Верещага-16. Родные люди

Две недели они гостили у дяди Соловы. И чем дольше Дина находилась в этом доме, тем яснее становилось: дядя Солова — не просто хозяин оврага и лесных троп, а матерый бандитский пахан, державший в кулаке всю округу. Не проходило практически ни дня, чтобы не являлись его людишки с добычей. То ограбили караван, шедший с солью по старой дороге, то обнесли лавку в каком-то из городков, где купец слишком громко хвастался прибылью, то просто пощипали неосторожных зажиточных путников, что сворачивали с большой дороги на узкие тропы, думая, будто так безопаснее.

Дина смотрела на всё это и удивлялась: в одном доме уживались и строгий порядок, и эта дикая, хищная вольница. Люди Соловы не хвастались добычей — они приносили её и выкладывали на длинный стол в сенях, а Солова, чуть прищурившись, кивал или коротко бросал пару слов, после чего добро исчезало в погребах, амбарах и тайниках. А наутро эти же люди получали новые задания и снова уходили в лес, в степи, на дороги — и всё повторялось.

Лута поправлялся быстро стараниями местного травника, сурового старика с руками, похожими на корни старого дуба. Рана стягивалась, сила возвращалась, а взгляд Луты снова становился острым, цепким, будто он уже мысленно шёл по следу.

Вскоре они были готовы отправиться в путь. Дина собрала свой скудный скарб, проверила, крепко ли держится на шее серебряный перстень с птицей, и почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло: пора.

— Я сопровожу вас до Голендухи, — сказал дядя Солова, стоя в дверях и глядя, как Лута пробует шагнуть без опоры. — А не то вы опять во что-нибудь влипнете.

— Ты думаешь, я шучу? — добавил он, когда Лута хотел было возразить, что они справятся сами.

— Тут тропы не просто кривые, они ещё и злые. И если кто-то хочет, чтобы вы не дошли, он это сделает, а вы и не заметите, пока не станет поздно.

Лута помолчал, потом коротко кивнул:

— Спасибо. Лишняя пара глаз не помешает.

Солова хлопнул ладонью по косяку, будто скрепляя этим жестом их договор, и велел собирать небольшой караван: три телеги, нагруженные припасами, оружием и тёплыми плащами, да десяток конных — крепких, молчаливых, привыкших не задавать вопросов и делать своё дело.

Спустя ещё день они двинулись в путь. Утро выдалось серым, но без дождя; туман стелился по оврагам, цеплялся за кусты и медленно отступал перед копытами лошадей и колёсами телег. Солова ехал впереди, уверенно; по всему ощущалось — он тут хозяин.

Дина держалась рядом с Лутой — с утра он уже сидел в седле, а после обеда всё же перебирался в телегу. Она ловила себя на мысли, что теперь, когда рядом столько людей, ей спокойнее, но в то же время тревожнее: большой отряд заметнее.

— Не гляди так, будто ждёшь беды за каждым кустом, — тихо сказал Лута, заметив её взгляд. — Беда приходит не оттуда, откуда смотришь.

Дина чуть улыбнулась, но улыбка вышла нервной.

— Просто мне кажется, что чем ближе мы к Голендухе, тем сильнее кто-то этого не хочет.

Лута покосился на неё, потом на Солову, который в этот момент отдавал короткий приказ одному из всадников, и снова повернулся к Дине.

— Может, и так, — спокойно проговорил он. — Но мы идём не тайком. Мы идём открыто. А это тоже оружие.

Они ехали весь день, делая короткие привалы, чтобы напоить лошадей и дать людям передохнуть. К вечеру туман рассеялся, небо очистилось, и над лесом повисли первые звёзды. Костры развели небольшие, аккуратные. Солова подошёл к огню, сел на корточки, поворошил угли палкой и посмотрел на Луту и Дину.

— Завтра к полудню будем у развилки, откуда до земель Голендухи рукой подать, — сказал он.

Ночь опустилась на лагерь, укутала его тишиной, которую нарушали только треск веток в костре да редкий оклик дозорного.

Дина легла на жёсткое одеяло, подложила руку под голову и долго смотрела на звёзды, думая о том, что впереди их ждёт не просто встреча, а новый поворот пути. И каким бы он ни был, теперь они шли к нему не в одиночку.

***

Лутарий стоял у стены, чуть в стороне от общего веселья, и смотрел на возмужавшего Степана. Как сильно он изменился — из неуверенного мальчонки, который вздрагивал от каждого шороха в лесу, вырос в высокого, статного мужчину. Плечи стали шире, движения — собраннее, в осанке появилась та спокойная твёрдость, которая даётся не годами, а пройденными дорогами. Он прекрасно владел и мечом — рука знала вес клинка, а шаг не сбивался даже в самой плотной схватке, — и родовой силой: не кичился ею, не тянул её наружу без нужды, но и не прятал, будто стыдился.

Лутарий перевёл взгляд на них с Мирой и улыбнулся про себя. Какая прекрасная пара, и так подходят друг другу! В них не было показной страсти, зато хватало той тихой уверенности, когда два человека знают: рядом — свой. Мира смотрела на Степана так, будто в его глазах видела все дороги, по которым он прошёл, и всё равно хотела идти с ним дальше.

Сегодня они праздновали своё сочетание браком. Не пышно, малой компанией: они сами да несколько родственников Миры — немолодые, степенные люди, говорившие негромко, но весомо, так, что каждое слово ложилось в память.

Тянули, конечно, до последнего: всё время были в пути, в дороге, вдали от её родных, и потому торжество откладывали, пока не стало ясно — дальше тянуть нельзя. И теперь это чувствовалось в самом воздухе праздника: не в спешке, а в том, как все старались сделать этот вечер тёплым и настоящим.

Живот у сегодняшней невесты был уже вполне заметен — приличен, как говорили в деревне, без лишних слов, с уважением к тому, что растёт. Мира не пряталась, не куталась в плащи, а шла среди гостей спокойно, будто сама эта округлость была частью её силы, её права быть хозяйкой своей судьбы.

Небольшой сельский трактир пах свежим хлебом, тёплым деревом и дымом из печи. На столах стояли простые блюда — горячий суп, пироги с капустой и грибами, соленья, мёд в глиняных крынках. Свечи горели ровно, отбрасывая мягкие тени, и в этом свете даже старые лица казались моложе, а тревоги — дальше.

Гости тянули тосты не ради слов, а ради смысла: желали, чтобы дорога была ровной, чтобы дом стоял крепко, чтобы ребёнок рос в мире, где ему не придётся бежать и прятаться. И в каждом таком пожелании Лутарий слышал не просто вежливость, а искреннее желание добра — редкое и оттого особенно ценное.

Под самый конец торжества, когда уже начали убирать со столов, а кто-то тихо заиграл на свирели, в трактир заскочил гонец. Он был взмыленный, будто гнал коня без передышки, и, едва переступив порог, огляделся, выцепил взглядом Степана и подошёл, не теряя времени.

— Письмо для Степана, — выдохнул он, протягивая свёрнутый пергамент, перетянутый тонкой бечёвкой. — Лично в руки. От князя Викентия.

Степан взял письмо не спеша, будто уже знал: внутри — не добрые вести, а проверка. Он не стал ломать печать сразу, только повертел в пальцах, чувствуя, как воск чуть крошится от тепла. Мира подошла ближе, встала рядом, не спрашивая, не торопя, просто давая ему свою тишину. Лутарий сделал шаг вперёд, не вмешиваясь, но готовый, если понадобится, стать между Степаном и тем, что написано в письме.

Степан сломал печать, развернул пергамент и пробежал глазами по строкам. Лицо его не изменилось, но в глазах мелькнуло что-то — не удивление, а холодная настороженность.

«Я невиновен в смерти твоих родителей, — было написано ровным, уверенным почерком, будто каждое слово взвешивали на точных весах. — Это была нелепая случайность, злая судьба, но не моя воля. Пора бы и помириться, всё же родные люди.

«Если ты не против, кивни — и я сам загляну на торжество, так как нахожусь неподалёку».

Степан дочитал, медленно сложил письмо и поднял глаза. Сначала на Миру — будто искал в её взгляде ответ, которого не было на пергаменте. Потом на Лутария.

— Он здесь, — тихо сказал Степан, не повышая голоса, но так, что все, кто был рядом, замерли. — Неподалёку. И хочет прийти. Как будто это обычное дело — заглянуть на свадьбу к человеку, чьи родители погибли по его воле. Или по воле его людей.

Мира положила ладонь ему на плечо — не для того, чтобы успокоить, а чтобы он почувствовал: она не отпустит его одного ни в словах, ни в поступках.

Лутарий шагнул ближе, взял письмо из рук Степана и повертел его, будто мог прочесть между строк то, что князь не решился написать.

«Родные люди», — хмыкнул он, и в этом хмыке не было веселья. — Он думает, что слово может стереть годы бега, стереть страх, стереть память о том, как ломали чужие судьбы. Но слово — это только слово.

Степан кивнул — не от согласия, а скорее от усталости спорить, от желания просто закрыть эту дверь и вернуться к своим. И спустя примерно час князь Викентий пожаловал в трактир. Вошёл будто старый знакомый, которого все долго ждали.

Он поздравил — громко, торжественно, так, что даже скрипучие балки над головой будто вздрогнули от важности слов. Прослезился, не стыдясь слёз, будто они должны были смыть всё, что было раньше. Потом распил со Степаном бутыль отменного вина — дорогого, пряного, с тяжёлым ароматом специй, которое, казалось, само по себе должно было примирить врагов. А после, извинившись, отбыл, не задержавшись ни на минуту дольше, чем нужно. Но, уходя, не забыл зазвать в гости: «Приезжай, когда будешь готов. Дом мой всегда открыт для родных».

Гости ещё сидели, доедали остывшие пироги, тихо переговаривались, будто боялись спугнуть хрупкое спокойствие, наступившее после ухода князя.

Лутарий стоял у окна, смотрел на темнеющую улицу и думал о том, как странно устроена власть: она приходит без стука, садится за стол, пьёт вино и уходит, оставляя после себя не благодарность, а тяжесть.

А ночью, спустя несколько часов, Степану стало плохо. Сначала он просто побледнел, будто из него разом ушла вся кровь, потом схватился за грудь, словно что-то сжало её изнутри. Изо рта пошли клочья белой пены, горькой, тягучей, пахнущей чем-то чужим, нездешним. Он попытался что-то сказать, но слова не сложились, только хрип вырвался из горла. И через несколько мгновений он преставился — тихо, без крика, будто просто отпустил эту жизнь, поняв, что держаться больше не за что.

Мира упала на колени рядом с ним, прижала его голову к себе, шептала что-то, чего никто не мог разобрать, будто пыталась вернуть его одним только голосом. Но он уже не слышал.

Похоронили быстро — на рассвете, на маленьком погосте за деревней, под старым вязом, чьи корни сплетались с землёй, как старые обиды.

— Отравили! — крикнул Лутарий, и голос его прозвучал не как догадка, а как приговор, высеченный на камне. Он стоял над свежей насыпью, сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, и смотрел не на могилу, а куда-то дальше, туда, где, как он знал, скрывалась правда.

Он помчался искать князя, а перед этим наказал Мире остаться с родственниками, спрятать себя и ребёнка, не выходить на дороги, не верить ничьим обещаниям. «Я вернусь, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Или приведу тех, кто ответит».

Добился ли Лутарий своей цели — неизвестно. Дороги были длинными, следы заметались быстро, а власть князя простиралась далеко, прячась за чужими лицами и чужими приказами. Кто-то видел, как Лутарий расспрашивал трактирщиков на тракте, кто-то шептал, что его видели у ворот княжеского двора, но дальше слухи обрывались, растворялись в шуме городов и шелесте лесов.

А вот Миру пытались похитить. Люди князя пришли тихо, без факелов, без криков. Они напали стремительно, выныривая из темноты, как тени, и в этом стремительном нападении погибли все родственники Миры. Ей чудом удалось выскользнуть. Она знала эти леса, эти тропы, эти овраги — не по рассказам, а по царапинам на руках, по холоду росы на босых ногах. Она ушла в темноту, не оглядываясь, потому что знала: если оглянешься — остановишься, а остановиться сейчас значило умереть.