сами — девочка, которая боится собственного тела.

Лу (холодно): Вы переходите границы, герр Ледебур.

Ледебур: Я их не замечаю. И вам советую. (Он делает шаг ближе.) Вы не женщина, Лу. Вы ещё девушка. И давно пора это исправить.

Он берёт её за подбородок и целует. Лу замирает на мгновение — а потом отвечает.

Несколько недель спустя. Квартира Ледебура.

Лу лежит на смятой постели, глядя в потолок. Ледебур сидит рядом, курит.

Ледебур: Ну что, философ? Поняла теперь, о чём писала свои книжки?

Лу (задумчиво): Я поняла, что двадцать лет ошибалась. Я думала, что тело — это клетка. А оно... оно просто дверь. Которую я боялась открыть.

Ледебур: И как теперь?

Лу (поворачивается к нему, улыбается — впервые по-настоящему тепло): Я жива. Впервые за всю жизнь — жива.

Но счастье длится недолго. Ледебур начинает требовать большего.

Та же квартира. Вечер. Ледебур мрачен.

Ледебур: Лу, я хочу, чтобы ты развелась с Андреасом. Мы поженимся.

Лу (удивлённо): Женимся? Георг, ты же знаешь — я не создана для брака.

Ледебур: Ты была не создана для постели — а теперь создана. Люди меняются.

Лу: Я не меняюсь. Я открываюсь. Это разные вещи. Я не выйду за тебя замуж.

Ледебур (встаёт, голос злой): Значит, я для тебя — просто опыт? Эксперимент?

Лу (мягко): Ты для меня — первый мужчина, который разбудил во мне женщину. Но женщина эта всё ещё свободна. И хочет оставаться свободной. Прости.

Она уходит. Ледебур остаётся один.

Вернувшись домой, Лу застаёт Андреаса в гостиной. Он бледен, в руках — нож. Тот самый.

Андреас (голос дрожит): Я знаю. Я всё знаю про Ледебура. Ты спала с ним.

Лу (спокойно): Да. И не собираюсь этого скрывать. Мы договаривались — никакой лжи.

Андреас: Ты дала ему то, в чём отказала мне!

Лу: Я дала себе то, в чём отказывала себе двадцать пять лет. Это не про тебя, Фридрих. Это про меня.

Андреас поднимает нож. Лу смотрит на него без страха.

Лу: Ты снова хочешь воткнуть его в себя? Давай. Я не остановлю. Но запомни: в прошлый раз это купило тебе сорок три года брака. Во что ты хочешь купить этот нож сегодня?

Андреас замирает. Нож дрожит в его руке. Потом он медленно опускает руку, кладёт нож на стол и садится, закрыв лицо ладонями.

Андреас (глухо): Ты чудовище, Лу.

Лу (подходит, кладёт руку ему на плечо): Нет. Я просто свободный человек. И ты это знал с самого начала. Прости, если я причинила тебе боль. Но я не буду притворяться, что я — не я.

Андреас молчит. Лу уходит в свою комнату.

С этого момента их брак окончательно становится тем, чем был задуман — союзом двух свободных людей. Лу будет путешествовать, иметь романы, писать книги. Андреас будет заниматься наукой, а позже — заведёт дочь от служанки, которую Лу удочерит . Они останутся друзьями до самой смерти.


Сцена 10. «Поэт»

Мюнхен, литературный салон. Май 1897 года.

Лу тридцать шесть лет. Она знаменита, уверена в себе, элегантна. В салоне шумно, но её внимание привлекает молодой человек, который стоит в углу и явно чувствует себя не в своей тарелке.

Ему двадцать один год. У него тонкие черты лица, большие голубые глаза и нервные, почти женственные руки. Он явно ждёт кого-то, но никто не подходит.

Лу подходит сама.

Лу: Вы кого-то ищете?

Юноша (вздрагивает, краснеет): Я... я ищу фройляйн Саломе. Мне сказали, она будет здесь.

Лу (улыбаясь): Вы её нашли. А вы кто?

Юноша: Рене Рильке. Я поэт. Вернее... я хочу быть поэтом. Я читал ваше эссе «Иисус-иудей». Это... это поразительно. Вы пишете о Христе как о величайшем из неверующих...

Лу (внимательно смотрит на него): Вы читали? И поняли?

Рильке: Я не всё понял. Но я... я почувствовал. Это как музыка. Я сам пишу стихи о Христе. Можно я покажу вам?

Лу смотрит на него — и видит то, что редко видела раньше: настоящий, неподдельный, ещё нерастраченный талант. И беззащитность.

Лу: Садитесь. И уберите это «фройляйн». Меня зовут Лу. И знаете, Рене... вам нужно сменить имя.

Рильке: Сменить имя?

Лу: Рене — слишком мягко, по-женски. Для поэта, который хочет пробить небо, нужно что-то твёрже. Райнер. Райнер Мария Рильке. Звучит?

Рильке (повторяет, пробуя на вкус): Райнер... Райнер Мария Рильке. (Глаза его загораются.) Да. Это звучит как судьба.

Они будут вместе четыре года. Лу станет для него всем — матерью, возлюбленной, наставницей, спасительницей. Она вытащит его из депрессий, научит русскому языку, откроет Достоевского и Толстого. И дважды повезёт в Россию — страну, которая станет для Рильке духовной родиной .


Сцена 11. «Россия. Часть первая: Москва, Толстой»

Москва, дом Льва Николаевича Толстого в Хамовниках. Апрель 1900 года.

Лу и Рильке стоят у ворот старинной усадьбы. Над ними — хмурое московское небо, набухшее весенним дождём. Лу нервно поправляет шляпку — впервые за многие годы она волнуется перед встречей.

Рильке: Ты боишься?

Лу: Я не боюсь. Я... трепещу. Это Толстой. Он для меня — больше чем писатель. Он — совесть.

Дверь открывает прислуга. Их проводят в кабинет. В кресле у окна сидит старик с окладистой бородой и пронзительными, чуть прищуренными глазами. Лев Толстой.

Толстой (по-немецки, с сильным акцентом): Фрейлейн Саломе? Я слышал о вас. Пастернак рассказывал.
 (Леонид Пастернак - художник, отец Б.Пастернака)

Лу (кланяясь): Для меня честь, Лев Николаевич. А это мой друг — поэт Райнер Мария Рильке.

Толстой переводит взгляд на Рильке, долго, изучающе смотрит.

Толстой: Поэт? Молодой. А что пишете?

Рильке (смущаясь): О Боге. О смерти. О любви.

Толстой (хмыкает): О любви. Все пишут о любви. А вы знаете, что такое любовь?

Рильке теряется. Лу приходит на помощь.

Лу: Он знает, Лев Николаевич. Он пишет не так, как все. Он пишет кровью.

Толстой снова смотрит на неё — теперь с интересом.

Толстой: Кровью? Это по-русски сказано. Вы русская?

Лу: Я родилась в Петербурге. Но живу в Европе.

Толстой: И чему вас научила Европа?

Лу: Свободе. Но я приехала сюда, потому что поняла: без России свобода — пустота.

Толстой молчит долго. Потом говорит, глядя в окно:

Толстой: Свобода... Все о ней кричат. А что такое свобода? Делать что хочешь? Так это не свобода, это своеволие. Свобода — это когда ты знаешь, что правильно, и делаешь это, даже если не хочется.

Лу: А если не знаешь, что правильно?

Толстой: Тогда ищи. Всю жизнь ищи. И не останавливайся. Остановишься — умрёшь.

Он переводит взгляд на Рильке.

Толстой: А вы, молодой человек, зачем в Россию приехали?

Рильке: Я... я ищу Бога.
Толстой (горько усмехаясь): Бога? Его здесь нет. В России вообще ничего нет, кроме тоски и снега. Но если найдёте — скажите мне. Я тоже ищу, уже семьдесят лет, и всё не найду.

Лу и Рильке переглядываются. В этой горькой усмешке старого гения — целая вселенная.


Сцена 12. «Россия. Часть вторая: Волга, Достоевский»

Палуба парохода, плывущего по Волге. Июнь 1900 года.

Берега убегают в бесконечность. Закатное солнце золотит воду. Рильке стоит у борта, сжимая в руках томик Достоевского.

Рильке: Лу, я не понимаю. Я читаю его и чувствую, что схожу с ума. Эти люди... они кричат, падают, встают, снова падают. Зачем? Почему нельзя просто жить тихо?

Лу (подходя ближе): А ты думаешь, жизнь — это тихо? Жизнь — это крик, Райнер. Просто в Европе научились кричать шёпотом. А здесь — кричат в голос.

Рильке: Но зачем им столько страдания?

Лу: Затем, что страдание — это единственное, что делает человека настоящим. Посмотри на своих Раскольниковых, Мышкиных, Карамазовых. Они все падают, но они падают с высоты. А европейские герои — они ползают по земле и довольны, что не падают.

Рильке: Ты поэтому привезла меня сюда? Чтобы я упал?

Лу: Чтобы ты понял: падать не страшно. Страшно — не встать. Достоевский падал — в каторгу, в нищету, в болезнь. Но он вставал. И когда он вставал, он писал такие книги, от которых у людей открываются глаза.

Рильке: У меня открываются. Но мне больно.

Лу (кладёт руку ему на плечо): Значит, ты живой. Боль — это цена жизни. Запомни это, Райнер. И когда будешь писать свои стихи, не бойся боли. Бойся равнодушия.

Пароход плывёт дальше. Над Волгой зажигаются звёзды. Рильке сжимает книгу, и в его глазах — что-то новое, что-то, чего не было раньше.

Рильке: Лу... а ты была счастлива в России?

Лу: Я была собой. Это и есть счастье.

Сцена 13. «Прощание с поэтом»

Германия, 1901 год. Прошёл год после возвращения из России.

Лу и Рильке сидят в маленьком кафе. За окном — осенний дождь. Рильке бледен, взволнован.

Рильке: Лу, я прошу тебя в последний раз. Разведись с Андреасом. Выйди за меня. Я не могу без тебя.

Лу (мягко, но твёрдо): Райнер, мы уже говорили об этом. Ты знаешь мой ответ.

Рильке: Но почему? Ты любишь меня?

Лу: Да. Люблю. Но именно поэтому — не выйду.

Рильке: Я не понимаю.

Лу: Если я стану твоей женой, ты перестанешь быть поэтом. Ты будешь мужем. Ты будешь ждать от меня завтрака, детей, уюта. А я не создана для этого. И ты не создан для этого. Ты создан для стихов.

Рильке (с отчаянием): А если мне не нужны стихи без тебя?
Лу: Тогда ты не поэт. Прости, Райнер. Но так надо.

Она встаёт, целует его в лоб — как мать, как сестра. Кладёт руку ему на плечо: Я — дверь. Ты должен войти сам. И когда войдёшь — я останусь за спиной. Ты должен сам сделать усилие, сам стать тем поэтом, которым хочешь быть. А я только покажу направление.
Поэт должен идти один.
Она уходит. Рильке остаётся один. За окном льёт дождь.

Они будут переписываться до самой его смерти в 1926 году. Он пошлёт ей все свои книги. Она будет первой, кто прочитает каждую строчку. Но больше они не увидятся.

Сцена 14. «Психоанализ»

Веймар, Международный психоаналитический конгресс. Сентябрь 1911 года .

Зал старинной гостиницы полон людей. Здесь собрались те, кто творит историю новой науки — психоанализа. В воздухе плавает сигарный дым, слышна немецкая речь с разными акцентами.

Лу пятьдесят лет. Она элегантна, как всегда, но в её облике появилось что-то новое — спокойная уверенность женщины, которая многое поняла и многое приняла. Она приехала на конгресс со своим другом, шведским психиатром Полем Бьерре .

В первом ряду — группа людей, в центре которой невысокий мужчина с острой бородкой и пронзительными глазами. Он курит сигару и внимательно слушает докладчика, но краем глаза замечает женщину, которая вошла в зал.

Это Зигмунд Фрейд.

После окончания заседания Фрейд сам подходит к Лу. Бьерре представляет их.

Бьерре: Профессор Фрейд, позвольте представить вам мою подругу — Лу Андреас-Саломе. Вы, вероятно, знаете её работы о Ницше и Рильке.

Фрейд (внимательно разглядывая Лу): Андреас-Саломе... Конечно. Я читал ваши эссе. (Пауза, лёгкая улыбка.) Признаться, я думал, вы — мужчина.

Лу смеётся — легко и открыто.

Лу: Вы не первый, профессор, кто мне это говорит. Ницше тоже так думал при первой встрече.

Фрейд: И что же сказал Ницше, когда понял, что ошибся?

Лу: Он спросил, с какой звезды мы упали сюда, чтобы встретиться.

Фрейд смотрит на неё долгим взглядом. В его глазах — не страсть, не восхищение, а что-то другое: узнавание равного.

Фрейд: А вы? Что бы вы спросили у меня?

Лу: Я бы спросила, можно ли прийти на ваши лекции в Вене. Говорят, вы не пускаете женщин .

Фрейд улыбается уголками губ.

Фрейд: До сих пор не пускал. Но для вас, фрау Андреас, я, пожалуй, сделаю исключение.


Сцена 15. «Благодарность»

Вена, 1912 год. Лу пишет письмо Фрейду.
Она уже несколько месяцев посещает его лекции, участвует в собраниях, ведёт дневник, который позже станет книгой . Но главное — между ними завязывается переписка, которая продлится четверть века .
Вот одно из её писем :
Лу (диктует, словно глядя через плечо на перо, выводящее строки):
«Дорогой профессор, с тех пор как я побывала на Веймарском конгрессе осенью прошлого года, изучение психоанализа не перестаёт меня занимать, и чем глубже я проникаю в него, тем больше погружаюсь. И теперь моё желание провести несколько месяцев в Вене вот-вот осуществится.
Вы позволите мне обратиться к Вам, посещать Ваши лекции и быть допущенной на Ваши "среды", не так ли? Единственная цель моего визита в Вену — посвятить себя дальнейшему изучению этого предмета.

С неизменной преданностью,
Лу Андреас-Саломе» .

Ответ Фрейда приходит быстро. Он согласен. Более того, он пишет, что рад видеть её в своём кругу. Но в одном он непреклонен: в письмах он будет называть её «фрау Андреас», игнорируя её девичью фамилию .

Лу улыбается, читая это. Она понимает: это не мелочь, это принцип. Фрейд хочет, чтобы даже в эпистолярном пространстве она принадлежала мужу, была "женой", а не "самой собой".

Она подчиняется. В восьмом письме она уже подписывается "фрау Андреас" .

Сцена 16. «О сублимации»

Вена, кабинет Фрейда. Осень 1912 года.

Мягкий зелёный абажур, тяжёлые шторы, запах сигар. Лу сидит в кресле, Фрейд — напротив, в своём знаменитом кресле с подголовником.

Фрейд: Я прочитал ваши заметки. Вы пишете о сублимации и ищете в ней что-то большее, чем просто механизм защиты.

Лу: Да. Мне кажется, вы слишком упрощаете. Для вас сублимация — это отклонение сексуальной энергии в творчество. Как пар из котла, который выходит через клапан. А для меня... для меня это не отклонение, а превращение.

Фрейд: Превращение?

Лу: Да. Сексуальность не уходит в творчество, заменяя себя. Она остаётся, но звучит по-другому. Как в музыке — две мелодии звучат одновременно, и вместе они рождают гармонию .

Фрейд (задумчиво): Вы хотите сказать, что сублимация — это не замена, а... обогащение?

Лу: Именно. Не "вместо", а "вместе". Человек не становится менее сексуальным, когда творит. Он становится более целым.

Фрейд: Красивая метафора. Но наука требует точности.

Лу (улыбаясь): А вы уверены, что психоанализ — это наука? Мне кажется, это скорее искусство. Искусство слушать, искусство понимать, искусство быть рядом с тем, кто страдает.

Фрейд: Вы говорите как художник, а не как учёный.

Лу: Я и есть художник. И учёный. И женщина. И философ. Я не хочу выбирать что-то одно. Я хочу соединять.

Фрейд качает головой, но в глазах его — уважение.

Фрейд: Вы знаете, ваши письма читать очень трудно. Вы смешиваете всё в одну кашу — Канта, Ницше, Спинозу, мои идеи... Это почти невозможно распутать .

Лу: А жизнь разве распутана? Человек — не механизм, профессор. Человек — это клубок противоречий. И моя задача — не распутать его, а показать, как красиво эти нити переплетаются.

Фрейд молчит. Потом говорит задумчиво:

Фрейд: Иногда я думаю: а что, если вы правы? Что, если истина не в анализе, а в синтезе? Не в разделении, а в соединении?

Лу: Тогда мы с вами — две половинки одного целого. Вы — скальпель, я — нить. Вы разрезаете, я сшиваю. Вместе мы лечим.

Сцена 17. «Нарциссизм»

Вена, 1914 год. Фрейд только что опубликовал свою знаменитую работу «О нарциссизме». Лу пишет ему письмо с откликом .

Лу (читает написанное, прежде чем запечатать конверт):

«Дорогой профессор,

Ваша работа о нарциссизме поразила меня до глубины души. Вы пишете, что нарциссизм — это стадия развития, которую нужно преодолеть. А мне кажется, что нарциссизм — это не только исток, но и цель.
Посмотрите на художников. Разве они не влюблены в себя? Разве их творчество — не способ любоваться собственным отражением в мире? Но это не болезнь, это — источник силы. Нарциссизм — это та первичная энергия, которая позволяет нам творить, любить, жить .
Простите, что спорю с Вами. Но Вы сами учили меня честности».

Ответ Фрейда приходит через несколько дней. Он мягок, но твёрд:
«Дорогая фрау Андреас, в Ваших словах есть глубина, которая меня трогает. Но позвольте мне остаться при своём мнении. Я — врач. Я вижу тех, для кого нарциссизм стал тюрьмой. Вы видите тех, для кого он стал источником творчества. Мы смотрим на одну и ту же вещь с разных сторон. И это хорошо. Мир держится на таких противоречиях».
Сцена 18. «Последняя встреча»

Вена, 1921 год. Лу гостит в доме Фрейда целый месяц — самая долгая их встреча после венских лет .

За окнами осень. Фрейд уже не молод, ему за шестьдесят. Лу — шестьдесят. Они сидят в кабинете, пьют кофе, курят.

Фрейд: Знаете, Лу, я часто думаю о нашей дружбе. Вы — единственная женщина, с которой я могу говорить о чём угодно, не чувствуя ни желания, ни неловкости.

Лу (улыбаясь): Это комплимент?

Фрейд: Это констатация факта. С вами я чувствую себя... целым. Не только учёным, не только мужчиной, не только евреем, не только врачом. А просто — человеком.

Лу: А со мной вы чувствуете то же, что чувствовали Ницше и Рильке? Что я — дверь?

Фрейд: Нет. Вы не дверь. Вы — зеркало. Я смотрю в вас и вижу себя. Но не таким, какой я есть, а таким, каким могу стать.

Лу молчит. Потом говорит тихо:

Лу: Это самое прекрасное, что мне говорили. Спасибо.


Эпилог. «Снег над Гёттингеном»

Гёттинген, 5 февраля 1937 года. Спальня Лу.

За окном идёт снег — такой же, как в Петербурге шестьдесят лет назад. Лу лежит в постели. Рядом сидит приёмная дочь Мари — та самая девочка, которую родила служанка Андреаса и которую Лу удочерила много лет назад .

Лу тяжело дышит. Врачи давно сказали: сердце, диабет, уремия. Остались считанные дни .

Мари: Мама, может, позвать доктора?

Лу (слабо улыбаясь): Зачем? Доктор уже не нужен. Я сама почти доктор. Фрейд бы гордился.

Мари: Ты думаешь о нём?

Лу: Я думаю обо всех. О пасторе Гийо, который научил меня думать. О Пауле Рё, который любил меня молча. О Ницше, который сделал меня своим Заратустрой. О Рильке, который стал поэтом, потому что я открыла ему дверь. Об Андреасе... бедный Андреас, который 43 года ждал, что я стану его женой, и так и не дождался.

Мари: Ты жалеешь?

Лу (после долгой паузы): Жалею? Нет. Я прожила жизнь так, как хотела. Я никому не принадлежала. Но я была с каждым — по-настоящему. Это и есть свобода, Мари. Не быть одной. Быть с другими, но оставаться собой.

Мари: А Бог? ты так и не поверила?

Лу смотрит в окно. Снег кружится, падает на крыши, на деревья, на могилу Андреаса, где скоро будет покоиться и она.

Лу: Бог... помнишь, я рассказывала тебе про кошку? Когда она умерла, я решила, что Бога нет. А потом, через всю жизнь, я поняла: Бог есть. Только он не там, на небе. Он здесь. (Кладёт руку на грудь.) В каждом, кто умеет любить по-настоящему. В каждом, кто умеет отпускать. В каждом, кто умеет быть свободным.

Мари: Ты веришь в бессмертие?

Лу (улыбается): Я уже бессмертна. Я в книгах Ницше. В стихах Рильке. В письмах Фрейда. И в тебе, Мари. Ты — моё бессмертие.

Она закрывает глаза. Снег за окном кружится всё сильнее.

Лу (шёпотом): Как в Петербурге... тот же снег... та же тишина... только теперь я не одна...

Через несколько дней, 5 февраля 1937 года, Лу Андреас-Саломе умрёт. Ей будет 75 лет, не хватит недели до дня рождения .

Вскоре после её смерти нацисты придут в её дом. Они конфискуют библиотеку и сожгут книги — психоанализ объявлен «еврейской наукой», а сама Лу объявлена «финской еврейкой», что не соответствовало действительности . Но дневники уцелеют. Их спрячут друзья.

И в этих дневниках останется история женщины, которая отказалась быть чьей-то тенью, чтобы стать автором собственной жизни.


P.S. Авторская благодарность

Эта история была бы невозможна без подлинных документов — писем, дневников, воспоминаний самой Лу и тех, кто её окружал. Диалоги вымышлены, но каждое слово в них основано на реальных событиях и реальных отношениях, которые Лу Саломе строила с величайшими умами своей эпохи.