Разговор у могилы друга

                Чем лучше начинаешь жить,
                тем меньше пишется;
                чем больше есть что сказать,
                тем меньше хочется говорить.
                Житейская мудрость

 
 После дождя на старой улочке пахло мокрым асфальтом и кофе. Кофе — из окна подвальной кухни, асфальтом — отовсюду. Город никогда не отличался аккуратностью в распределении ароматов.

 За кладбищенской оградой было тихо. Между двумя надгробиями лежала узкая полоска солнца. Ветер шевелил листья и что-то рассказывал — подробно, с отступлениями, совершенно не заботясь о том, слушают ли его.

 Евгений Петров остановился у могилы, снял фуражку. Подержал её перед собой, словно забыл, для чего она ему прежде служила, затем положил на скамью.

— Здравствуй, Илья. Принёс тебе розы. Красные. Какие ты любил, не помню. Кажется, нам тогда нравились все, которые не надо было покупать.

 Он поправил букет.

— Я знаю, тебя здесь нет. Но здесь легче с тобой разговаривать. Что-то вроде телефонной будки. Только никто не стучит: «Гражданин, вы уже наговорили на три чужие жизни».

 Петров закрыл глаза.

— Ты меня слышишь?

— Женя, не кричи. У нас тут и без тебя один товарищ третий день объясняет родственникам, где спрятал сберкнижку.

Голос возник чуть выше сердца — там, где при хорошей новости становится тепло, а при плохой почему-то тесно.

Петров улыбнулся.

— Значит, связь есть.

— Связь была всегда. Это ты всё проверяешь аппарат. За розы спасибо. В следующий раз представь их мысленно.

— Чтобы не тратиться?

— Чтобы ты наконец подарил мне цветы, а не отчёт о посещении цветочного магазина.

Петров сел. На скамье осталось сухое место — как будто кто-то придержал его заранее.

Некоторое время они молчали.

— Ну? — спросил Ильф.

— Что «ну»?

— Ты пришёл с таким лицом, будто у тебя мысль. Или квартплата. Рассказывай.

— Я всё думаю: чем лучше человек живёт, тем меньше ему пишется.

— Это ты о себе или уже предлагаешь отменить писателям отопление?

— Я серьёзно.

— Поэтому я и уточняю. Самые неприятные мероприятия обычно начинаются серьёзно.

Петров провёл пальцем по мокрому краю скамьи.

— Когда плохо, слова сами лезут. Хочется объяснить, пожаловаться, кого-то высмеять. А бывает хороший день: дома спокойно, человек рядом, чай горячий. И ты сидишь, смотришь, как свет падает на скатерть. Зачем писать? Всё уже есть.

— А ты не пиши.

Петров открыл глаза.

— Вот так просто?

— Женя, ты же не паровоз. Тебе необязательно дымить, чтобы быть человеком.

За оградой звякнул трамвай. Ветер перевернул листок, прилипший к дорожке, но тот снова лёг той же стороной.

— Боюсь разучиться, — признался Петров.

— Смотреть?

— Писать.

— Смотреть труднее. Писать ты иногда умел даже тогда, когда смотреть ленился.

— Спасибо.

— Пожалуйста. Ты ведь именно за этим пришёл — чтобы покойник-рукомойник, омыл твою душу, сказав тебе  ароматно-приятное?

Петров тихо засмеялся.

— Помнишь, как легко у нас получались смешные люди? Стоило заметить нос, брюки, привычку — и человек уже на странице. А дальше иной раз не шло.

— Потому что у него, кроме брюк, была жизнь. А мы не всегда успевали познакомиться.

— Карикатура проще?

— Конечно. Она не просит посидеть с ней до утра.

По дорожке приближалась женщина с лейкой. У могилы неподалёку она остановилась и сердито сказала:

— Ну что ты опять зарос?

Поставила лейку, опустилась на корточки и начала выдёргивать траву.

Петров невольно посмотрел в её сторону.

— На меня не глядите, — сказала она, не поднимая головы. — Я не сумасшедшая. Я с мужем разговариваю.

— Я тоже с другом.

— Ну и разговаривайте. Только скамью потом не забудьте вытереть. Люди садятся.

Она вынула из сумки тряпку и протянула ему.

Петров принял её с неожиданной робостью.

— Спасибо.

— Пожалуйста. А то все сюда с чувствами. Хоть бы один с тряпкой.

Она вернулась к траве.

— Вот, — сказал Ильф.

— Что?

— Ты уже приготовился её записать.

Петров действительно держал руку возле кармана, где лежала записная книжка.

— Хорошая реплика.

— Очень. Только не торопись превращать её в реплику.

Женщина достала из сумки два помидора. Один положила у памятника, другой начала есть, слегка присаливая из бумажного свёртка.

— Он любил, — пояснила она, заметив взгляд Петрова. — Всё говорил: в городе помидоры не те. Как будто он сам из огорода.

Она жевала медленно. Потом стряхнула соль с пальцев и долго поправляла перекосившуюся фотографию.

Петров отвёл глаза.

— Понял, — сказал он.

— Не уверен, — ответил Ильф. — Но начало хорошее.

Солнце вышло из-за облака. На мокром камне проступили мелкие светлые точки.

— Значит, надо писать меньше?

— Может быть. Но не делай из этого достижение. Некоторые всю жизнь пишут мало и прекрасно обходятся без глубины.

— А если есть что сказать, но не хочется?

— Посиди рядом с тем, кому хотел сказать. Вдруг ему сейчас нужнее, чтобы ты подержал лестницу.

Петров посмотрел на розы. Один стебель выскользнул из букета, и цветок лежал головкой в воде. Он поднял его и осторожно устроил между остальными.

— Мне не хватает тебя, — произнёс он.

Ответ пришёл не сразу.

— Я знаю, Женя.

Больше ничего не прозвучало. Петров ждал, но на этот раз Ильф не добавил шутки.

Женщина собрала вещи и подошла за тряпкой.

— Хороший был друг?

— Хороший.

— Тогда что вы такой виноватый?

Он не нашёлся что ответить.

— Мой тоже хороший был, — сказала она. — Только вещи разбрасывал. Теперь, конечно, все рассказывают, какой замечательный человек. А носки за ним никто из них не собирал.

Она спрятала тряпку в сумку.

— Вы домой идите. После дождя опять похолодает.

Петров встал, надел фуражку.

— Я ещё приду, Илья.

— Приходи. Только не оставляй для меня все хорошие разговоры.Мне достаточно небольшой булочки-рассказа, только с изюмом, искрометным юмором.

У калитки он достал записную книжку. Постоял, держа её раскрытой, потом записал:

«Купить домой помидоров».

Подумал и добавил:

«Узнать, какие цветы она любит».

На улице уже пахло свежим хлебом. Ветер догнал Петрова, потрепал его поредевшие волосы с легким напылением седины и затих.

На этот раз его дослушали.По крайней мере, он так подумал...