Фольксваген

 



                ФОЛЬКСВАГЕН



Хочется рассказать историю, связанную не только с перипетиями моей собственной жизни, но и с приметами ушедшей страны, навсегда канувшими в вечность.

Шли девяностые годы. Советского Союза уже не существовало, и повсюду происходили тектонические сдвиги и пертурбации. Вследствие одной из них немецкая компания, работавшая в Ростове-на-Дону, сворачивала дела и спешно избавлялась от имущества.

Так находившийся в её распоряжении белый «Фольксваген Пассат» — универсал, успевший повидать виды, — оказался никому не нужен. Везти его силами фирмы обратно в Германию выходило дороже остаточной стоимости машины, а растаможка и переоформление на месте требовали бесконечной бумажной волокиты: проще было сдать автомобиль под пресс.

Слух об этом дошёл до моих знакомых. Зная, что я живу во Франции, они сообразили: мне оформление в России не требовалось вовсе. Машина беспрепятственно покидала границы страны, а зарегистрировать её на своё имя я мог уже по приезде во Францию — что впоследствии и произошло.

Но сперва предстояло испытать все прелести дороги.

Из Ростова в Москву универсал перегнали по цепочке: кто-то кого-то попросил, кому-то это оказалось попутно и выгодно. Впервые я увидел машину в Москве, у своего друга Маги.

В те времена мы разбирались в механике автомобиля примерно так же, как в конструкции космического челнока. Знали лишь общие черты: самолёту положены крылья, мотор и колёса для разбега; машина отличается тем, что крыльев у неё нет. Правда, в фильмах о Фантомасе, которые весь Советский Союз знал наизусть, изобретательные французы умудрились приделать крылья и к автомобилю, благодаря чему злодей ускользал от комиссара Жюва прямо в небо. Наш «Пассат» крыльями обделён был напрочь.

Перед броском на север машину загнали в гараж. Мастера окинули её взглядом и заверили:
— Доедет.

Лишь много позже я осознал всю философскую глубину этого вердикта. В лаконичном «доедет» гаражники скромно опустили вторую половину вопроса: доедет, но какой ценой?

Впрочем, подобные нюансы мало волновали таких рыцарей дальних дорог, какими были мы с Магой. Мой водительский стаж насчитывал несколько месяцев — при особом желании из них можно было натянуть пару лет. У Маги прав не было вовсе: автомобиль в Союзе оставался предметом исключительной роскоши, поэтому водительское удостоверение большинству граждан попросту не требовалось. Прочие гражданские права имелись в избытке — ровно в том объёме, в каком они полагались каждому бывшему советскому человеку, ставшему гражданином новой России.

На дворе стояла поздняя осень. Тащиться через Восточную Европу с перспективой угодить в гололёд и заносы мне совершенно не хотелось. Я выбрал маршрут через Хельсинки: оттуда паромом до Любека, а от Травемюнде до Франции уже рукой подать — благо снег в Западной Европе в эту пору казался чем-то невероятным.

План выглядел просто: около семисот километров от Москвы до Петербурга, затем ещё полтораста до Выборга, где Мага садился на поезд, а дальше — чуть больше трёхсот километров до Хельсинки, которые я преодолевал в одиночку.

Мы тронулись в путь в полной экипировке: канистры с горючим в багажнике, бутерброды и термосы. Заправка бензином на тогдашних дорогах напоминала лотерею со скромными шансами на выигрыш, а придорожный сервис отсутствовал как класс.

Но настроение было приподнятым. Рядом сидел верный друг. У нас во многом разные темпераменты, но есть коренные вещи, которые мы чувствуем одинаково. Если бы мне потребовалось доверить кому-то в этой жизни самое сокровенное, я без колебаний доверил бы это Маге. И всё же руль я ему уступить не мог — по той простой причине, что водить он не умел.

Выехали при чистом небе. Но на полпути на нас обрушилась снежная крупа. Снег тут же таял, превращаясь в жирную коричневую жижу. Она плотным слоем ложилась на лобовое стекло, взбиваемая ветром и встречным потоком.

И тут «Пассат» преподнёс первый сюрприз: насос омывателя отказал наотрез.

Без воды щётки бессильно размазывали грязь, окончательно лишая нас обзора. Двигаться дальше вслепую было самоубийством. Несколько раз мы выскакивали на обочину, чтобы протереть стекло снегом и тряпками, но через пятьсот метров плёнка нарастала вновь. Вокруг выли моторами и резали темноту фарами встречные фуры — в снежном мареве они казались стадами разъярённых мамонтов.

Пожалуй, про мамонтов добавило моё воображение. Но обстановка действительно выглядела дикой: я уже успел привыкнуть к европейскому порядку с сухими трассами и исправными дворниками.

Впрочем, отвыкнуть окончательно я вряд ли мог. В советские годы я за рулём почти не сидел, если не считать школьных уроков автодела в Тбилиси. Нас обучали на военных водителей грузовиков. Класс был оборудован с размахом: два двигателя в разрезе, демонстрировавшие ход поршней и кулачки распредвалов, выкрашенные в нарядные белый, синий и красный цвета; плакаты по стенам и полноразмерная трансмиссия на металлических козлах. Раз в месяц мы выезжали на полигон на старом газоне. Перед переключением передачи с высшей на низшую требовалось сделать филигранную перегазовку с двойным выжимом сцепления, иначе грузовик вставал колом. Мы, мальчишки, сидели в открытом кузове и при каждом таком клевке дружно падали друг на друга, взрываясь хохотом и руганью. А пожилой инструктор нравоучительно повторял, что шофёрское дело священно: в Великую Отечественную машин подчас хватало, а вот крутить баранку под огнём было некому.

Но вернёмся на трассу к нашим реальным испытаниям.

Выход нашёл Мага. Проявив чудеса кавказской смекалки, он соорудил из подобранной палки подобие швабры, продырявил крышку пластиковой бутылки с водой и высунулся в окно. На ближайшие сто километров мой друг добровольно возложил на себя обязанности форсунки омывателя и стеклоочистителя одновременно.

Картина вышла незабываемая: левой рукой я держал руль, высматривая дорогу через узкие амбразуры, которые Мага умудрялся отмывать струёй из бутылки и взмахами палки, стараясь при этом уворачиваться от летящей из-под колёс грязи и ям в асфальте.

К счастью, ближе к Ленинградской области буря утихла, слякоть сменилась сухим полотном, а качество дороги заметно улучшилось. Чего нельзя было сказать о Маге — вернее, о его правом рукаве и плече, принявших на себя всю тяжесть борьбы со стихией.

Миновав Петербург по окружной, мы благополучно въехали в Выборг. Город встретил нас непривычной чистотой и строгой гранитной красотой. До вечернего парома из Хельсинки оставался солидный запас времени.

Мы заехали на вокзал, уточнили расписание обратных поездов на Москву, не спеша перекусили в местном кафе. Решили, что мне пора брать курс на границу, а Мага спокойно подождёт своего состава в зале ожидания. Мы обнялись, и я тронулся в путь.

Едва выехав за городскую черту на трассу Торфяновка — Ваалимаа, я обомлел. Вдоль обочины через каждые пятнадцать-двадцать метров бесконечной вереницей стояли молодые женщины. Нарядные, ярко накрашенные, в коротких куртках на пронизывающем балтийском ветру. Поток финских машин тёк навстречу непрерывно: финны ехали за дешёвым бензином и водкой, расплачиваясь наличными марками и долларами. В разорённой стране девяностых это место напоминало невероятную витрину.

Позже похожие картины появятся у каждого крупного шоссе. Моя супруга успела показать мне даже парижский Булонский лес, но выборгская трасса производила впечатление грандиозной ВДНХ капиталистического разгула.

Я понял, что не имею права оставить друга без этого зрелища.

Развернув универсал, я примчался обратно на привокзальную площадь, влетел в зал, вытащил опешившего Магу в машину — он только успел назвать меня умалишённым — и повёз его обратно на трассу. Мы медленно проехали вдоль этой пёстрой живой шеренги, изумлённо качая головами.

Опомнились мы поздно: стрелки часов неумолимо приближались к вечеру. В панике я домчал Магу обратно к перрону, едва успел втолкнуть его в тамбур отходящего поезда и рванул к финской границе.

Границу я проскочил на одном дыхании, но драгоценные минуты были потеряны. Когда запыхавшийся белый «Пассат» влетел в порт Хельсинки, аппарель была поднята, и мой паром на Любек величаво отдавал швартовы, отваливая от причала.

Следующий рейс в Германию намечался только через двое суток. Мой финский был столь же безупречен, как и английский: из обоих языков я твёрдо владел лишь фразами «гуд монинг» и «сэнк ю».

Пожилая кассирша в терминале сжалилась над моим растерянным видом и на пальцах предложила альтернативу: через пару часов отходит паром на Стокгольм. «А оттуда, — жестикулировала она, — до Германии рукой подать». Руки, правда, требовались изрядной длины, но выбора не оставалось.

Паром на Швецию ошеломил роскошью. Настоящий пятизвёздочный плавучий дворец: зеркальные лифты, ковры, сверкающие бары и рестораны. Цены внутри оказались столь же пятизвёздочными. Не зная, сколько крон и марок мне ещё потребуется на шведских дорогах и датских переправах, я держался скромно.

Весь вечер я провёл в бесплатном концертном зале, слушая местных эстрадных певцов. Они вдохновенно пели — то ли по-шведски, то ли по-фински, — а за бортом в сгущавшихся сумерках медленно таяли гранитные шхеры.

Ближе к полуночи открылась оборотная сторона скандинавского рая: весь паром был мертвецки пьян. В нейтральных водах действовала зона беспошлинной торговли, и благовоспитанные шведы с финнами отрывались за все месяцы сухого домашнего закона. Люди шатались по коридорам, дремали в креслах и лежали прямо на ковролине возле баров. Моя каюта была двухместной, но попутчик до неё так и не дошёл — видимо, пал жертвой дьюти-фри где-то на верхних палубах. До Стокгольма я доплыл в гордом одиночестве.

Утренний Стокгольм показался мне пряничным, почти игрушечным городком — скоплением медных шпилей и невысоких набережных, напоминающих декорации детского парка. Разглядывать его подробнее без жены не имело смысла, и я сразу взял курс на юг, к Хельсингборгу.

Швеция легла под колёса ровным, безупречным полотном. По обе стороны тянулись сосновые боры — но не дикие, как между Тверью и Новгородом, а словно расчерченные по линейке: одинаковые деревья, одинаковые обочины, стерильная чистота и полнейший покой.

В Хельсингборге меня ждало новое изумление. На другом берегу пролива лежала Дания, но никто даже не выходил из машин для паспортного контроля. Колонна послушно втянулась в чрево парома, двадцать минут хода — и мы уже катим по датской земле. До создания монолитного Евросоюза оставалось время, но скандинавы давно жили в едином пространстве без шлагбаумов и барьеров, сохраняя лишь собственные кроны.

Дания промелькнула насквозь. Копенгаген после Москвы и Парижа показался уютным, милым, но почти провинциальным городком.

Германские автобаны встретили привычным гулом и скоростью. Дорога домой стала понятной и гладкой. Омыватель я починил уже позже, но через всю Скандинавию и Германию верный немецкий мотор пронёс меня безукоризненно — хотя и без неоценимой помощи моего друга, «дворника Маги».

Так начался французский этап биографии ростовского беглеца.

В нашем нормандском городке О («Eu») «Пассат» получил французские номера и честно отслужил мне много лет, не требуя ничего, кроме бензина и заботы. Когда пришла пора сменить автомобиль, я не смог отправить его на слом: машина была живой историей.

Он перешёл к Мелани — дочери наших близких друзей, Катрин и Кристиана. Мелани училась в Руане и каждый день колесила на нём по старинным нормандским улочкам. Там, в нормандской столице, на берегу Сены, верный универсал в конце концов и завершил свой земной путь, выработав ресурс до последнего винтика.

Удивительная география одной машины: родившись в Германии, отправиться в Ростов-на-Дону, чтобы в эпоху великого слома проделать грандиозный обратный путь — через Москву, Петербург, карельские скалы Выборга, финские шхеры, Стокгольм, датские проливы и наш тихий нормандский О — и упокоиться на покое в Руане.

Добрая память надежному железу и тем бесценным дням нашей молодости, которые он навсегда сохранил в нашей памяти.



Т.Д.