Последняя сказка

По книге "Дом, в котором..." М. Петросян

Эрик Циммерман.

«Эрик», — голоса зовут, поют, шепчут. Где-то играет далекая флейта. Музыка осторожно, словно на цыпочках, крадется по коридору, проникает в спальню и, не задерживаясь возле задернутого плотными шторами окна, останавливается у изголовья кровати, превращаясь в тонкий протяжный надломленный вой: «Эрик!»
 Эрик Циммерман вздрагивает, хмурится, натягивая одеяло на голову, но не просыпается.
 Плач флейты становится тише. Инструмент вздыхает, ласково бормоча отрывистыми чистыми звуками, а затем и вовсе замолкает. По обоям, по развешенным картинам, по фотографиям из прошлой жизни, по чистым холстам, стоящим неприкаянно в углу комнаты, бегут, перепрыгивая со стены на стену, замирая на темных шторах, словно силясь распахнуть их, тонкие светящиеся змейки, похожие на слабые грозовые всполохи. А за ними степенно, стараясь охватить всю застывшую в своей немоте комнату и, человека на кровати, мечтающего больше никогда не просыпаться, двигаются небольшие, уже блекнущие в утренней серости круги света. Словно кто-то включил карманный фонарик в далеком и темном лесу. Том лесу, который давным-давно исчез не только из памяти спящего, но и из его снов, фантазий, так и не созданных картин.
Наконец Эрик медленно открывает глаза. Долго лежит, тоскливо рассматривая потолок и продолжая кутаться в спасительное одеяло, словно надеясь на его призрачную защиту. Защиту от проблем, от одиночества, от нежелания вставать и снова проживать этот день, так же как вчерашний и позавчерашний.
Поднявшись, он рывком бросает тяжелое тело в коляску и направляется на кухню. Дожидаясь, пока согреется вода для утреннего кофе, закуривает первую сигарету. А затем просто сидит, уставившись в одну точку, не замечая ни тлеющей в пальцах сигареты, ни отчаянно бурлящего кипятка, ни слез, медленно скатывающихся по щекам и падающих на блестящий пластик кухонного стола.
Полгода назад Эрик похоронил отца. Он до сих пор помнит прохладу сырого весеннего дня, прозрачность высокого голубого неба, а еще — ощущение пустоты, растерянности, обиды и злости. За то, что отец ушел, за то, что бросил. Оставил одного, пусть взрослого, но в глубине души так и оставшегося испуганным маленьким Фазаном, неожиданно осознавшим, что своим упрямым отрицанием он, возможно, навсегда закрыл для себя дверь в иной мир.
Тогда, сидя в коляске возле свежей могилы, опустив глаза и мечтая заткнуть и уши, чтобы не слышать надоедливый бубнеж голосов и страшный глухой звук падающей на гроб земли, он разглядывал ярко-зеленую штриховку молодой травы у своих ног. Украдкой озирался по сторонам и размышлял, до чего же нелепо выстроена данная композиция: фигуры людей, словно расплывающиеся пятна, детали не прорисованы, пейзаж груб и примитивен. И вся получающаяся картина похожа на рисунок бездарного художника-самоучки.

Кажется, пришли несколько коллег отца, журналист местной газеты, посторонние любопытствующие (слившиеся в единую скорбную безликую гримасу, тянущую: — «соболезную»). И, конечно, Сфинкс, прямой и очень элегантный в своем безукоризненно сидящем черном костюме. А еще, по мнению Эрика, — слишком торжественный, слишком скорбящий и преувеличенно внимательный. Слишком профессионально внимательный, словно незадолго до этого вызубрил и отчеканил на зубок большую главу в одной из своих книг по психологии.
«Соболезную, — тихо произнес Сфинкс, стиснув его плечо своей железкой в кожаной перчатке.— Держись», —  наклоняется он к самому уху, окутав Эрика теплом дыхания и запахом дорогого парфюма. И от этого аромата — далекого океана, неведомых жарких стран — а еще от  беспомощности и невысказанной злости, от несправедливости происходящего  Эрик рыдает, схватив Сфинкса за отворот пиджака и пытаясь что-то сказать ему прерывающимся от слез голосом.

Черный появился очень вовремя: еще немного  и Эрик, впавший в состояние самой настоящей истерики, начал бы вспоминать отца, прошлую жизнь, а там и Дом, парней, «четвертую» и, конечно, выпускной. Черный затолкнул его в машину, вежливо улыбнулся напрягшимся от любопытства посторонним, и отвез домой.
Позже они сидели у Эрика в квартире маленькой компанией так и не сблизившихся, но знающих друг друга не одно десятилетие людей, где каждый верил, пусть и по-разному и с разной степенью ностальгического восхищения, что то, что их связывало, и есть самое лучшее в их жизни. Жена Лэри и одна из дочерей Рыжего готовили какие-то закуски, мужчины просто молча напивались. Затем Эрику стало плохо, и Черный терпеливо сидел с ним в ванной, вытирая влажным полотенцем его лицо и невнятно бормоча неуклюжие утешения, совершенно лишние, но, по мнению Черного, подобающие в таких случаях.

Проснулся он  под вечер, один, в своей кровати, заботливо укрытый теплым старым пледом. Грязная посуда была убрана, вымыта и расставлена по местам. Тарелки в сушилке были выстроены по размеру, а чайные чашки повернуты ручками в одну сторону. Влево.

Прошло полгода. Осеннее небо еще бывает безмятежно чистым и высоким, но все чаще оно плачет холодными дождями, а хмельной ветер зло бросает  сухие листья в лица прохожих. Эрик редко выходит из дома, продукты закупаются на неделю, а для решения остальных вопросов есть телефон и интернет. Он никого не хочет видеть и, когда звонит кто-то из его прошлой жизни, старается побыстрей закончить разговор. Он давно ничего не рисовал, хотя после похорон, чтобы избавиться от пустоты и предпринял несколько безрезультативных попыток. Его одежда пропахла красками и растворителем. И ему даже начало казаться, что вот-вот — и он нащупает свой новый стиль. Но по холсту по-прежнему расходились идеально ровные круги, а по краям распускались бесформенные цветные пятна.
Начались выматывающие бессонницы и жуткие, сводящие с ума, головные боли. А когда он, наконец, засыпал, воспоминания, люди, нереализованные сюжеты мучили его, медленно сводя с ума.

Творчество перестало приносить удовольствие, жизнь — удовлетворение, одиночество утомляло, желания — отсутствовали, и на огромное количество скопившихся вопросов уже некому было ответить.
Несколько раз заходил Черный, помогал по хозяйству, рассказывал что-то,  расставлял вещи, как ему казалось лучше, и уходил. Однажды явился Сфинкс. Задав несколько вопросов  и внимательно оглядев  холодной зеленью глаз, на следующий день он принес ему несколько упаковок с таблетками. Зеленые, розовые, синие, они радовали глаз своей беззаботной яркостью и какой-то нерастраченной энергией. Транквилизаторы, снотворное, успокоительное. Поначалу он пил их регулярно, потом забросил. Они притупляли боль, но не меняли ничего в жизни. Не подсказывали идей, не отвечали на вопрос: «Как жить дальше?», не вызывали желание творить, утешая лишь на короткий промежуток времени.

Однажды, измученный несколькими бессонными ночами, он распотрошил коробки, вытряс таблетки из всех баночек и, живописно разложив их на кухонном столе, задумался о том, что в жизни ему было дано не так уж мало. Но свой талант и какую-никакую известность он отдал бы за одно утро в комнате, когда Табаки тянет с него одеяло и, громко рявкнув под ухо «Подъем», веселится как ребенок, замечая, как куксится и хлопает глазами не до конца проснувшийся  Курильщик. Когда хмурится Лорд, ненавидящий громкие звуки, когда на подоконнике равнодушно курит Слепой. Македонский заваривает свежий чай, а Горбач подбрасывает в чайник неизвестные, но, по его мнению, полезные травы.

Закрыв глаза и блаженно улыбаясь, Эрик словно заново проживает ту жизнь, коря себя за то, что так ни разу не нарисовал Дом. Не запечатлел ни одного лица, а то, что было на его холстах, — лишь слабый отголосок того, что он старался понять и принять, но что до сих пор осталось для него великой тайной.
А еще, думает он, не спеша проглатывая таблетки и запивая их водой, если Дом, коснувшись лишь краешком, так повлиял на него, то как же прочно он пророс в остальных, проживших в нем намного дольше?

 «Возможно, и во мне есть его часть? Совсем маленькая? Пускай будет…»
Становится спокойно и легко. Зажмурившись и безмятежно улыбаясь, Эрик прислушивается к негромкой печальной мелодии, звучащей совсем рядом. В ее ноты вплетаются тихие голоса, перешептывания, смешки. Внезапно он начинает разговаривать вслух, многозначительно посмеиваясь и грозя пальцем невидимому собеседнику: «Но-но, не думайте, что я так и остался жалким Фазаном. Сейчас я намного больше понимаю», — шепчет он, не веря сам себе. — «Сейчас… жаль, что не тогда».

Неожиданно накатывает желание рисовать. Пальцы сжимает судорогой, а ладони зудят от нетерпения. И Эрик, недолго думая,  сдирает на кухонной стене часть обоев, обнажая серый бетон. Бумага свисает неопрятными  лентами, но разве сейчас это важно? В коридорном шкафу он находит почти полную банку грунтовки и широкой кистью подготавливает небольшой участок стены под рисунок.
От боли начинает раскалываться голова, от острого запаха красок и белил его подташнивает, но Эрик не обращает внимания. Вцепившись в кисть и сдерживая дрожь пальцев, он тщательно вырисовывает контур неведомого зверя, а затем, волнуясь, словно давая ему жизнь, раскрашивает его ярким цветом.

 «Только "королевский синий"», — бормочет он, отъезжая и проверяя пропорции. Голова, ставшая тяжелой, болит и кружится все сильнее, а яростное бьющееся сердце готово проломить ребра. Он борется с темнотой в глазах, встряхивает головой, чтобы прогнать наваждение голосов, превратившихся в рычание и вой, и обводит зверю глаза.  Тянет длинные ресницы. Добавляет несколько бликов. Отъехав снова, восторженно разглядывает рисунок и, понимая, что создал божество, теряет сознание.

…А когда открывает глаза, обнаруживает себя стоящим в незнакомом месте. Абсолютная темнота и могильный холод накрывают его погребальным саваном. Он не понимает, на каком свете находится. Страх спазмом сдавливает гортань и не дает закричать. Не сил даже на шепот. Трясясь от ужаса, Эрик топчется на месте, затем делает несколько шагов вперед и останавливается. Поворачивает налево, затем направо, но тьма так непроницаема, что невозможно сориентироваться и, кажется, что этих направлений здесь просто не существует. И, тем не менее, он упорно движется, без дороги и ориентиров. Через некоторое время пробует бежать, но мышцы одеревенели, а сердце бьется с перебоями, словно раздумывая.

Отчаявшись, Эрик останавливается, и напряженно прислушивается. Этот мир наполнен тишиной, но не абсолютной. Очень тихо, крадучись, звуки приближаются к нему. Он различает едва слышный шорох, тихий свист и невнятные разговоры. Сначала кажется, что это игра его напуганного воображения, но неожиданно прямо под ногами возникает небольшой яркий кружок света, словно от включенного фонарика. Немного подальше появляется еще один. Он смотрит на них не дыша, не шевелясь, и не сразу понимает, что, подбегая и удаляясь, они зовут его за собой. Неуверенно он делает шаг, другой. Блики маленькими лунами вертятся под ногами, подбадривая и подталкивая. Не поднимая головы и не отрывая взгляда от этих двух дрожащих пятен, Эрик торопится за ними, стараясь не отстать.

Сколько он так идет, он не понимает: похоже, понятия времени здесь тоже не существует. Однако, подойдя к какой-то неведомой границе, он ощущает довольно внятный пинок пониже спины и улавливает сердитый шепот со странно знакомыми интонациями: «Идиот!»

А затем он падает. Падает очень долго, словно прыгнул в бесконечную пропасть.
Когда падение заканчивается, Эрик резко распахивает глаза и оглядывается. Он лежит на полу своей кухни, нелепо подогнув левую руку. Перевернутая коляска рядом, одно из колес лениво прокручивается. Эрик не помнит, как свалился с коляски и почему она опрокинулась. Его сильно мутит, а темнота в глазах и раздражающий гул в голове мешают внятно думать. Медленно, с передышками, останавливаясь и пытаясь сморгнуть эту хмарь, он ползет в ванную. Затем бесконечно долго, как ему кажется, его выворачивает в унитаз. И, когда плача и давясь слезами и соплями он, наконец, избавляется от всей проглоченной гадости, то без сил опускается на пол. Грязный, униженный собственным бессилием и сраженный собственной глупостью.

«Идиот, — повторяет он сказанные неизвестным спасителем, или спасителями, слова, скручиваясь на холодном полу и пытаясь обхватить руками колени, — какой же я идиот!»

Какое-то время он лежит в забытьи, а затем, очнувшись, трясущимися руками стягивает с себя одежду и неловко переваливается через край ванны. Включает холодную воду и холодом пытается выжечь боль, разочарование и усталость. Полулежит под ледяной струей, дрожа и пытаясь прийти в себя. Но пустоту и одиночество невозможно смыть: они давно стали его частью. Он вылезает из ванны, жалкий и мокрый. Уже немолодой мужчина, считавший смыслом и оправданием своей жизни — творчество. Он обращал на других слишком мало внимания, ошибочно полагая, что они будут рядом всегда. Но прошло время, кто-то ушел, кто-то умер. Уйдут все, никто не задержится. Он остался в одиночестве, страшном и абсолютном. И теперь придется жить самостоятельно. Некого будет спросить, некого попросить. И в тоскливых вечерах возле никогда не выключающегося телевизора проснутся все нерешенные проблемы и вопросы и начнут свое мучительное и бесконечное кружение.
Эрик с таким остервенением растирается огромным жестким полотенцем, словно слой за слоем хочет содрать эти вопросы навсегда.

Голый, он медленно ползет обратно на кухню и неожиданно замирает. С кухонной стены, в раме содранных обоев, на него смотрит печальная синяя антилопа. Витые длинные рога разрисованы изысканными золотыми узорами, узкая бархатная морда с трогательным черным носом словно тянется к лицу Курильщика, а большие карие глаза с любовью и сочувствием заглядывает прямо в сердце. Кажется, будто антилопа перебирает тонкими ногами, намереваясь прыгнуть. А ярко-синий отсвет ее шкуры заполняет всю кухню.
«Ах!» — вырывается у Эрика, застывшего в немом восхищении. «Ах», — слышится в ответ. То ли от неплотно прикрытого окна, то ли от кухонной стены.
Следующие дни наполнены мыслями, воспоминаниями, долгими размышлениями. Разглядывая через окно уже сотню раз виденное — припаркованные автомобили, бодрых утренних и усталых вечерних хозяев с питомцами всех размеров, слушая радостные крики мальчишек и стук мяча о землю, Эрик чувствует желание натянуть на голову старое одеяло и не видеть, не слышать, как мир продолжает жить, когда ты давно умер.
Он делает ленивые карандашные наброски на альбомных листах, скорее по привычке, чем от желания рисовать. Из-под руки выходят чьи-то портреты, странные, словно нездешние пейзажи, задумчивые морды кошек. Он рисует большую черную птицу, которая  в незапамятные времена была великой колдуньей. А в ровно очерченные круги вписывает забытые имена, звучащие как заклинания или просьбы.

Часами Эрик сидит возле стены на кухне, завороженно разглядывая свою синюю антилопу. Он аккуратно срезал болтающиеся обои, стер пятна и выровнял фон. После того дня он не прикасался к рисунку, уверенный, что то, что он создал, идеально. Но после выравнивания фона захотелось добавить несколько штрихов, а затем, не задумываясь, несколькими легкими мазками, почти намеками, он набрасывает далекий темный лес.
Иногда он подолгу разговаривает со своим новым другом. И пусть этот друг всего лишь рисунок на стене, при желании можно разглядеть движение мышц под плотной синей шкурой, встретить любопытный ласковый взгляд. А приглядевшись внимательнее – обнаружить, что высокие верхушки призрачного леса едва заметно покачиваются.

Пустота внутри понемногу наполняется повседневными делами, робкими попытками вписаться в реальность, смутными желаниями куда-то пойти, что-то сделать.
В последний день октября, после обеда, когда из-за серых облаков выглянуло, наконец, холодное неприветливое солнце,  Эрик решает съездить на окраину города. Он долго собирается, выискивая теплые вещи в заваленных одеждой шкафах, достает коробку с ботинками из-под кровати, укутывает шею в длинный вязаный шарф и, глубоко вздохнув и мельком взглянув на себя в зеркало, закрывает дверь.

Несколько остановок он проезжает на автобусе, затем выгружается и, равнодушно скользя взглядом по однотипным блочным многоэтажкам, не торопясь, двигается по старому сбитому тротуару к Дому. Он давно здесь не был, но ничего не изменилось. Те же дома и заборы, те же квадраты искореженных детских площадок. Страшные и нелепые в своей равнодушной одинаковости, мертвые в своей неподвижности.
Живым среди них был только Дом, и тот давно исчез, превратившись в груду трухи, кирпичей и  покореженной арматуры.

Не доезжая до пустыря, Эрик останавливается и долго стоит, выравнивая дыхание и успокаиваясь.
Воспоминания окружают его, словно голодные собаки Горбача. Холодными настойчивыми носами они тычутся в колени, лижут руки. Колышутся разноцветными полотнами в ранних осенних сумерках. Воспоминания становятся плотнее, ощутимее, и у Эрика появляется желание закутаться в  них. Воспоминания разные — плохие, страшные, но за давностью лет ставшие одним ярким приключением.

 Прикрыв глаза и чуть улыбаясь, Эрик вспоминает свое странное детство.
Еще несколько метров неровного асфальта  и он на месте.
Он как будто снова на кладбище. Тихо, пустынно. Быстро темнеет, а единственный фонарь робко мигает, не в силах разбить сумерки.

Где-то далеко, словно в другой вселенной, остались город, шорох людских разговоров, скрежет и гудки машин, чужие непонятные жизни и переживания. Здесь время словно остановилось. Оно плотным коконом обнесло это место закрыв три оставшиеся от Дома стены от любопытных взглядов.

Пустырь обнесен огромными металлическими листами, два из них, почти полностью съеденные ржавчиной, валяются на земле, и проехать в получившуюся брешь не составляет труда. Решительно вдохнув и крепко вцепившись в колеса коляски, Эрик подъезжает к разрушенному зданию. Под колесами похрустывают обломки дерева и щебня. Подъехать ближе рискованно, любой попавший под колеса кирпич может стать причиной аварии, но он все равно подъезжает, останавливается и сидит неподвижно, приложив ладонь к стене, с замершим сердцем, ощущая, что стена теплая, а из ее глубины идут едва заметные вибрация и гул. Эрик прислоняется щекой к  разрушенному дому и восторженно замирает, совсем как мальчишка, зачитавшийся волшебной сказкой. Одинокий мальчишка, нашедший себе странного, опасного, таинственного, но такого верного и, как оказалось, единственного друга. Он впадает в сонное оцепенение и даже не удивляется, когда умирающий фонарь неожиданно вспыхивает тысячами ватт, освещая идеально прочищенную тропу, ведущую в Дом.

Курильщик.

 Вот он уже внутри: впереди темный коридор, слева глухая стена. Неожиданно за спиной раздается громкий металлический скрежет, и мужчина, испуганно вздрогнув, оглядывается, пытаясь развернуть коляску на звук. Но колесо цепляется за выскочивший из ниоткуда ржавый железный прут, коляска кренится набок и падает.
Курильщик неподвижно лежит на боку, слушая громкие удары своего сердца и радуясь, что удачно упал, а жуткий прут, похожий на гигантскую паучью лапу и застывший совсем близко от лица, не причинил никакого вреда ни ему, ни коляске.
Он пытается поднять ее, дергает, тянет, но ничего не выходит. Словно чьи-то руки, крепко-накрепко ухватили ободья и не хотят отдавать свою добычу. Тогда, приняв решение поскорей выбираться из этого опасного места, он ложится и ползет обратно. Не добравшись до выхода, ненавидя тяжесть собственного тела, садится, набирает полную грудь холодного осеннего воздуха и выдыхает его громким паническим воплем: «Помогите!»

Только кричать бесполезно, вряд ли кто-то услышит, разве что бездомные собаки? Какие-нибудь безродные потомки тех, кого прикармливал Горбач в незапамятные времена?

Курильщик закрывает глаза, пытаясь успокоиться и внушая себе, что нужно сделать еще рывок, выбраться из Дома и найти людей.
Но, открыв их через минуту, замечает, что вечерние сумерки переросли в глубокую ночь, такую непроницаемо черную и густую, что он с трудом может разглядеть  собственные пальцы!

Становится очень страшно. Курильщик снова ложится и осторожно, ощупывая дорогу руками, ползет по щебню к выходу, представляя, в каком ужасном состоянии будут джинсы и куртка и как брезгливо начнут отворачиваться люди от грязного калеки, ползущего по тротуару.  Ударившись плечом о стену, он останавливается передохнуть. С трудом садится, прислоняясь к стене спиной. Дрожащими пальцами тянет из кармана куртки пачку сигарет, вытряхивает одну, роняет, безрезультатно ищет, шаря в строительном мусоре возле себя. Достает другую и, крепко сжав, подносит к губам. Зажигалка в другом кармане, и когда он наконец подносит ее танцующий огонек к сигарете и жадно затягивается, глубоко вдыхая дым, он уже почти спокоен.

Становится холоднее, а огонек зажигалки не выхватывает ничего, кроме темноты. Не видно даже неба над головой, и это странно, если подумать. Но думать, как и делать, ничего не хочется, хочется просто сидеть в оцепенении, не спеша курить, глядя в темноту перед собой, слушать звенящую напряженную тишину и потихоньку дремать.

Когда чернота начинает плясать перед глазами наглыми разноцветными пятнами и исчезают последние звуки, Курильщик натягивает на грязные руки перчатки, плотнее закутывается в шарф и, решив, что Дом не такое плохое место для последнего пристанища, проваливается в сон.

Приходит в себя он от грубой и сильной тряски. Затем его довольно бесцеремонно хлопают по щекам.
— Какого черта… — бормочет он возмущенно, недовольно морщась, но, не открывая глаз. И тут же замолкает, туго соображая после полусна-полузабытья, но все же сознавая, что, кроме него, тут никого не может быть.
— Очнулся, — слышит он недовольный мужской голос. Тембр, интонации очень знакомы, но недосягаемо далеки. Словно пришли из сна. Или далекого-далекого прошлого. Но, в нынешнем оцепенении, Курильщик не может ничего вспомнить.
— Давай, тащим потихоньку, — командует второй, не менее знакомый голос, и Курильщик в ужасе распахивает глаза. По-прежнему темно и тихо, только кто-то пыхтит над ухом и две пары крепких рук тащат его в неизвестном направлении.
Он вспоминает эти голоса, и от невозможности принять их за настоящие, от невозможности все взвесить и сделать внятный вывод, Курильщик позволяет тащить себя, безвольно обмякнув в чужих руках.
— Здоровый стал, — констатирует кто-то, и по его интонации никак нельзя понять, хорошо это или плохо. Но Курильщику становится стыдно за то, что он такой тяжелый.
— Не завидуй, — насмешливо произносит второй. И Курильщик, услышав его, пугается еще сильнее, предположив, что он умер или сошел с ума, потому что этот голос – голос Лорда.
Несколько минут его куда-то волокут, грубо схватив под мышки. Совершенно не стесняясь Курильщика, Лорд комментирует, какой он неповоротливый, неудобный и это у него не так, и то не эдак, а еще Курильщик узнает, что он к тому же идиот, и совершенно перестает что-либо понимать.

Второй только посмеивается и не перебивает. А тот, кого волокут, вспоминает, был ли Лорд и в Доме таким ворчуном, как сейчас?
 Курильщик делает слабую попытку вывернуться, гордо выскользнуть из их цепких пальцев, но что-то меняется -  появляется свет,  обрушиваются резкие, свежие, незнакомые запахи, а его самого сильным рывком тянут вверх и ставят на ноги.
Покачиваясь то ли от бьющих своей настырностью запахов, то ли от света, неяркого, но какого-то впечатляюще-неземного, а возможно, от того, что стоит на своих ногах, Курильщик остолбенело таращится на двух насмешливо глядящих на него мужчин. Переводит взгляд в сторону и настороженно разглядывает полянку, заросшую мелким колючим кустарником. А подняв глаза, видит покачивающиеся, будто в мареве сиреневой дымки, верхушки дальнего леса.
Он приказывает себе успокоиться и пытается сосредоточиться сначала на ухмыляющемся Лорде, который с удовлетворением разглядывает его испуганное лицо. Затем, немного помедлив, с опаской бросает взгляд на Слепого.
Кажется, они почти не изменились. Слепой по-прежнему худ и грязен, Лорд так же красив, как в их первую встречу. Только вокруг глаз Слепого заметна россыпь мелких и тонких морщинок, скулы стали  острее, а в золотые волосы Лорда, отросшие до лопаток и небрежно завязанные в хвост, вплетены несколько изумрудных прядей.

— Здравствуй, Курильщик, — торжественно произносит Лорд, не слишком любезно хлопая его по плечу. — Вот ты и добрался до изнанки…
— Я умер?
Лорд морщится.
— Нет, — отвечает Слепой, делая шаг вперед, — это мы тебя перетащили. Из Дома.
— Ты так орал «помогите», что сердце кровью обливалось, — язвительно добавляет Лорд. — Пришлось спасти, — он самодовольно хмыкает.
Курильщик всей грудью втягивает влажный терпкий воздух и выдает скороговоркой:
— Я всегда буду ходить? Почему я не стал котом? А я им стану?  А кем я стану?
— Узнаю Курильщика, — усмехается Лорд, — вопросы, вопросы.
Курильщик смущается, что-то невнятно бормоча, и замолкает.
— Ходить ты будешь всегда, — спокойно произносит Слепой, покусывая какую-то травинку, — в кого превратишься не известно, может, в кота, может, таким и останешься, — он щерится внезапной улыбкой, и Курильщик в панике отводит глаза.
— Но если заметишь какие-то изменения в себе, советую сразу кричать «помогите», — Лорд не может удержаться от колкости, но Курильщик его уже не слышит. Он делает шаг, останавливается. Делает второй. Он пока не уверен, можно ли верить старым знакомым и действительно ли он не умер, но волна дикого восторга заполняет его от макушки до пяток.  Он энергично вертит головой по сторонам, не замечая, как в траве под ногами копошатся мелкие зверьки, а почти рядом вырастает невысокое коренастое дерево с небольшим дуплом, из которого к нему с любопытством тянется маленькая когтистая лапка неведомого существа. Замерев от восторга и ужаса, Курильщик следит за приближающимися темными верхушками сумрачного Леса.

Становится жарко, и путешественник по изнанке заторможено, словно во сне, расстегивает куртку и, сняв, задумчиво стоит, стиснув ее в руках. Разматывает  шарф, и тот, жадно выдернутый из его рук, молниеносно скрывается в дупле странного дерева. Голова Курильщика кружится, сознание уплывает, возвращается, и весь он - в состоянии восхищения и смятения одновременно.
Влажные запахи далеких болот, сочных ягод, диковинных зверей, принюхивающихся к незнакомцу, смешно поводя при этом розовыми носами, — ничего этого Курильщик не видит и не чувствует. Пьяно улыбаясь в спины  идущих впереди  состайников, он осторожно делает свои первые шаги на изнанке. Походка его, вначале неуверенная, через несколько минут уже тверда и энергична. Он радостно ступает, с удовольствием пружиня подошвами теплых ботинок о зеленый мох.
Лорд со Слепым  о чем-то переговариваются, оглядываясь, ободряюще кивают ему, улыбаются, машут растопыренными ладонями, но ни о чем не спрашивают.
А Курильщик наконец отчетливо видит и стволы громадных, расписанных светящимися письменами деревьев, и преувеличенно яркую траву, и пестрые листья. Чуть замедлив шаг и задрав голову вверх, сквозь покачивающиеся верхушки сосен восторженно замечает ленивый бег разноцветных облаков.

Курильщик останавливается перевести дух. Закрыв глаза и безмятежно улыбаясь, размышляет, что здесь, в этом чудесном зачарованном лесу, он готов быть кем угодно. Котом, облаком, да хоть деревом! Фантазия художника рисует ему такое Дерево, и мужчина сконфуженно хихикает,  ощущая себя мальчишкой напроказничавшим на скучном уроке.

Он стоит, расслабившись, впитывая звуки и запахи, не замечая, как его тело покрывается плотной и шершавой древесной корой. Руки удлиняются и тянутся вверх и в стороны, а ноги превращаются в мощные корни, крепко ухватившиеся за землю. Мысли в голове становятся приятно-воздушными, а в какофонии звуков слышатся увлекательные истории. Маленькие лесные птички и зверьки делаются лучшими друзьями, а поглаживания легкого ветерка похожи на нежную ласку. Откуда-то из-под земли доносится тихая убаюкивающая песня, и полусонный Курильщик начинает покачиваться ей в такт.

Песня заканчивается, и, очнувшись и лениво приоткрыв один глаз, Курильщик щурится на какую-то мелкую пичужку, увлеченно долбящую его «плечо», точнее, бывшее плечо, а теперь -  небольшую и крепкую сосновую ветку. Несколько секунд он ничего не соображает, затем вздрагивает, пугается, хочет завопить, позвать на помощь, но распахнутый в паническом крике рот округляется широким дуплом, в которое тут же забирается неизвестный наглый зверь, тянущий за собой его длинный вязаный шарф.

Курильщик пробует сделать шаг, но корни упрямо цепляются за землю.
От невозможности что-то сделать, от глупых несбывшихся фазаньих надежд Курильщик плачет, роняя прозрачные и густые смоляные слезы, и, закрыв глаза, прощается со своей так и не начатой изнаночной жизнью.

Ветер сочувственно бормочет, скорбно вздыхая. Но неожиданно его горестные вздохи перебиваются глумливыми смешками, и Курильщик слышит Лордовское:
- Сосредоточься! Хватит лить слезы. Представь, что снова становишься человеком. Вообрази, как сбиваешь с себя кору и ветки. Спиливай с себя все. Давай уже!
Подскочив к дереву, Лорд начинает энергично дергать и сгибать новорожденные сучья и ветки, а обездвиженный и онемевший Курильщик таращится на него словно завороженный. Глазами «дерева» Лорд выглядит еще прекраснее и обворожительнее. Нежный красавец эльф. Высокий, гибкий, с тонкими чертами лица и такой притягательный, что Курильщик-дерево, не выдержав, жадно тянет к нему свои колючие зеленые лапы.

— Эй, Курильщик, — недовольно хмурится Лорд, отрываясь от работы, — контролируй себя, контролируй.
 Слепой  колотит кулаком по стволу, стряхивая  зеленые иголки с разлапистых веток себе под ноги. — Ну, давай, ты сможешь. — Он лягает Курильщика крепкой босой пяткой и снова подбадривает кулаком.

Курильщик возмущается от такого неуважения к своей древесной персоне и приходит в себя.

Крепко зажмурившись, представляет себя со стороны. Сначала — ужасается увиденному, через мгновение — восхищается свой неотразимостью,  а через секунду воображаемым топором, стиснув зубы и сурово сведя густые зеленые брови, лихо обрубает ветви и корни.

Когда невидимый топор отброшен в траву, появляется чувство легкости и свободы.
Он осторожно приоткрывает глаза. Под ногами разбросаны ветки разной длины, к скомканному  шарфу прилипли короткие темно-серые шерстинки, ноги снова ноги, руки похожи на руки.

Курильщик зол на эту шутку, сыгранную с ним изнанкой. И хотя стать снова человеком  здорово, все же он чувствует себя немного глупо.
Пока он раздумывает: «И что же теперь?» оба состайника сочувственно и молча его разглядывают. Первым заговаривает Слепой.

— Слушай, — он делает паузу, — это же Лес. Он просто играет. Шутит. Проверяет. Ну да, возможно, не совсем умно, но и не страшно.
— И смешно, — фыркает Лорд.
— Смешно? — взвивается Курильщик, молниеносно выпрямляясь. — Я был деревом, вы понимаете это?! Вы оба? И мог им остаться навечно! А вы бы и не заметили, — он замолкает, набирая побольше воздуха, и высказывает им все, что кипело и варилось в его голове многие годы. Курильщику стыдно за те вещи, что он говорит. Стыдно, что обвиняет их в том, в чем они не виноваты. Но остановиться не может. Лес затаивается.

— Да знаете ли вы, что много лет после выпуска я представлял себя здесь, с вами? Представлял, как бегаю  быстрым зверем. Как счастлив, понимая язык животных? И не говорите, что это было смешно! — возмущенно продолжает он. — Почему вам всегда смешно?! Я не мог простить Сфинкса, не понимал, почему меня не взяли? Я готов был стать «спящим» и ждать пока не перемещусь сюда полностью. И когда, наконец, я здесь, не понимая, жив я или мертв, я превращаюсь в какое-то тупое дерево  и у меня крадут вещи! — он почти кричит, но, чувствуя, что наговорил лишнего, устало и растерянно замолкает.

Курильщику хочется добавить что-то еще, но подошедший вплотную Слепой опускает руку ему на плечо и, сжав его своими  пальцами вопросительно заглядывает в глаза. Очень спокойный, почти безучастный, обманчиво чужой. А Курильщика, быстро и виновато бросившего на него взгляд, неожиданно огорошивает мысль, что Слепой уже давно стал вечным духом этого загадочного Леса, его главной и неотъемлемой частью. И исчезнет он только тогда, когда исчезнет это странное место.
Курильщик поражается своим мыслям и опускает взгляд.

— Уже жалеешь? — тихий хрипловатый голос, кажется, звучит сочувственно.
И Лес снова затихает, чтобы услышать ответ.
— Конечно, нет, — шепчет Курильщик. — Просто, — он судорожно глотает, пытаясь сдержать предательские слезы, — не верится, что я здесь. Не верится, что сбылось. — Он шмыгает носом и отворачивается.
— Но ты здесь, — ворчит Лорд, разглядывая его словно капризничающего ребенка. — И останешься здесь. А теперь хватит размусоливать и хныкать, пора идти. «Дерево, дерево», — передразнивает он Курильщика, — скажи спасибо, что не что-то другое, — он хитро улыбается, возможно, представляя Курильщика в образе какой-нибудь мерзкой твари. Слепой останавливает его фантазии, шутливо хлопнув ладонью по спине. Лорд отвечает легким толчком в бок. Слепой дергает его за отросшие волосы.
— Зато ты у нас красавчик, — дразнит он. Но в его голосе столько тепла и нежности, что Курильщик ощущает себя окончательно заброшенным и одиноким. Он пыхтит и хмурится, исподлобья поглядывая на дружескую потасовку.
— Так что теперь? — задает он мучающий его вопрос.

Оборвав шуточную борьбу парочка оборачивается, внимательно оглядывает его, смотрят со значением друг на друга, словно решая, куда же им девать этого настырного Курильщика? Такого любопытного и простодушного.
— А если ко мне? — предлагает Лорд. — Рыжая, Толстый, помнишь их?
Курильщик утвердительно кивает. Конечно, помнит. Он все помнит… Темные глаза Рыжей. Толстого в детском манеже. От этих воспоминаний очень хочется курить, и в куртке, кажется, оставались сигареты, только после всех этих манипуляций с превращениями не видно ни куртки, ни шарфа, да и уверенность с эйфорией остались там же, где отрубленные ветки.
— Эй, — негромко окликает его Слепой. — Скоро ты привыкнешь, и станет легче.
Курильщик неуверенно пожимает плечами и отворачивается.
Он не понимает, отчего его настроение изменилось. Возможно, оттого, что он неожиданно прозрел и понял, что изнанка не волшебная страна, а Лес не добрая сказка с чудесными героями? Да и есть ли герои? А имена Рыжей и Толстого дали понять, что все серьезно, по-настоящему и назад дороги нет? И почему появляется противное ощущение, что он снова чего-то не понял? А возможно, слишком многого ждал? Ждал, что, как только окажется здесь, решатся все проблемы и он заживет, словно в волшебной истории, с теми, кто увидит в нем друга? Но изнанка  и так много дала ему. А дружба? Что ж, ее нужно заслужить.
- Да. – Отвечает он на вопрос Лорда. – Идем к тебе.
 И хотя ему все еще одновременно и хорошо, и страшно, и все еще грызут сомнения, из глубины души уже робко поднимается ликование.
Лорд толкает ему в руки нашедшуюся куртку и сочувственно цокает языком. Курильщик благодарит его кивком и сует куртку под мышку, придерживая ее рукой.
Сосредоточенно и молча они спешат по узкой, едва видимой тропе.
Покидая лес, несутся по сухому выжженному полю с мертвой бурой травой. Через несколько минут, а возможно, часов, поднимаются на высокий рыжий холм и, остановившись передохнуть, разглядывают поселение у его подножия, напоминающее полузаброшенный поселок. Спускаются и уверенно шагают почти до окраины. Приближаются к покосившемуся деревянному дому с облупившейся краской и со странной, напоминающей мансарду, пристройкой на крыше и замедляют шаг.
 Лорд на секунду крепко зажмуривается, гася яркую синеву глаз и выпрямляя спину. В его волосах проклевываются мелкие зеленые листочки,  а из-под ног выпрыгивают незнакомые красочные  цветы. Слепой сосредоточен на дороге под своими босыми ногами и похож на волка, вынюхивающего добычу. А Курильщик восторгом ощущает, как на душе становится легче и веселей.
 Дом огорожен старым покосившимся забором и стоит вдали от других построек, словно хочет сбежать, словно каждый день шаг за шагом пытается влиться в манящий лес на горизонте и остаться там навсегда.
Троица подходит к дому, в раздумье останавливается у забора. Лорд нервничает, и воздух вокруг его головы тонко, по-комариному звенит, скручиваясь в едва заметные спирали. Слепой бережно вынимает из его спутанных янтарных волос сухие травинки, отряхивает плечи, спину и слегка подталкивает Лорда вперед, сам оставаясь на месте. Курильщик встает рядом.
Лорд в три прыжка преодолевает последние метры до дома и, взбежав на невысокое крыльцо, оборачивается на Слепого, вопросительно приподняв брови. Слепой, вскинув ладонь вверх, перебирает воздух своими длинными, словно щупальца, пальцами, что, должно быть, означает: «давай смелей». Курильщик, не удержавшись, нервно фыркает. Слепой не реагирует на его эмоции, и тот, глубоко вздохнув, смущенно замолкает. Понимая, что снова ведет себя как новичок. А вдруг это состояние будет преследовать его всю жизнь? Курильщику не по себе. Тем более когда по насмешливому взгляду, брошенному Слепым он понимает, что все его мысли, настроения, желания считываются почти дословно.
Он хмурится, задирая подбородок и стараясь принять независимый вид, но через секунду спохватывается, что выглядит смешно. Расслабляется, догадываясь, что его мысли и желания видны не потому, что отпечатываются у него на лице, а потому что в этом удивительном месте человек из Наружности похож на рыбку с просвечивающимися внутренностями. Монстрами изнанки  он читается как открытая книга.
— Все в порядке, — ободряет его Слепой, — но ты действительно похож на книгу. И такой крупный шрифт! — уголок рта быстро вздрагивает, должно быть означая улыбку, — не переживай, со временем все изменится.
 Со стороны дома доносится возглас, вскрик, а когда слышна звонкая оплеуха, Курильщик  смотрит на дом. Кажется, он снова все пропустил. Стоящий на крыльце Лорд растерянно держится за щеку, а сияющая Рыжая крепко обнимает его за шею.
— Теперь идем, — командует Слепой тоном человека, провернувшего стратегически важную операцию, — вперед.
Они подходят ближе и поднимаются на крыльцо к обнимающейся паре. Рыжая, прильнув к Лорду, наблюдает за ними из-за его плеча счастливыми заплаканными глазами. А из темной и прохладной глубины дома их завороженно разглядывает Толстый. Его сияющие круглые глаза похожи на спелые сочные маслины.

Курильщик чинно сидит за обеденным столом и, стараясь утихомирить рвущиеся наружу чувства, пытается в нескольких емких предложениях пересказать свою жизнь в наружности.
Слепой и Лорд слушают его вполуха, успевая переглянуться, уделить внимание небогатому обеду, приготовить и сунуть в протянутые руки Толстого несколько бутербродов. Лорд недоверчиво качает головой и закатывает глаза к потолку от слишком жалостливых интонаций Курильщика, а Слепой равнодушно и мерно двигает челюстями, улыбаясь лишь одними глазами.
Только Рыжая (такая взрослая, что Курильщик немного смущен) слушает внимательно и заинтересованно. Выспрашивает детали, просит подробностей о Сфинксе и Черном, искренне жалеет, что не видела ни одной выставки Курильщика, сочувствует, узнав о смерти его отца.

Толстый робко мнется рядом, глядя на него широко распахнутыми глазами, неловко прикасаясь то к руке, то к плечу, словно проверяя — не сон ли?
— Он рад тебе, — мягко улыбаясь, поясняет девушка, — мы все рады, — произносит она, выразительно взглянув на слушателей.
— О, мы рады. Хэй, Курильщик! — тут же реагирует Лорд, порывисто вскочив с табурета и отвешивая шутовской поклон. Толстый, глядя на него, заливисто хохочет, Слепой тянет Лорда за край рубахи, тот  опускается на сиденье снова берется за ложку. Рыжая, склонив голову, рассматривает его с задумчивым обожанием, и у Курильщика сжимается сердце. Станет ли он когда-нибудь нужным в этой маленькой стае?

 Внезапно девушка, осторожно взяв его за руку, легко пожимает пальцы. Внимательно вглядывается, улыбаясь открыто, нежно и чуть-чуть насмешливо. Совсем как девчонка из далекого прошлого. А Курильщик, проглотив колючий комок в горле и совершенно растаяв от этого простого, но так нужного сейчас жеста поддержки, волнуясь, начинает рассказывать ей, как, превратившись в дерево, он видел под своими корнями целый мир.
— Там были лабиринты нор, а в них диковинные звери. А из таинственной глубины Леса раздавался тоскливый вой, или это была песня? Она была такой завораживающе прекрасной, что от нее бежали мурашки, — Курильщик говорит и говорит, спеша и путаясь в словах, не замечая, как внимательно и серьезно вся троица смотрит на него.

А он ощущает себя домовцем, наконец-то нашедшим свою стаю.
Курильщик замолкает, погружаясь в раздумья и мечтая, что было бы здорово, если бы здесь появился Черный, а еще, желательно, несколько чистых холстов. Потому что именно сейчас он знает, что хотел бы изобразить. Громаду темного Леса, а рядом - неприметный старый дом. Огненноволосую девушку с печальными ждущими глазами, прекрасного эльфа, раздираемого вечным выбором, лесного оборотня, тоскующего по старым друзьям.
Пока он в ярких красках представляет, что еще будет на его картинах, Рыжая укладывает Толстого спать, Лорд со Слепым дружно убирают со стола, и на улице становится совсем темно.

Курильщик выходит за дверь, присаживается на деревянное, приветливо скрипнувшее под его тяжестью крыльцо, и закуривает, глядя на темные деревья, на любопытных ярких змеек, шмыгающих по земле, стенам дома и ночному беззвездному небу. Вслушивается в негромкое бормотание спящего Леса. Вдыхает влажность далеких болот, а заметив движение возле давно отцветшего куста сирени, привстает, настороженно вглядываясь в темноту, и поражается, увидев свою прекрасную синюю антилопу. Глядя на него внимательными ласковыми глазами, она словно спрашивает: «У тебя все в порядке?»
Курильщику хочется подойти, провести рукой по жесткой шерсти, услышать негромкое дружелюбное фырканье, прижаться щекой к теплой морде, обнять стройную шею, но он сдерживается.
Затушив сигарету и утвердительно кивнув головой, спокойный и счастливый, он заходит в Дом.